Серия «Записки тверского дворника»

Раньше схема ночной уборки работала безотказно, но не в этот раз. Закончил лекцию о немецкой космической музыке за полночь, поэтому поехал сразу на уборку, а не домой. Дома я бы урвал часа четыре сна, а с такой дозой отдыха работа превратилась бы в мучение с некудышным результатом.

В 00:15 стоял в первом дворе. Работы предстояло немного: вычистить урны, смести окурки, собрать бутылки, пакеты и фантики. Хорошо бы ещё смести листья, но с ними действует негласный уговор: пока листья свежие и мокрые, дворник их не трогает. По крайней мере, старается не трогать. Именно свежие и мокрые, потому что старые мокрые и свежие сухие – это другое.

Сухой лист с сухого асфальта можно сдуть одним взмахом метлы, даже не коснувшись его щетиной. Мокрый же цепляется за асфальт всеми своими прожилками и словно прирастает к нему. Чтобы сдвинуть такую падлу, приходится делать в три, а то и в пять раз больше движений. Метла скребёт, шуршит, лист сопротивляется, асфальт принимает удары и дворницкие негодуйства. И так с каждым листочком.

Есть, правда, ещё одно состояние, в котором мокрые листья сдаются без боя. Для этого им нужно пару-тройку дней пролежать под дождём, напитаться водой, потлеть и превратиться в кашицу. Тогда достаточно воткнуть в асфальт крепкую тротуарную щётку, упереться в неё и толкать. Щетина соскребает размокшую листву, собирает её в гадкие кучки, а асфальт остаётся почти чистым. Если он ровный, дело идёт как по маслу. Если кривой, приходится тереть одно место по нескольку раз.

Впрочем, даже мокрые листья — не самый страшный противник в игре под названием «Убери-ка большой двор». Здесь есть внезапный босс, который появляется на каждом уровне и способен испортить настроение одним своим видом. Это мусорная площадка. С ней всегда была беда, но в этот раз она превзошла саму себя.

Площадка открытая, поэтому некоторые жильцы не утруждают себя тем, чтобы подойти к баку спереди и опустить в него мусорный пакет. Можно ведь забросить его сзади, через невысокую стенку, — навесом, по дуге, на удачу. Видимо, некоторые так и поступают. Правда, не все попадают в цель.

Несколько мешков перелетели через баки, плюхнулись на асфальт и рассыпались – мусорную душу вывернули наизнанку. Другие зацепились за торчащие края баков, порвались и тоже вывалили содержимое. Убирать такой мусор несложно, но тошно. От смрада мгновенно искожается лицо, хмурятся брови и внутренности сжимаются от отвращения. Вроде бы просто подбираешь чужие отходы, а ощущение такое, будто тебя заставили добровольно сунуть голову в помойное ведро.

Полный обход большого двора и небольшое подметание листьев в тех местах, где они ещё поддавались метле, заняли около полутора часов. Слушал аудиокнигу, катил тележку и занимался привычным делом. Ничто не предвещало катастрофы. Затем перебрался в малый двор.

Двор маленький, зато весь утопает в деревьях. В большом дворе деревьев почти нет, а в мелком кроны нависают над асфальтом, роняют листву и заваливают дорожки жёлтыми, коричневыми, рыжими лоскутами. И получается забавная арифметика: двор меньше всех, платят за него меньше всего — всего шесть тысяч рублей, — а работы с листьями здесь больше, чем во всех остальных дворах вместе взятых.

Достал крепкую тротуарную щётку и принялся выбивать листву из корявого асфальта. Прочертил посреди двора чистую полосу, протянул её по дороге до первого подъезда, а затем взял обычную метлу и начал формировать кучки вдоль бордюров. Сгребал листья из стыков, выметал их из углов, выгонял из щелей и собирал в небольшие холмики.

Видимо, я увлёкся.
Есть в работе физический кураж, когда движение подхватывает тебя, разгоняет, заставляет вкладывать в каждый следующий взмах всё больше силы. Метла становится продолжением руки, рука входит во вкус, а мозг перестаёт контролировать происходящее. Примерно как во время секса, когда мужчина так распаляется, что перестаёт чувствовать границы дозволенного и вместо согласованной нежности начинает лупить партнёршу всё сильнее, пока шлепки не превращаются в удары. А в какой-то момент может и сунуть ей палец в анус, хотя хотя до этого они договорились, что так делать нельзя.

Вот и я разошёлся с метлой. Настолько, что листья зашуршали на весь двор, щетина заскребла по асфальту, а каждый взмах стал походить на небольшую экзекуцию. О том, что я переборщил, сообщил голос из окна первого этажа.

Точнее, не голос, а словесная очередь. Аудиокнига внезапно отступила на второй план, а поверх неё полетело что-то вроде:
— Та-та-та! Бла-бла-бла! Тра-тра-тра! И ещё в пять утра! (это она, видимо, про моё типичное время уборки)

Не разобрал всех слов, но смысл уловил. Мгновенно опустил метлу. Руки сами повисли вдоль тела. Отошёл от подъезда к дороге и замер.

Надо было убрать двор, но будить жильцов тоже не хотелось. Стало стыдно, неловко и тревожно. А вдруг сейчас кто-нибудь выйдет? А вдруг начнут ругаться? А вдруг я действительно так шумлю, что люди не могут спать?

Пытался вспомнить, когда последний раз кому-то мешал. Вроде бы раньше никто не жаловался. Но, с другой стороны, кто знает? Может, люди просто терпели, не хотели связываться или считали, что дворник и так достаточно натерпелся. А может, каждое утро кто-то просыпался от моего подметания, молча проклинал меня и ждал, когда я наконец уйду.

