Марина изящно улыбнулась, поправляя безупречно уложенную прядь волос:

— Да, Сергей мне говорил. Он, кстати, сегодня в самый разгар дня сам сорвался, поехал в отдел кадров НИИ, чтобы лично всё проконтролировать. Привёз эту твою отличницу, помог документы оформить, трудовую книжку ей какую-то серо-зелёную в киоске покупал... Радеет за науку, как всегда.

Маргарита Семёновна замерла с бокалом в руке. Её цепкий, намётанный взгляд завкафа мгновенно связал эту деталь с прошлыми событиями. Перед глазами снова встал раскаленный мартовский день на кафедре, подступающие слёзы Журавлёвой и ядовитое, ехидное напутствие Петра Алексеевича. Слишком много личной, нетипичной суеты было вокруг этой студентки со стороны всегда холодного и сдержанного Сергея.

Марго поставила бокал на стол, чуть подалась вперёд и, понизив голос, серьёзно посмотрела на подругу:

— Слушай, Мариш... А тебе не кажется, что Серёжа как-то чересчур сильно опекает эту девочку? Носится с ней, из НИИ не вылезает, телефон её мне не дал, сам вызвался возить... Ты присмотрись к нему. Экспедиция у вашего НИИ долгая, закрытая. Мужчина он видный, а девчонка молодая, будет там на раскопках постоянно крутиться. Мало ли какие там у него мотивы.

Марина удивлённо приподняла брови. Она снисходительно улыбнулась и изящно отмахнулась от подруги, словно та сморозила очевидную глупость. В её взгляде не было ни капли тревоги — только абсолютная уверенность элитарной городской женщины.

— Марго, ну ты с ума сошла, что ли? — Марина сделала глоток вина и качнула головой, всё ещё мягко улыбаясь. — Какие мотивы? Я сегодня сама в отдел кадров заходила, видела я твою эту Журавлёву. Мышь деревенская! Скромная блузка, простая юбка, туфельки эти провинциальные... Да она глаз от пола поднять не смела, когда я вошла, зажалась вся. Ты Серёжу девятнадцать лет знаешь, он из интеллигентной профессорской династии, у него вкус безупречный. Стал бы он на такую блёклую заучку заглядываться. Он просто, Марго, тебе помогает отчёт перед министерством закрыть, да и девчонке талантливой, как руководитель, путёвку в жизнь даёт. Не выдумывай глупостей.

Маргарита Семёновна посмотрела на красивое, спокойное лицо подруги, на её дорогую одежду и эту железобетонную веру в свой брак. Марго вздохнула и послушно перевела разговор на другую тему.

Они просидели в кафе ещё около часа, смеясь и обсуждая общих знакомых. Марина казалась всё такой же беспечной, и тема Журавлёвой больше не поднималась. Но слова Марго, которые вначале показались ей чистой нелепицей, не исчезли бесследно. Они легли на самое дно сознания крошечным, едва заметным крючком. И когда вечер закончился, а Марина села в машину к мужу, она поймала себя на том, что впервые за много лет посмотрела на Сергея чуть иначе — внимательно и оценивающе.

В их просторном кабинете стояла уютная вечерняя тишина. Сергей сидел за своим массивным дубовым столом. Они совсем недавно вернулись домой: Сергей, как и обещал, забрал жену из ресторана, и теперь Марина уже успела переодеться в домашнее.

Тускло светилась лампа под зелёным абажуром, а на экране открытого ноутбука был запущен сайт московского специализированного дилера, поставлявшего в страну профессиональное импортное снаряжение. Сергей внимательно просматривал вкладку с кованым инструментом, который числился в наличии на столичном складе. В его ушах всё ещё звенел отчаянный, выстраданный шёпот Насти из машины: «Да я рядом с ней просто моль серая! Она такая красивая!». Сердце болезненно сжималось от глухого ожесточения и желания доказать этой упрямой девочке, как сильно она ошибается. Он хотел подарить ей то, что заставит её почувствовать себя на этом раскопе нужной и важной.

Марина бесшумно вошла в комнату. Она уже сняла макияж, распустила волосы и накинула шёлковый домашний кардиган. Мягко подойдя к мужу со спины, она заглянула через плечо на яркий монитор, где как раз медленно поворачивалось трёхмерное изображение профессиональной американской кельмы Marshalltown в комплекте со скальпелями. Тот самый «крючок», оставленный Марго в кафе, заставил её всмотреться в экран чуть внимательнее, чем обычно.

— Серёж, а это зачем ты смотришь? — удивлённо спросила она, слегка коснувшись его плеча. — В интернете что-то изучаешь? У тебя же вроде бы полный полевой комплект собран. Сергей не вздрогнул, но его пальцы на мышке на секунду замерли. Он спокойно прокрутил страницу чуть ниже и ответил ровным, обыденным тоном:

— Да у меня на старой кельме крепление у черенка разболталось, металл уже пошёл микротрещинами. Боюсь, в этой экспедиции в самый ответственный момент лопнет.

— Так отдай ребятам в ремонтную лабораторию НИИ, — пожала плечами Марина, наматывая на палец прядь волос. — Михалыч там всё что угодно заварит и укрепит, он же мастер на все руки.

— Нет, Мариш, не надо, он своё отслужил, старый совсем, — Сергей закрыл вкладку и повернулся к жене, гася её малейшее любопытство спокойным взглядом. — Лучше возьму один раз хорошую, кованую, её на десять лет полевого сезона хватит. Договорился с ребятами из Москвы, оформлю экспресс-доставку курьером, за два дня как раз привезут. Заодно... может, тебе тоже что-то обновить нужно по твоему сектору? Посмотри, пока я на связи.

Марина снисходительно улыбнулась. Эта будничная щедрость мужа и его готовность тратить деньги на неё окончательно усыпили её бдительность.

— Нет, мне ничего не нужно, у меня все планшеты и линейки в идеальном состоянии. Покупай себе, раз старая сломалась. Ладно, я пойду ложиться, устала сегодня. Ты скоро?

— Да, сейчас иду, — кивнул он.

Она развернулась и пошла в спальню, полностью успокоенная простыми словами своего мужа. Крючок подозрения, заброшенный Марго, на время сорвался.

А Сергей ещё несколько минут сидел в полумраке кабинета, глядя на закрытый сайт, и его сердце глухо стучало в груди. Он знал, что этот безупречный кованый инструмент приедет курьерской службой через пару дней, и предназначен он вовсе не для его рук.

