У нас с самого начала был цветной телевизор. Большой, с выпуклым экраном, стоял на крутящейся подставке. Если поднести к нему руку тыльной стороной, волосы начинали тянуться к стеклу, будто к магниту. А на выключенном экране можно было рисовать пальцем — пыль ложилась четкими линиями, оставляя следы, которые потом стирались ладонью. Советские мультики — это отдельный мир. «Ну, погоди!», где Волк бегал за Зайцем под джазовые ритмы. «Львёнок и Черепаха» с их бесконечной песенкой про «я на солнышке лежу». «Мама для мамонтёнка» — трогательная история, от которой комок вставал в горле. «38 попугаев» — остроумные диалоги, где удав мерился в попугаях, а мартышка вечно всё путала. Потом пришли многосерийные — целые приключенческие саги. «Капитан Врунгель» с его «Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт». «Остров сокровищ» — пираты, заговоры, клады. «Тайна третьей планеты» — космос, странные существа и голос Громазеки, который звучал, как будто его записывали в железной бочке. А музыка… До сих пор, если слышу ту самую космическую мелодию из «Тайн», в глазах становится немного горько. Они были настоящими. С ясным смыслом, добрые, но без слащавости. С юмором, но без глупости. Нарисованные и кукольные — живые, с душой. И главное — в них не было двойного дна. Они говорили с нами начистоту: дружба важна, жадность — это плохо, а у мамонтёнка должны быть мама. Потому что все мы мамонтята.
Широкая, как сама Россия, Свердловская железная дорога раскинулась на тысячи километров, связывая города и веси, где тайга сменяется тундрой, а равнины упираются в Уральские хребты. Благодаря ей я увидел места, о которых иначе, возможно, никогда бы не узнал: суровое Приобье, песчаный Нижневартовск, безликий Называевск, угрюмое Пурпе и скрытый в подземных тревогах Соликамск. Приобье встретило нас ледяным ветром, хотя на календаре значилось лето. Солнце светило ярко, но его лучи, казалось, не несли тепла — лишь слепили глаза. Мы с дедом брели по привокзальной улице, продуваемой насквозь, и зашли в местный магазин. Полки ломились от товаров, но цены… Они были другими. Северные, суровые, как и воздух этого края. А потом был Нижневартовск — город, где земля оказалась сплошным песком. Мы ждали автобуса на остановке, но он так и не пришел. Солнце палило немилосердно, нагревая железные конструкции вокруг, и к вечеру вагон начал стонать. Металл, раскаленный за день, сжимался, издавая звуки, похожие на чьи-то шаги — медленные, тяжелые, будто кто-то невидимый кружил вокруг, проверяя, спим ли мы. В другой раз Нижневартовск встретил нас дождем, серым небом и тучами мошкары, которая, едва смеркалось, поднималась тучами, делая невозможным даже открыть окно. На станции Ноябрьск-1 мы впервые увидели новенький ВАЗ-2110 — диковинку, которой еще не было даже в нашем большом городе. Бордовая, блестящая, она казалась чудом, но каким-то… бездушным. Будто собранной не для людей, а просто чтобы вызывать удивление. Серов запомнился следами недавнего наводнения — кучами мусора, размытыми дорогами, ощущением, что город еще не опомнился от удара. А Соликамск… Его я почти не помню. Лишь смутный ужас от мысли, что где-то внизу, под ногами, зияют пустоты шахт, и город будто балансирует на краю пропасти. Может, это и вымысел, но чувство это — отчетливое, будто высеченное гдето глубоко внутри. Странные, яркие воспоминания. Если бы не дед, наверное, так бы и не узнал, что где-то есть эти города — непарадные, неудобные, но настоящие. Широка Россия.
Физика — наука экспериментальная. Поэтому в университете были лекции, где нам разжевывали теорию, лабораторные, где мы эту теорию проверяли на практике, и практические заняти, где приходилось решать задачи. А еще у нас был Иродов. Тот самый — сборник задач, который ломал психику всем студентам-физикам. Преподаватель, который вел у нас электромагнетизм, любил ставить условия. В начале семестра он пообещал: «Кто наберет больше всех плюсов — получит автомат». Плюсы давали за задачи. Решил первым и правильно — получил балл. Решил с ошибкой или медленно — оставался ни с чем. Я старался. Очень. Сидел на первой парте — зрение было не очень, а пропускать условия было нельзя. И вот однажды… Преподаватель положил перед собой тетрадь, зачитал задачу — и резко перевернул страницу. Я успел заметить: там были решения. Он решил, что я подглядываю. Но мне это было не нужно. В тот день я снова щелкал задачи как орехи. Преподаватель хмуро ставил плюсы, а к концу пары в его взгляде читалось что-то между удивлением и уважением. В конце семестра он пересчитал плюсики в журнале... Да можно было и не считать, визуально было видно, кто заработал автомат:
— Автомат ваш, – сказал он и расписался в моей зачетке.
В ту сессию я не сдавал ни одного из пяти экзаменов.
