Футболка, которую жалко надеть, лежит у меня четвёртый год
Во вторник было тридцать один, я двадцать минут ждал автобус на остановке возле рынка и от нечего делать читал людей.
Не лица. Футболки. Зимой человек упакован в три слоя и о нём вообще ничего не понятно — куртка, куртка, ещё куртка. А в июле всё вынесено на грудь и написано таким кеглем, что видно с другой стороны дороги. Я стоял и понял, что за двадцать минут узнал о незнакомых людях больше, чем о некоторых коллегах за год.
Дальше я неделю за этим следил. Получилось семь штук.
Белая никакая. Мужик лет пятидесяти с двумя пакетами. Белая, простая, без ничего. Чистая физика: хлопок, тень, сквозняк. Единственная вещь, которая вообще ничего о человеке не заявляет. Я потом подумал, что это, наверное, огромное облегчение — выйти из дома и ничего собой не сообщать.
С надписью на всю грудь. Девчонка у ларька, чёрная футболка, белым и крупно. Что там было написано — не важно, важно, что читалось метров с десяти. Это не про моду. Это когда сказать вслух не получается, а молчать уже нельзя, и человек выносит фразу на себе — вдруг кто-то прочитает и кивнёт.
Серая на размер больше. Парень в наушниках, серая, мешком, руки в карманах. Работает как шапка-невидимка. Причём защищает не от взглядов — от разговоров. Я сам такую надеваю, когда с утра понимаю, что на людей сегодня ресурса нет.
Убитая. У меня такая есть. Растянутая, с пятном от краски на подоле, воротник волной. В ней я пережил переезд, ремонт в ванной и два расставания. Выглядит она отвратительно. Выбросить не могу — это уже не футболка, а свидетель. Жена периодически поднимает вопрос, я периодически его закрываю.
С концерта. Лежит отдельно, стирается руками. Дырка на плече появилась в четырнадцатом году, когда мы лезли к сцене. Ношу её раза три в год и каждый раз проверяю, не стало ли хуже.
С непонятной надписью. Тёща третий год ходит в футболке с английским текстом, которую ей привезли из Турции. Никто не переводил. Может, там философия, может, «сегодня хорошая скидка на рыбу». Я один раз почти перевёл и остановился. Не буду. Так интереснее.
Та самая, новая. Лежит в шкафу с двадцать второго года. Хорошая, дорогая, подарили. Жду достойного случая. Случай не наступает четвёртый год, потому что достойных случаев в моей жизни, если честно, не предусмотрено — есть вторники, среды и иногда пятницы.
В общем, вчера был обычный вторник. Я её надел, сходил в «Пятёрочку» за хлебом и молоком, вернулся, положил обратно в шкаф. Никто ничего не сказал. Ну и ладно.