— Вы как-то притихли, Настасья. Что случилось? — негромко спросил он, сворачивая на тихую, тенистую улицу.

— Ничего, — отрезала она, даже не повернув головы.

— Я же вижу, что это не так. — Сергей Степанович чуть сбавил скорость. — Сейчас вы ведёте себя как классическая женщина: обиделись, замолчали и ждёте, пока мужчина сам догадается, в чём дело.

— Я в такие игры не играю, — хлёстко бросила Настасья, упрямо глядя на мелькающие за окном деревья.

— Я знаю, вы всегда говорите всё прямо, но сейчас молчите, — в его голосе проскользнула глухая, болезненная нота. — Я вас чем-то обидел?

Настасья резко развернулась к нему. Накопившийся за два месяца страх, обида и этот невыносимый капкан, в который её только что окончательно замуровали, прорвали плотину. Слёзы на мгновение обожгли глаза.

— Вы... вы обманывали меня! Ваши слова там, в лагере, и на зачёте — это всё ложь! — выкрикнула она ему прямо в спину. — Вы просто играли со мной и сейчас продолжаете это делать!

Сергей Степанович от неожиданности чуть не упустил руль. Машину слегка повело, но он мгновенно выровнял колёса, тяжело дыша.

— Настасья, я не знаю, что заставило вас так думать, но это не так! — его голос тоже набрал силу, маска профессора окончательно слетела. — Давайте я сейчас где-нибудь припаркуюсь, и мы поговорим. Мне неудобно за рулём говорить о нас с вами, это сильно отвлекает от дороги.

— Да не о чем нам разговаривать! — крикнула она в ответ, отворачиваясь.

Сергей Степанович увидел впереди свободный карман у обочины, резко выкрутил руль, заехал в него и заглушил машину. На мгновение звенящая тишина обрушилась на двоих. Они оба сидели, погружённые в собственные мысли: она — сзади, упрямо глядя в боковое стекло, он — на водительском кресле, уставившись на приборную панель. За стёклами лениво шумел майский город, а в нагретом салоне было слышно только их прерывистое, тяжёлое дыхание.

Сергей первым прервал это удушающее молчание. Он решительно открыл свою дверь, вышел из машины и тут же сел на заднее сиденье — прямо за водительским креслом. Настасья даже повернуться не успела, как дверь захлопнулась, и он оказался в её пространстве, зажав её в угол заднего дивана своим внезапным присутствием.

Повернувшись к ней всем корпусом, Сергей внимательно всмотрелся в её раскрасневшееся лицо:

— Настасья, я не хочу, чтобы между нами было недопонимание, поэтому считаю, что нужно прояснить ситуацию а не замалчивать её! Я не знаю, что сделал, чтобы в одночасье вы начали считать меня лжецом. Хотя догадываюсь, что это связано с моей женой, так?

Настасья посмотрела на него; её лицо горело, а в глазах стояла чистая, выстраданная женская боль.

— Да если бы я раньше видела вашу жену, я бы не поверила ни единому вашему слову! — её голос сорвался на тихий, отчаянный шёпот. — Она... она такая красивая! Да я рядом с ней просто моль серая!

Сергей Степанович замер. Он смотрел на её раскрасневшееся лицо, на растрёпанные весенним ветром пряди волос, и у него внутри всё сжалось от пронзительной, невыносимой нежности к этой упрямой заучке. Он медленно качнул головой:

— Вы ошибаетесь, Настасья. Да, моя жена красива по всем канонам красоты, но людей выбирают не только по внешности. Есть ещё душа, характер, поведение и много чего ещё. Мы не всегда знаем, что нам так нравится в человеке, что заставляет нас ежеминутно о нём думать... Есть что-то ещё, помимо внешней красоты и лоска.

Он протянул руку, едва касаясь ладонью края сиденья между ними, и посмотрел ей в самые глаза — открыто, глубоко:

— И вы, кстати, совсем не моль. Вы очень милая и привлекательная девушка. А ещё в вас горит необыкновенный огонь, и этот огонь не даёт мне покоя. Всё, что я говорил вам, — это правда. Я и сейчас говорю: я влюблён в вас, и вы это знаете. Если бы вы только дали мне шанс... Но вы же выставили эту глухую оборону. Я лишь принял ваши правила!

Настасья несколько секунд смотрела на его руку, лежащую на сиденье совсем рядом с её ладонью, на его лицо, в котором сейчас не осталось ни капли профессорского лоска, — только оголённая, пугающая мужская искренность. Внутри неё всё кричало от желания сдаться, протянуть руку в ответ, но перед глазами упрямо стоял светлый, безупречный жакет Марины Анатольевны и его обручальное кольцо.

Настасья глубоко, судорожно вздохнула и сильнее сжала свою сумку, выстраивая последнюю, бетонную стену.

— Это не правила, Сергей Степанович, — тихо, но удивительно твёрдо произнесла она, заставляя себя смотреть ему прямо в глаза. — Это жизнь. Вы женаты на прекрасной женщине, которая вам верит. И никакой «шанс» этого факта не сотрёт. Отвезите меня, пожалуйста, в общежитие.

Сергей Степанович долго, не мигая, всматривался в её побледнешее лицо. Надеяться больше было не на что — она снова заперлась в своей глухой обороне. Он медленно убрал руку с сиденья. В салоне повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Сергей Степанович резко выдохнул, молча открыл дверь и вышел из задней части салона. Настасья краем глаза увидела сквозь стекло его силуэт: он быстро рванул на себя водительскую дверь и снова занял своё место за рулём. С каким-то глухим ожесточением он повернул ключ в замке зажигания. Мотор послушно заурчал.

Всю оставшуюся дорогу они не произнесли больше ни единого слова. На залитых майским солнцем улицах областного центра шумела весна, а в салоне автомобиля стояла мёртвая, ледяная тишина. Сергей Степанович уверенно и жёстко вёл машину, глядя строго перед собой, а Настасья упрямо смотрела в боковое стекло, сжимая кулаки, чтобы он не заметил, как её трясёт.

Когда автомобиль припарковался у серых ворот общежития, она быстро перекинула сумку через плечо, тихо бросила: «Спасибо. До свидания» — и пулей выскочила из машины, не оглядываясь. Сергей Степанович так и остался сидеть за рулём, глядя на её удаляющуюся в сторону входа фигуру в строгой юбке.

