Все рассмотренные в предыдущем посте критерии дают инструмент не только для анализа конкретных исторических случаев, но и для оценки самих марксистских течений, пытавшихся объяснить несовпадение практики XX века с исходной схемой Маркса. Разница между этими течениями в том, что именно они считают отклонением: саму систему, ее конкретных исполнителей, или же не считают расхождение отклонением вовсе, оправдывая его задним числом. При ближайшем рассмотрении почти все эти позиции совершают одну и ту же категориальную ошибку, симметричную той, что была разобрана в первом исходном посте применительно к институционализированному марксизму-ленинизму: путают категорию процесса с категорией состояния или системы скачков в развитии.
Троцкий предложил формулу «деформированного» или «выродившегося рабочего государства»: власть узурпировала бюрократическая каста, паразитирующая на завоеваниях революции, но обобществленная собственность как экономическая основа при этом сохраняется. Проблема этой конструкции с точки зрения критериев процесса в том, что она удерживает представление о социализме как о, пусть и деформированном, но состоянии, которое можно занимать сколь угодно долго при остановившемся или обращенном вспять движении по всем содержательным признакам: фруктус остается отделен от производителей, государство не отмирает, а укрепляется, разделение труда не сокращается, а закрепляется в новых формах. «Деформация состояния» - не то же самое, что «остановка процесса»: первое допускает существование гибрида неопределенно долго, второе требует прямо признать, что движения в сторону коммунизма нет.
Куда более последовательную критику с этих же позиций дала теория государственного капитализма - у Тони Клиффа, и по-своему у Паннекука и Бордиги. Здесь отрицается сама предпосылка троцкистской формулы: обобществленной собственности в марксовом смысле в СССР не было вовсе, поскольку фруктус - право на присвоение прибавочного продукта - оставался отделен от производителей и сосредоточен в руках управленческого слоя, выполнявшего по отношению к рабочей силе функцию совокупного капиталиста. Смена держателя абузуса, то есть переход формального права распоряжения от частных лиц к государству, не сопровождалась воссоединением всех трех правомочий в руках ассоциированных производителей - а значит, перед нами не деформация социализма, а капиталистическое отношение под социалистической вывеской. Это, пожалуй, наиболее строгое приложение критерия собственности из второго раздела: там, где Троцкий видит искажение переходной формы, теоретики госкапитализма не видят перехода вовсе. Критика этой теории останется за рамками настоящей публикации, но хочу отметить, что я лично считаю теорию госкапитализма неоправданной.
С этой же критикой перекликается позитивная программа левого коммунизма и течения советского коммунизма - Паннекука, Гортера, отчасти позднего Бордиги. Их акцент на самоуправлении через рабочие советы и отрицание партии-авангарда как субъекта, удерживающего власть от имени класса, напрямую соотносится с критерием разделения труда: сохранение отделенного от производителей управленческого аппарата, даже действующего от имени рабочего класса и называющего себя рабочим государством, само по себе есть признак остановки процесса, независимо от того, как оформлена собственность юридически. Юзус - право непосредственного пользования и распоряжения условиями собственного труда - здесь не менее важен, чем фруктус: пока производители не управляют производством сами, разговор о продвижении к коммунизму остается формальным.
Маоистский тезис о продолжающейся революции при социализме на первый взгляд выглядит противоположностью сталинскому учению об обострении классовой борьбы, но структурно воспроизводит ту же логику. Социализм у Мао по-прежнему мыслится как состояние, требующее постоянных, повторяющихся революционных вмешательств. Различие со сталинской версией лишь в частоте и субъекте этих вмешательств, а не в самой категориальной ошибке: революция в марксовом смысле, то есть утрата буржуазией господствующего положения, объявляется многократной и перманентной там, где по исходной логике она должна произойти один раз, после чего должен идти эволюционный процесс.
Еврокоммунизм являет собой противоположную крайность. Отказ от диктатуры пролетариата в пользу постепенных изменений через парламентские механизмы и существующие институты на первый взгляд ближе к идее эволюционного движения, о которой шла речь в первой части. Если утраты буржуазией господствующего положения не происходит, а изменения идут исключительно через механизмы уже существующей капиталистической формации, то независимо от риторики нет оснований говорить о процессе движения в сторону коммунизма: меняются количественные параметры внутри капиталистической формации, а переход между формациями не осуществляется.
Общий итог этой полемики показывает, что сама категория социализма-как-процесса обладает диагностической силой, которой лишены альтернативы. Там, где течение подменяет процесс состоянием - каким бы именем это состояние ни называлось, - оно неизбежно вынуждено либо консервировать существующий порядок как норму, либо объявлять революционный сдвиг перманентным, либо вовсе отказываться от самой идеи такого сдвига. Ни один из этих ходов не требуется исходной марксовой логике и не следует из нее. Поэтому спор между течениями - это в конечном счете не спор о фактах или об оценке конкретных режимов, а спор о самой природе понятия: остается ли социализм тем, чем его определил Маркс, - направлением движения, - или превращается в ярлык, который каждое течение перекраивает под собственную политическую необходимость.
