Серия «[Валерьян Сергеевич Тихомиров]»

И вот однажды, товарищи, проводя плановую ревизию, обнаружил я недостачу. Пропал ящик. Не простой ящик - тарный, добротный, из хорошей сосновой доски, каких тогда уже недоставало. По документам ящик числится, а в наличии его нет. Иной на моём месте махнул бы рукою: подумаешь, ящик. Но не таков Валерьян Тихомиров. Для меня недостача - это пятно на чести, а честь, как известно, дороже сосновой доски.

Я приступил к расследованию с той же дотошностью, с какой подходил ко всякому вверенному делу. Опросил грузчиков - грузчики не ведают. Опросил сторожа - сторож спал, но клянётся, что честно. Поднял накладные за месяц, сверил подписи, сличил печати. Трое суток, товарищи, я не смыкал глаз над этой загадкой, питаясь одним лишь чувством долга да принесёнными из дому бутербродами.

И что же вы думаете? На четвёртые сутки истина открылась. Ящик обнаружился в кабинете самого директора базы, товарища Пронькина, - в оном ящике директор держал рассаду для личной дачи. Каково, а?

Я, разумеется, тотчас составил докладную. По всей форме, с указанием инвентарного номера и обстоятельств обнаружения. И положил директору на стол.

Товарищ Пронькин прочитал. Долго молчал, глядя на меня как-то особенно. А потом произнёс слова, которые я запомнил на всю жизнь:

- Тихомиров. Ну ты и кадр.

И, знаете, было в его голосе такое, чего словами не передать. Уважение, надо полагать. Ибо не всякий подчинённый способен вернуть на место казённый ящик, невзирая на чины и лица. Рассаду директор, впрочем, попросил не трогать до выходных, и я, как человек не бездушный, пошёл навстречу. Ящик же был возвращён на склад и оприходован в тот же день.

С той поры, товарищи, ко мне на базе относились по-особому. Иные, завидев меня, даже переходили на другую сторону двора - не иначе, из чувства неловкости за собственную нерадивость. А директор с тех пор запирал кабинет на ключ, оберегая, должно быть, вверенное ему имущество по моему же благому примеру.

Вот так, дорогие мои. Мелочей не бывает. Есть долг - и есть те, кто его исполняет.

А ящик тот, к слову, служит на базе и поныне. Если, конечно, нынешние не пустили его на растопку. С них, при их бесхозяйственности, станется.

Работы, скажу честно, было немного. Утром выдашь смене спецовки, примешь под вечер ветошь - а меж тем целый день тишина, пыль да ведомости. Иной бы на моём месте затосковал. Иной бы, чего греха таить, и запил. Но я в этой благословенной тишине - писал. Да, именно там, между стеллажами с рукавицами номер два, во мне и родился писатель. Не мне судить о масштабе дарования, пусть рассудит благодарный читатель, - но сорок лет тишины, товарищи, даром не проходят.

И вот - тот самый день. День, который я по сей день по праву считаю вершиной трудового пути. Мне вручили Почётную Грамоту.

Не всякому дано это понять. Молодой человек нынче гонится за длинным рублём, за машиною, за заграницей, - и того не разумеет, что бумага, подписанная от руки, переживёт и рубль, и машину. Грамоту вручали в актовом зале, при всём коллективе. Пусть награждали в тот день, если быть совсем точным, сорок два человека, и меня в общем списке под номером тридцать первым, - но разве в номере суть? Формулировка была высокая: «за многолетний добросовестный труд». Правда, ровно такая же стояла и у прочих сорока одного, - но, видно, иначе высокое и не выразишь: на то оно и высокое, что для всех одно.

Вручал товарищ Пронькин по линии месткома. Микрофон, к прискорбию, фонил, и половину моей фамилии зал не расслышал, отчего вышло некое смешное созвучие, и по рядам прокатился добрый, одобрительный смех. Я, признаться, был растроган: приятно, когда твою награду встречают так тепло, с таким оживлением. Молодой Витёк из третьего цеха даже прыснул в кулак и утирал глаза - до того, стало быть, проняло парня. А рамку, к слову, я приобрёл заранее и за собственный счёт: не ждать же, покуда государство расщедрится на багет. Мелочь, а приятно: сам себя, можно сказать, и обрамил.

После торжественной части был скромный фуршет, и тут я не могу умолчать о вопиющем. Холодец нарезали неровно. Одному - кус, другому - стружку. Я после написал по сему поводу обстоятельную заметку в стенгазету, на полторы страницы, с конкретными предложениями по упорядочению нарезки. Заметку, к слову, так и не повесили - сказали, места нет. Места, товарищи, всегда довольно для пустого и никогда - для важного. Но это уже тема отдельного рассказа, и я к ней ещё непременно вернусь.

Бывают, не скрою, минуты. Сядешь вечером, грамота на стене, за окном темно, - и вдруг наваливается. Устаёшь, товарищи, быть примером. Быть правильным - это работа потяжелее кладовой, и отпусков по ней не дают. Иной раз и подумаешь: а может, зря ты так, Валерьян Сергеевич, всю жизнь по струночке? Может, надо было хоть единый разок - да не по струночке?

Но нет. Раскисать нам не к лицу. Утро вечера мудренее, а слабость - она для тех, у кого нет Почётной Грамоты.

Писал я всю жизнь в стол. Показывать стеснялся - всё думал, не дорос. А нынче, на пенсии, попалась мне в одном канале реклама: дескать, публикуйте свои произведения, читатель ждёт. Я, не будь дурак, тут же и щёлкнул. Разобрался сам, без всякой посторонней помощи, - не так, значит, и стар, как некоторым мечтается. Сайт, правда, оказался с чудным названием и нравами вольными, - ну да ничего, где наша не пропадала. Пусть люди читают. Рассказов у меня в столе - на десять лет вперёд, и все обстоятельные, все поучительные.

А Грамота и по сей день висит над столом. Гляну на неё - и понимаю: жизнь прожита не зря. И вам, товарищи, того же от души желаю. Живите правильно. Оно хоть и тяжело, а больше, поверьте старику, и гордиться-то нечем.