— Девушки, добрый день! — по-свойски, очень тепло улыбнулся им Сергей, проходя к столу. — Привёз вам нашу новую сотрудницу. Анастасия Викторовна Журавлёва. Круглая отличница, лауреат всех наших грантов. Оформляем младшим научным сотрудником на полставки по министерской директиве. Трудовую книжку вот только что в киоске купили, совсем чистая. Оформите её в лучшем виде, пожалуйста.

Кадровички тут же закивали, засуетились, усаживая Настасью на стул и забирая у неё документы:

— Ой, Сергей Степанович, конечно! Сделаем всё в лучшем виде. Садитесь, Анастасия Викторовна, заполняйте вот здесь заявление...

Сергей Степанович подождал, пока Настасья устроится, мягко положил руку на спинку её стула и негромко, деловито произнёс:

— Анастасия Викторовна, вы пока заполняйте бланки, не торопитесь. А я отлучусь буквально на несколько минут на кафедру картографии к Марине Анатольевне. Сдам текущие отчёты, чтобы два раза не ездить, и вернусь за вами. Хорошо?

— Хорошо, Сергей Степанович, — спокойно ответила Настасья. Её очень тронула эта его простая, уверенная забота. В незнакомом институте она благодаря ему чувствовала себя в абсолютной безопасности.

Профессор кивнул и вышел из кабинета. На самом деле никаких срочных отчётов на картографии у него не было. Но он слишком хорошо знал законы академического мира: НИИ — место тесное, все друг друга знают, и если бы он приехал со студенткой и даже не заглянул к собственной жене, Марине тут же донесли бы «доброжелатели». Это вызвало бы лавину ненужных расспросов.

Марина сидела в своём просторном, светлом кабинете. При виде мужа она мягко улыбнулась, откладывая карандаш:

— О, Серёж, привет! Ты какими судьбами здесь среди дня?

— Привёз Журавлёву в отдел кадров, — Сергей Степанович спокойно прошёл к окну, заложив руки в карманы брюк. — У девчонки не было трудовой книжки, пришлось по дороге заехать в киоск, купить. Решил сам всё проконтролировать, чтобы Марго перед министерством вовремя отчиталась.

— Понятно, — Марина понимающе кивнула, сверяя что-то в своём органайзере. — Ты заберёшь меня в пять, как обычно? Поедем вместе домой?

Сергей Степанович на секунду замер, глядя на стекло. Внутри всё болезнечно сжалось. В его планах было дождаться Настасью из кадров и точно так же, вдвоём в машине, отвезти её обратно к институту. Этот простой бытовой вопрос жены рушил весь его тайный план...

Но Марина, не замечая его заминки, сама перебила его мысли:

— Ах, подожди, я совсем забыла! Мы же сегодня с Марго договорились встретиться после работы. Посидим в кафе, обсудим эти несчастные отчёты, она жаловалась, что совсем зашивается. Так что в пять меня не жди. Забери меня лучше из кафе попозже, хорошо? Я тебе сама наберу, как освободимся.

— Да... Да, конечно, Мариш. Без проблем, — Сергей Степанович едва заметно выдохнул. Удушливая петля на шее на секунду ослабла. Он сможет отвезти Настасью обратно. Алиби было спасено.

Марина закрыла блокнот, поднялась из-за стола, поправляя безупречный светлый жакет, и тепло улыбнулась мужу:

— Ну вот и отлично. Пойдём тогда в кадры? Посмотрим на твою студентку-отличницу. Мне самой интересно познакомиться с нашей новой сотрудницей, раз мы всё лето будем работать на одном объекте.

Она легко пошла к дверям, а Сергей Степанович двинулся следом за ней по гулкому паркету, понимая, что этот короткий коридор сейчас ведёт их всех на психологическую плаху.

Настасья как раз дописывала строчку в бланке заявления, когда дверь отдела кадров открылась. Она повернула голову и замерла с ручкой в руке, так и не доставив точку в заявлении. В кабинет вошёл Сергей Степанович, а следом за ним плавно, уверенным шагом вошла Марина Анатольевна.

Воздух в отделе кадров мгновенно сгустился. Девчонки-кадровички как-то сразу подобрались, сбавив свой недавний весёлый тон — статус Марины в НИИ был непререкаем.

Марина Анатольевна остановилась посреди кабинета. Настасья медленно поднялась со стула, инстинктивно перехватив ремешок своей скромной сумки. Ей не в чем было себя упрекнуть — черту она не переходила, перед этой женщиной была абсолютно чиста, но внутри её всё равно сковало глухим напряжением. Марина не бросилась улыбаться или говорить любезности — приветливостью она в институте вообще никогда не отличалась. Вместо этого она замерла и медленно, с головы до ног, оглядела Настасью своим холодным, намётанным взглядом ухоженной женщины. Она оценила всё: и эту скромную девичью блузку, и простую юбку, и эти весенние туфли, которые ещё полчаса назад так весело бежали к бургерной. Это не была ревность — Марина была слишком уверена в себе и в своём девятнадцатилетнем безупречном браке. Это был чистый осмотр хозяйки положения, оценивающей новую единицу в закрытой группе своего мужа.

Сергей Степанович сделал полшага вперёд, разрушая эту затянувшуюся паузу:

— Марина, познакомься, — его голос прозвучал идеально ровно, сухо и по-деловому, хотя внутри у него, должно быть, всё переворачивалось. — Это Анастасия Викторовна Журавлёва. Та самая отличница с кафедры, о которой мы говорили. Анастасия Викторовна, это Марина Анатольевна, старший научный сотрудник, она едет с нами руководить картографическим сектором.

Марина Анатольевна дождалась, пока муж закончит, и лишь слегка, чисто из вежливости, приподняла уголки губ. В её глазах оставался холодный академический расчёт.

— Здравствуйте, Анастасия, — произнесла она ровным, чеканным голосом, оценивающе глядя Насте прямо в глаза. — Сергей Степанович хвалил ваши чертежи. Надеюсь, в полевых условиях вы будете работать так же аккуратно, как на студенческих семинарах. Объём по гранту колоссальный, бездельников я в группе не потерплю.

Настасья выпрямилась, внутри неё включился её жёсткий характер, который помогал ей выживать в лагере и на зачётах. Она спокойно выдержала этот лощёный, сканирующий взгляд жены профессора.

— Здравствуйте, Марина Анатольевна. Не переживайте, я приехала сюда работать, — так же сухо, без тени заискивания ответила Настасья.

— Вот и отлично, — Марина Анатольевна повернулась к кадровичкам, мгновенно теряя интерес к студентке. — Девочки, оформите её побыстрее, нам нужно закрыть приказ до конца недели. Серёж, я пойду в лабораторию, дел много. Не забудь забрать меня вечером, как договорились.

— Да, Мариш, конечно, — кивнул Сергей Степанович.

Марина Анатольевна плавно развернулась и вышла из кабинета, оставив за собой тонкий шлейф дорогого парфюма. Дверь закрылась. Настасья медленно опустилась обратно на стул, чувствуя, как спина под блузкой стала ледяной от напряжения. Передышка в бургерной закончилась. Первая встреча состоялась, и теперь Настя физически, кожей прочувствовала, какой ледяной и безжалостной будет эта летняя экспедиция.

Сергей Степанович замер на секунду, и в его академической голове мгновенно сработал сухой расчёт: он сам ещё не обедал сегодня, а Настасья — тем более. С её вечной студенческой экономией и общажным бытом она наверняка с самого утра не держала во рту ни крошки.

Он вернулся в машину, положил серо-зелёную книжку на бардачок, но заводить мотор не спешил. Повернувшись к Настасье, он внимательно посмотрел на неё:
— Время до трёх ещё есть. Давайте сначала нормально пообедаем. Тут неподалёку есть неплохой ресторан... тихий, с европейской кухней.

Настасья резко повернула голову и посмотрела на него. В этом её взгляде — быстром, изумлённом было столько чистого, неловкого шока, что Новиков осекся на полуслове. Какой, к чертям, ресторан? Ей двадцать один год! Ей не нужны крахмальные скатерти, официанты во фраках и невыносимый пафос для взрослых. Ей нужны эти безумные, сочные бургеры, бумажные стаканчики с колой и та самая простая жизнь, от которой он так старательно пытался её оградить своим барским жестом.

Сергей моментально понял свою ошибку и почувствовал, как к лицу приливает стыд.
— Нет, простите... глупость сказал, — он смущённо качнул головой, переводя взгляд на ту самую бургерную за окном. — Давайте по-другому. Бургеры. Вы любите? Молодёжь ведь... в общем, я угощаю.

Настасья тут же сжалась, в ней заговорила гордая студенческая независимость:
— Не нужно, Сергей Степанович. Спасибо. Я... я не голодна, да и денег у меня с собой нет на такие места.

Он тяжело вздохнул, глядя на неё через салонное зеркало заднего вида, и его голос прозвучал тихо, с тяжёлым грузом вины:
— Примите это не как милостыню, а позвольте мне хотя бы так загладить свою вину за то, что тогда в марте... втянул вас в эту экспедицию, даже не спросив вашего мнения. К тому же я сам голоден, но не пойду же я туда один?

Аргумент был железным, а желудок от запаха жареного мяса уже сводило судорогой. Настасья сдалась и потянулась к ручке двери.

Они зашли в бургерную под весёлый, заливистый звон колокольчика над дверью. Внутри было шумно, пахло жареной картошкой, растопленным сыром и карамельным сиропом. За высокими столиками сидели студенты, кто-то готовился к парам, кто-то громко смеялся. Сергей Степанович в своём строгом сером костюме и с кожаным портфелем выглядел здесь как инопланетянин, случайно высадившийся посреди этой шумной тусовки.

Они подошли к яркой, светящейся стойке заказа. Новиков растерянно замер, разглядывая бесконечные строчки меню с непонятными названиями на английский манер.

— Настасья, — он вполголоса обратился к ней, чувствуя себя абсолютно беспомощным перед этим пластиковым табло. — Выбирайте. Что вам купить? Я здесь... признаться, совсем ничего не знаю.

Настасья мельком взглянула на цены, и в ней мгновенно включилась привычная экономная отличница из общаги. Ей было неловко тратить его деньги, и она выбрала самое скромное и дешёвое, что только нашла:

— Мне... картошку фри, пожалуйста. И чай. Обычный чёрный.

Сергей Степанович внимательно посмотрел на неё, и его губы тронула едва заметная, проницательная усмешка. Он слишком хорошо знал её гордый и независимый характер, чтобы не понять эту уловку.

— Анастасия Викторовна, давайте договоримся, — негромко, но очень весомо произнёс он, слегка наклонившись к ней, чтобы их не слышал парень за кассой. — Вы сейчас голодны, я это знаю. И если вы не скажете мне, что действительно любите, я сделаю заказ на свой вкус. Куплю всего и побольше, и вам из чистого упрямства придётся давиться тем, что вам совершенно не нравится. Ну?

Настасья посмотрела на него — в его глазах не было снисхождения или жалости, там была только мягкая, непреклонная забота. А из кухни так дразняще пахло поджаренным на гриле мясом, что её молодой, голодный организм сдался без боя. Броня отличницы дала окончательную трещину.
— Ладно, — выдохнула она, сдаваясь, и на её лице впервые за эти долгие недели проступила живая, девичья, озорная улыбка. — Бургер с говядиной. Картошку. И колу. Большую, — твёрдо добавила она, заглядывая ему в глаза.

Сергей Степанович в ответ улыбнулся — открыто, тепло и как-то совсем по-мальчишески, растеряв весь свой академический вид. Напряжение, которое они копили с самого марта, за секунду растаяло в этой шумящей студенческой бургерной.
— Хорошо, — кивнул он и повернулся к кассиру. — Молодой человек, сделайте нам два таких набора. Всё одинаковое. И колу тоже большую. Обе.

Он никогда в жизни не ел эту еду, Марина дома тщательно следила за его рационом, но сейчас ему было абсолютно плевать на калории и правила. Ему просто хотелось сидеть за одним столом с этой девчонкой и есть то же самое, что и она.

Они сели у самого окна на высокие деревянные стулья. Настасья с упоением обжигалась горячей картошкой, макая её в соус, и Сергей Степанович, глядя на неё, тоже неловко разворачивал свой огромный бургер из бумажной обёртки. Они почти не говорили, вокруг них шумел майский город, а за окном весеннее солнце плавило асфальт. Но эта неловкая трапеза за высокой стойкой фастфуда связала их крепче любых научных дискуссий на кафедре. Сергей Степанович смотрел на Настасью и впервые за весну ловил себя на мысли, что ради этой её живой улыбки он готов каждую неделю возить её за новыми трудовыми книжками. Профессор отложил салфетку, внимательно посмотрел на то, как Настасья аккуратно пьёт колу через трубочку, и негромко спросил:
— Настасья, я давно хотел узнать... Что вообще заставило вас пойти в археологию? Почему именно раскопы, грязные шурфы и глиняные черепки?

Настасья замерла с трубочкой в губах. Она несколько секунд молчала, разглядывая бегущие по стеклу майские блики, словно решая, стоит ли открывать эту глупую тайну строгому учёному. А потом тихо, чуть смущённо улыбнулась:
— Мой любимый фильм.

Сергей Степанович удивлённо приподнял бровь, искренне заинтересовавшись. Его академический мозг мгновенно начал перебирать архивы:
— Фильм? Какой?
— «Мумия», — просто ответила она.

Профессор на секунду завис, на его лбу прорезалась глубокая, задумчивая морщина. Он добросовестно попытался сопоставить это название со своей научной картиной мира.
— «Мумия»?.. — медленно переспросил он. — Погодите. Это тот самый старый фильм про раскопки в двадцатых годах? Хроника Картера, когда они нашли гробницу Тутанхамона в Долине Царей? Я, кажется, видел пару кадров в архиве института...

Настасья не выдержала. Она откинулась на спинку стула и заливисто, громко рассмеялась, заставив парочку студентов за соседним столом обернуться. В её глазах плясали озорные живые искорки, которых Сергей Степанович не видел в ней со времён костра на раскопе.
— Вы серьёзно, Сергей Степанович? — сквозь смех выдохнула она, вытирая пальцем выступившую от хохота слезу. — Вы правда думаете, что я в пятнадцать лет сидела и взахлёб смотрела чёрно-белые документалки про старые кости и глиняные горшки? Нет! Это голливудский блокбастер! Там древнее проклятие, жуки-скарабеи, ожившая мумия и Брендан Фрейзер с пистолетами бегает.

Сергей Степанович замер, глядя на её смеющееся, такое открытое и красивое лицо. У него внутри полыхнул тот самый пожар, который он безуспешно тушил всю зиму. Ему было абсолютно всё равно, какие там скарабеи бегали по экрану, когда ей было пятнадцать. Он просто смотрел на неё и чувствовал, что за эту одну секунду её чистого, девичьего смеха он готов отдать все гранты министерства и все НИИ мира.

— Понятно... — улыбнулся он в ответ, качая головой. — Значит, скарабеи. А я-то думал, у вас там с детства тяга к стратиграфии и полевым описям.

— Тяга пришла потом, когда я к Петру Алексеевичу попала, — уже спокойнее сказала Настасья, делая глоток колы и пряча улыбку за стаканчиком. — Но началось всё с Голливуда. Извините, если разочаровала вашу академическую веру в моё призвание.

— Ну что вы, Анастасия Викторовна, — тихо, с невыносимой нежностью в голосе произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Вы меня... очень порадовали.

Анатолий был классическим неудачником из палаты мер и весов. Тринадцать лет назад, в выпускном классе, ему выпал шанс всей жизни — его пригласила на бал первая красавица школы, невероятная, ослепительная Мария. Анатолий тогда от радости едва не проглотил собственную зубную пластинку. Но свидание века закончилось самым грандиозным фиаско в истории американского пригорода. Зайдя к Марии домой перед балом, Анатолий отлучился в туалет и в порыве предвкушающего волнения так стремительно застегнул ширинку своих парадных брюк, что намертво защемил там самое дорогое, что есть у мужчины.

Крики Анатолия заглушили сирены скорой помощи. Выносить бедолагу на носилках под сочувственный взгляд отца Марии и дикий хохот ее сумасшедшего брата-культуриста было так себе пиаром. Бал был сорван, Мария уехала в другой штат, а Анатолий тринадцать лет ходил к психотерапевту, пытаясь забыть звук той роковой молнии.

— Патрик, мне нужно её найти, — Анатолий шмякнул на стол пачку измятых стодолларовых купюр и старую школьную фотографию. — Я до сих пор без ума от Марии. Узнай, где она, с кем она. Я должен исправить ошибку молодости.

Патрик, почуяв легкие деньги, солидно кивнул, взял аванс и уже через два дня курил бамбук в солнечном Майами, куда вела ниточка. Найдя Марию, детектив притаился в кустах с биноклем и… моментально пропал. Мария была идеальна. Она работала врачом-ортопедом, бескорыстно помогала бездомным собакам, искренне смеялась над дурацкими шутками и обладала фигурой, способной остановить предвыборную кампанию любого президента.

Патрик понял: отдавать такую женщину Анатолию — преступление против здравого смысла. Детектив набрал номер заказчика, придав голосу максимальную скорбь.

— Толя, плохие новости, — нагло соврал Патрик в трубку. — Нашел я твою Марию. Зрелище жалкое. Растолстела килограмм до ста сорока, сидит на инвалидной коляске после неудачного прыжка с парашютом, воспитывает четверых детей от разных дальнобойщиков и страдает тяжелой формой склероза. Забудь её, Толя. Займись йогой.

Сам же Патрик мгновенно уволился из сыскного агентства, купил фальшивый диплом архитектора, нацепил строгие очки, арендовал пиджак и «случайно» столкнулся с Марией на благотворительном вечере. Он пел ей про балки, несущие конструкции и свою вымышленную благотворительную миссию в Африке. Мария слушала его, открыв рот. Патрик уже мысленно выбирал кольцо, но он не учел одного: Мария сводила с ума абсолютно всех, кто приближался к ней ближе чем на два метра.

В Майами у неё уже образовался целый фан-клуб ментально нестабильных ухажеров. Во-первых, вокруг неё постоянно крутился харизматичный британец по имени Норман, который ходил на костылях из-за «тяжелой травмы позвоночника» и выдавал себя за успешного ресторатора. На самом деле Норман был абсолютно здоровым водителем грузовика по доставке пиццы, который симулировал инвалидность уже два года, чтобы Мария делала ему массаж ног.

Во-вторых, у Марии был бывший парень — профессиональный футболист Кирилл, который до сих пор присылал ей анонимные букеты из пятисот роз и нанимал вертолеты, чтобы выводить её имя на облаках.

В-третьих, за Марией по пятам ходил её сосед — престарелый чудик с огромной коллекцией вставных челюстей и маниакальной страстью к подглядыванию.

И вот в этот бурлящий котел страстей, лжи и феромонов внезапно врывается Анатолий. Оказалось, что даже история про 140 килограммов и четверых детей от дальнобойщиков не охладила его пыл. «Я буду любить её любой, даже на коляске!» — благородно решил Толя, прыгнул в свою развалюху и примчался в Майами.

В день первого долгожданного свидания Анатолий нервничал так, что у него подкашивались колени. Чтобы не опозориться перед Марией, как в школе, друг посоветовал ему старый гусарский метод: «Толя, перед свиданием нужно выпустить пар. Слей балласт, очисти пушку, иначе будешь думать только об одном!». Анатолий заперся в туалете отеля, зажмурился и совершил акт экстренного самоудовлетворения прямо на раковину. Впопыхах он не заметил, куда отлетела финальная капля его стратегического запаса.

Когда Анатолий вышел встречать Марию у дверей, та критически осмотрела его лицо.
— Толя, привет! Рада тебя видеть… Слушай, а у тебя что-то на ухе висит. На мочке. Белое такое, тягучее. Это гель для укладки?
— Э-э-э… да! Эксклюзивный мужской мусс из Парижа! — покраснев до корней волос, соврал Анатолий.
— Ой, как интересно! А у меня как раз челка никак не укладывается, фен сломался, — восхитилась Мария, легким движением пальцев сняла субстанцию с уха Анатолия и смачно размазала её по своей челке.

Челка задорно встала дыбом, зацементированная лучшим биологическим клеем в мире. Анатолий внутренне умер во второй раз в жизни.

Вечер обещал быть томным, но на ужин в дом Марии без приглашения заявился весь её психованный бомонд. Патрик пришел с букетом, Норман приковылял на костылях, а Анатолий сидел за столом, боясь взглянуть на намертво застывшую челку хозяйки. Атмосфера накалилась до предела, когда в гостиную ворвался сумасшедший брат Марии с гантелью, а следом прибежала её карликовая собачка, которая от избытка чувств вцепилась Анатолию в лодыжку.

Пытаясь спастись от бешеного шпица, Анатолий случайно наступил на костыль Нормана. Норман, забыв, что он «парализован», ловко подпрыгнул на два метра, сделал сальто назад и профессиональным хуком справа отправил Патрика в нокаут. Фальшивые дипломы архитекторов, поддельные истории про инвалидность и фальшивые усы соседа посыпались на пол, как осенние листья.

В наступившей тишине Мария стояла посреди разгромленной гостиной, сердито поправляя свою каменную челку. Она посмотрела на Патрика, на Нормана, а потом перевела взгляд на Анатолия, который смиренно стоял в углу, прижимая к покусанной ноге пакет с замороженным горошком.

— Значит, вы все мне врали? — тихо спросила Мария. — Ты не архитектор. Ты не инвалид. А ты… Толя, зачем ты нанял детектива?

Анатолий вздохнул, сорвал с себя остатки гордости и честно рассказал всё: и про тринадцать лет психотерапии, и про кошмарную ширинку, и про то, что он приехал сюда, даже когда думал, что она весит полтора центнера, потому что ее улыбка — это единственное, ради чего стоит жить в этой безумной вселенной.

Мария долго молчала, глядя в окно. Патрик и Норман уже начали тихонько пятиться к выходу. Наконец она повернулась к Анатолию, улыбнулась своей невероятной улыбкой и сказала:
— Ладно, Толя. Но учти: брюки на молнии ты больше никогда в жизни не наденешь. Только треники на резинке. И покажи мне наконец, где ты покупаешь этот свой парижский гель для волос!

рассказ

роман встреча

любовный роман

Преподаватель даже не стал садиться. Он остановился у края стола, опёрся обеими ладонями на спинку стула и глухо, с едва заметной усмешкой перебил её на полуслове:

— Я даже знаю, Маргарита Семёновна, кого именно вы хотите у меня забрать. Журавлёву, верно, Сергей Степанович?

Марго удивлённо приподняла брови. Она списала эту резкость на обычную ревность опытного учёного, у которого перед самой защитой уводят лучшего человека на курсе.

— Ну надо же, какая интуиция! — Марго снисходительно улыбнулась. — Да, Настю. Но ты не кипятись. Её оформляют младшим сотрудником в НИИ на полставки, это огромный карьерный взлёт для девочки из провинции. Правда, по регламенту нам придётся сменить ей научного руководителя и переписать тему на Сергея Степановича, раз она едет в его закрытую группу. Нужен твой официальный отказ от руководства. Подпишешь?

Пётр Алексеевич промолчал. Он медленно перевёл тяжёлый взгляд с документов Марго прямо на Новикова. Сергей выдержал этот нажим, но его лицо окончательно превратилось в каменную маску, а на бледной щеке предательски дёрнулся мускул. Он понимал: старик видит его насквозь. Понимает, что эта министерская директива — лишь легальное прикрытие для его внутреннего пожара.

Пётр Алексеевич тяжело вздохнул. Он не был врагом Настасье. Он искренне любил эту гордую, колючую заучку и понимал, что работа в НИИ и этот грант — её честный билет в настоящую, большую науку, который она заслужила каждым выстраданным шурфом. Лишать её будущего из-за амбиций Новикова он не имел права.

Пётр Алексеевич молча потянулся к карману пиджака, достал свою старую перьевую ручку, придвинул бланк и уверенным, размашистым почерком поставил подпись. Он аккуратно пододвинул подписанную бумагу к заведующей, а затем снова повернулся к Новикову. На его лице появилась тонкая, ехидная усмешка.

— Ты уж береги её, Сергей Степанович. Экспедиция долгая, закрытая, а девчонка, сам знаешь, пугливая. Как бы летом на раскопках она у тебя опять не разрыдалась, как на зимнем зачёте. Смотри, не пережми её своей... заботой.

Маргарита Семёновна удивлённо моргнула, решив, что профессор просто язвит напоследок из-за потерянной отличницы.

— Ну вот и чудно, вопрос решён! — сказала Маргарита Семёновна, пытаясь подавить нарастающее напряжение — На следующей неделе передадим документы в отдел кадров НИИ.

Сергей Степанович молча забрал листы ледяными пальцами. А Пётр Алексеевич, больше не сказав ни слова, развернулся и медленно вышел с кафедры.

В мае подготовка к закрытой экспедиции от НИИ вышла на финишную прямую. Раскопки предстояли городские, в крупном историческом центре соседней области, поэтому бумажная волокита на кафедре кипела вовсю.

Маргарита Семёновна заглянула на кафедру посреди дня. Сергей Степанович сидел за своим столом, заполняя журнал.

— Серёж, отвлекись на секунду, — Марго остановилась у стола, перебирая бланки. — Надо срочно отправить Журавлёву в отдел кадров НИИ, там уже гостиницу бронируют, билеты на поезд покупают. Дай мне её номер телефона, я сейчас наберу, пусть едет оформляться. Ты же её научный руководитель, у тебя в документах точно есть.

Сергей Степанович даже не потянулся к ящику стола. Он спокойно закрыл журнал и поднял на заведующую ровный, непроницаемый взгляд:

— Не нужно, Маргарита Семёновна. Я сам ей передам.

Марго удивлённо замерла, опустив очки на переносицу. Профессор сориентировался мгновенно, гася повисшую паузу своим привычным сухим тоном:

— У меня сейчас как раз лекция на этом потоке. Всё равно увижу Журавлёву. Сам отдам бланки и скажу, куда ехать. Так будет проще.

— Ну хорошо... Передай, раз проще, — Марго пожала плечами и вышла. Её интуиция едва заметно царапнула изнутри, обратив внимание на эту странную, ревнивую поспешность, но предсессионная суета быстро вытрясла случайную мысль из головы.

После мартовского взрыва на кафедре между профессором и студенткой воцарился глухой, но надёжный мир. Они больше не заговаривали о личном, а их знаменитые интеллектуальные дуэли на семинарах прекратились сами собой. Настасья больше не пыталась спорить ради защиты. Она просто безупречно, ровно отвечала по билетам, а Сергей Степанович так же спокойно, не задерживая взгляда, ставил ей заслуженные пятёрки.

За эти два месяца Настасья окончательно успокоилась. Ей казалось, что правила игры приняты, границы расставлены, а присутствие его жены Марины в грядущей экспедиции — это её стопроцентная гарантия безопасности.

Поэтому, когда после звонка последней лекции Сергей Степанович негромко попросил её задержаться, Настасья подошла к кафедре без прежней паники. Она спокойно держала в руках свою сумку, готовая к сугубо деловому разговору.

— Анастасия Викторовна, нужно срочно ехать в НИИ, оформлять документы, — произнёс Сергей Степанович, неторопливо собирая со стола лекционные листы. Голос его звучал ровно, по-преподавательски сухо. — Там уже бронируют гостиницу и покупают билеты на поезд. И... у вас ведь нет трудовой книжки? Это ваша первая официальная работа?

— Да, первая, — спокойно ответила Настасья. К щекам прилил лишь лёгкий румянец смущения от собственной бытовой незрелости, но голос не дрогнул. — У меня нет трудовой. Я не знала, что она нужна прямо сейчас.

— Ничего страшного, — Сергей Степанович защёлкнул замок портфеля и поднял на неё спокойный взгляд. — Я вас отвезу. Моя машина у главного входа. По дороге как раз заедем в киоск «Союзпечати», купим бланк книжки, а оттуда сразу в отдел кадров НИИ. Собирайтесь, нам нужно успеть до трёх, пока у них не начался перерыв.

Настасья на секунду замешкалась, прикидывая, сколько времени потеряет, если откажется и пойдёт пешком на трамвайную остановку. Но этот майский день был таким ленивым, тёплым, а Сергей Степанович держался настолько подчёркнуто вежливо и официально, что её былая подозрительность промолчала. В конце концов, они ведь теперь коллеги по гранту.

— Хорошо, Сергей Степанович. Спасибо, — деловито ответила она, поправляя юбку. — Я готова.

Она перекинула ремешок сумки через плечо и пошла следом за ним к выходу из корпуса. Настасья шагала по залитому майским солнцем коридору в полной уверенности, что эта поездка будет обычной скучной формальностью. Она ещё не знала, что в закрытом салоне автомобиля вымученная двухмесячная броня между ними растает при первом же повороте ключа зажигания.

Договорить она не успела. Дверь резко приоткрылась, и в кабинет заглянула секретарь:
— Маргарита Семёновна, вас к ректору вызывают срочно.
— О господи, ну никакой жизни от этих проверок! — Маргарита Семёновна поспешно сгребла свою рабочую папку и повернулась к Новикову: — Сергей Степанович, введи Журавлёву в курс дела по вашему гранту. Объясни ей всё по документам, я быстро.

Дверь закрылась. В кабинете воцарилась звенящая тишина. Настя села, не сводя напряжённого взгляда с преподавателя. Сергей Степанович медленно поднялся со своего места, взял со стола министерские бланки, подошёл к ней и опустился на стул напротив. Голос его звучал ровно и официально:
— Ситуация следующая, Настасья. Нам выделили крупный целевой грант из Москвы на летние раскопки. Из министерства спустили жёсткую директиву: активно вовлекать в серьезную работу лучших студентов старших курсов. Маргарита Семёновна предложила вашу кандидатуру как первой отличницы на потоке, и в НИИ её уже утвердили. Вас оформляют младшим научным сотрудником на полставки лаборантом-чертёжником.

Он положил перед ней гербовый бланк и заглянул прямо в глаза:
— Экспедиция закрытая, полевой сезон продлится полтора месяца. И... вы едете на раскопки под моим прямым руководством. Тема вашей курсовой работы теперь полностью переходит в этот грант, и диплом вы будете писать у меня.

Настасья перевела взгляд на бумагу, где рядом с министерскими печатями уже стояла её фамилия. Сердце глухо и мощно стукнуло в грудь. Это был невероятный билет в большую науку, но одновременно Настасья отчётливо понимала, какая бездна открывается у неё под ногами. Полтора месяца полевого сезона. Каждый день вместе. В закрытой экспедиции.

Руки мелко дрожали.
— Я не могу на это согласиться, Сергей Степанович, — тихо, но твёрдо произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Простите. Но я откажусь от этого предложения.

У Новикова внутри словно оборвался последний предохранитель. Весь его хвалёный академический самоконтроль, вся породистая профессорская выдержка, которую он по капле выдавливал из себя всю осень и зиму, рухнули за одну секунду. Пожар, который горел у него в груди все эти месяцы, вырвался наружу. Он резко подался вперёд, его лицо побледнело, а глаза потемнели от глухой, яростной растерянности.

— Вы с ума сошли, Настасья?! — вдруг в полный голос почти закричал он на неё, наплевав на то, что за дверью в коридоре ходят люди. Он сорвался, пальцы со злостью сжали несчастную ручку. — Вы вообще понимаете, от чего отказываетесь? Это НИИ! Это Москва утвердила! Я... я для вас это всё делаю! Для вашей карьеры, для вашего будущего!

Настасья вскочила со стула. Её собственная гордость и жёсткий характер вспыхнули мгновенно. Она не собиралась терпеть этот крик, даже если перед ней сидел уважаемый профессор, от одного голоса которого у неё сладко ныло сердце.

— А я вас просила об этом?! — так же громко, на повышенных тонах выкрикнула она ему в ответ. Слёзы обиды и злости подступили к глазам. — Я благодарна вам за ваши старания, Сергей Степанович! Очень благодарна! Но ехать с вами на всё лето, жить на одном раскопе после всего, что вы мне на зачёте наговорили, — это... это мазохизм! Вы об этом подумали?! Я же не железная!

Сергей Степанович замер, тяжело и шумно дыша. Её хлёсткое, честное «я не железная» ударило его под дых. Он медленно откинулся на спинку стула, и его ярость начала стремительно остывать, сменяясь глухой, свинцовой усталостью влюблённого и глубоко израненного мужчины.

— Я не думал, Aнастасия Викторовна, что вы будете ставить свои личные чувства выше учёбы и большой науки, — уже тише, с горькой усмешкой произнёс он, возвращаясь к официальному тону, но взгляд его оставался обречённым. Он устало потёр переносицу и добавил совсем тихо, почти умоляюще: — Приставать я к вам там не буду. Можете не бояться. Экспедиция закрытая, от НИИ. Моя жена... Марина тоже едет со мной в составе группы. Так что всё будет строго в рамках приличий.

Настасья открыла рот, чтобы выдать ему всё, что она думает по поводу его жены Марины, этого безумного треугольника и его «рамок приличий», но не успела произнести ни единого звука.

В коридоре раздался весёлый стук каблуков, массивная дубовая дверь кафедры резко распахнулась, и в залитый ярким мартовским солнцем кабинет стремительно вернулась Маргарита Семёновна.

— Ох, еле вырвалась из этого ректората! — заведующая шумно выдохнула, бросая папку на стол и не обращая внимания, что воздух в комнате буквально раскалён добела, а Новиков и Журавлёва тяжело дышат, не глядя друг на друга. — Ну что, Сергей Степанович, ввёл нашу отличницу в курс дела? Анастасия Викторовна, ты согласна? Это же твой главный билет в жизнь! Такое раз в десять лет выпадает.

Настасья замерла. В ушах всё ещё звенел его хриплый, сорвавшийся на крик голос. Внутри всё горело от жгучей обиды, злости и подступающих слёз. Ей хотелось развернуться, швырнуть эти министерские бланки ему в лицо и убежать из этого корпуса навсегда.

Но она посмотрела на сияющую, уверенную Маргариту Семёновну, затем перевела взгляд на Сергея Степановича. Профессор сидел неподвижно, уставившись в стол, и только побелевшие пальцы, сжимавшие ручку, выдавали, что он сейчас ждёт её ответа как смертного приговора.

Выхода у неё не было. Отказаться сейчас — значило разрушить свои карьерные перспективы, вызвать кучу вопросов у завкафедрой и закрыть себе двери в большую науку. Бедная отличница из провинции не имела права на такую роскошь, как личные амбиции.

Настасья с трудом сглотнула горький ком и заставила свой голос звучать ровно:

— Да, Маргарита Семёновна... Я согласна. Спасибо за доверие.

— Вот и умница! — заведующая довольно хлопнула ладонью по столу и сразу потянулась к бумагам. — Я знала, что ты у нас девочка разумная. Сергей Степанович, покажешь, где нужно подписать. Я сама поговорю с Петром Алексеевичем, утрясу вопрос с переводом её курсовой и сменой руководства. Анастасия Викторовна, можешь идти, готовься к сессии. Ближе к маю подпишем контракт с НИИ.

— До свидания, — тихо выговорила Настасья.

Она резко повернулась и быстрым шагом вышла из кабинета.

Тяжёлая дубовая дверь кафедры захлопнулась, оборвав частый, испуганный стук Настиных каблуков по линолеуму. В кабинете снова стало тихо, только мартовская капель за окнами продолжала методично отсчитывать секунды.

Маргарита Семёновна не сразу уткнулась в принесённые из ректората бланки. Она медленно положила ладони на стол, повернула голову и пристально, с прищуром посмотрела на Сергея Степановича. Профессор по-прежнему сидел неподвижно, бледный, уставившись в одну точку на столе.

— Серёж, — негромко, растеряв весь свой официальный задор, произнесла заведующая. — А что у вас тут сейчас произошло? Сергей Степанович вздрогнул, заставил себя отложить ручку и поднял на неё абсолютно пустой, выгоревший взгляд:

— Ничего, Маргарита Семёновна. Я ввёл Анастасию Викторовну в курс дела по гранту, как вы и просили.

Маргарита Семёновна недоверчиво покачала головой, её цепкий взгляд скользнул по его окаменевшему лицу:

— Ну да, конечно. Я захожу, воздух в кабинете хоть топором руби, девчонка бледная как стена, из глаз слёзы вот-вот брызнут, а ты сидишь как памятник на площади. Ты что, опять на неё накричал, как на том зачёте в декабре?

Сергей Степанович глухо выдохнул, отводя глаза к окну, залитому ярким весенним светом:

— Она... она просто не хотела соглашаться. Упрямилась, собиралась отказаться от НИИ и от экспедиции. Пришлось поговорить с ней жёстко, на повышенных тонах. Объяснить, что глупо хоронить карьеру из-за детского упрямства.

Маргарита Семёновна вздохнула, задумчиво глядя на Новикова:

— Господи, ну и сухарь ты, Новиков, весь в своих родителей-профессоров. Девчонка — заучка, отличница, домашняя, из деревни приехала, жизни ещё не видела. Для неё НИИ и такое руководство — это же колоссальный стресс, а ты на неё сразу своим академическим прессом давишь. Помягче надо быть с людьми, Серёж. Ладно, главное, что она согласилась. Протокол я сама подпишу.

— Да, главное, что согласилась, — механически, как робот, повторил Сергей Степанович, снова утыкаясь в бумаги.

Заведующая кафедрой, успокоенная его привычным сухим тоном, поверила, что строгий профессор просто в очередной раз довёл до слёз трепетную отличницу своей принципиальностью.