Потом взял метлу и вернулся к работе. Стал мести так, будто сдавал экзамен по бесшумному подметанию. Осторожно, аккуратно, едва касаясь асфальта. Сметал только самые покладистые листочки, которые соглашались сдвинуться от лёгкого прикосновения. Те, что требовали привычного силового воздействия, оставлял в покое. Примерно так ученик на ЕГЭ пропускает задачу, которую не может решить, и переходит к следующей. Время идёт, бланк ждёт, а ты надеешься, что наберёшь достаточно баллов на том, что ещё осталось.

Работа, которую при обычных обстоятельствах я бы закончил за 30 минут, растянулась на час. И если обычно я уходил с чувством, что поставил двору пятёрку за чистоту, то теперь оставил его с двойкой с плюсом. Листья лежали повсюду, и каждый из них словно ухмылялся мне вслед.

Когда закончил и покатил тележку в третий двор, в голове уже разыгрался целый спектакль:

Сейчас женщина пожалуется председателю ТСЖ. Председатель позвонит мне и попросит выходить не в пять утра, а в шесть или семь. А если я не смогу? Если откажусь? Тогда останусь без работы, без денег, придётся искать что-то другое. Может, вернуться в маркетинг? Может, открыть сайт с вакансиями и поискать ночную уборку какого-нибудь торгового центра или санатория?

Мысли беспокоили одна сильней другой. Давно так не накрывало. И ведь ничего ещё не произошло, а я уже успел потерять работу, остаться без заработка и мысленно устроиться на новое место.

Третий двор встретил меня гораздо дружелюбнее. Листьев там было немного, в основном у дороги, где растут вековые деревья с такими пышными кронами, что осыпаются с середины августа почти до декабря.К моему счастью, листья успели напитаться влагой и подгнить. Превратились в ту самую кашицу, которую можно собрать тротуарной щёткой без широких взмахов и шумной порки. Вытирал асфальт, стягивал размокшую листву в кучки и оставлял за собой почти вылизанную поверхность – хоть щекой прижимайся.

Правда, стоило отойти, как сверху прилетала новая партия листьев. Только что вычистил дорожку — и вот уже очередной листок приземлился посреди неё, словно природа решила проверить, не собирается ли дворник расслабиться.

После уборки заехал в круглосуточный супермаркет. Накопившийся стресс требовал заедания, поэтому купил кутабы и пару готовых хинкаликов.

Холодные хинкали почему-то напомнили дешёвую пиццу, а кутабы — чёрствый лаваш. Гастрономическое разочарование оказалось не таким уж страшным, но именно за едой меня догнала мысль, которая весь вечер крутилась где-то на задворках сознания.

Претензия женщины из второго двора напомнила мне о временах, когда работал дизайнером. Рисовал логотипы, оформлял социальные сети, готовил макеты, постеры, визитки, буклеты. И почти никогда не случалось так, чтобы заказчик принимал работу без правок. То цвет не тот, то шрифт не подходит, то хочется чего-нибудь ещё, то вообще всё нужно переделать.

Помню это чувство: ты потратил время, вложил силы, сделал то, что считал хорошей работой, а в ответ услышал, что результат не устраивает. И теперь нужно всё переделывать, хотя ещё минуту назад ты был уверен, что справился.

С подметанием оказалось что-то похожее. Ты выходишь во двор, сгребаешь листья, собираешь мусор, вычищаешь углы, проходишь дорожки. Тратишь силы, время, иногда даже удовольствие получаешь от того, как грязный асфальт постепенно открывается из-под листвы. А потом кто-то говорит, что ты мешаешь, шумишь, работаешь не так. Работа стопорится и результат словно обнуляется. Ты уже не дворник, который убирает территорию. Ты человек, который доставляет кому-то неудобства.

Разумеется, жильцы имеют право спать. Никто не обязан радоваться звукам метлы в пять утра. И если я действительно мешаю людям, мне стоит искать способ работать тише. Но почему-то от одной справедливой претензия мгновенно перешёл к мысли, что мне вообще не место на этой работе.

Доедая кутабы, пытался сложить этот пазл. Что общего между уборкой двора и дизайном? Почему в обоих случаях чужое недовольство так легко выбивает из колеи?

Пожалуй, дело даже не в самой претензии. Дело в том, что вслед за ней просыпается внутренний голос, который не предлагает исправить ошибку, найти решение или попробовать ещё раз. Он сразу выносит приговор: Ты сделал дурное. Тебе здесь не рады. Уходи. Ищи что-нибудь другое.

Самое неприятное — этот голос звучит убедительно, он же внутри меня. Он не спорит, не сомневается, не предлагает проверить факты. Вон уже сё решил за меня.

На утро председатель большого двора написал, что видел, как я убирался, но не заметил никакой разницы между тем, что было до уборки, и тем, что стало после. И он был прав. Тоже понимал, что оставил слишком много листьев.

Объяснил ситуацию с шумом и женщиной с первого этажа. Рассказал, что пришлось подметать осторожнее, и предложил попробовать мягкую метлу с длинной ручкой. Председатель разрешил её заказать. Метла в пути — и это хорошая новость.

Пройдут годы и забуду хинкали, что походили на пиццу. Забуду чёрствый лаваш в 3 ночи. Палец в женском анусе тоже забуду. И разбуженного жильца. Немецкую космическую музыку вряд ли забуду. Она – единственная, у кого есть шансы задержаться в сердце подольше. Ну и листья будут всегда. Остальное – пшик.

Три года работаю дворником. И что теперь?

За три года успел пройти путь от «лишь бы никто не узнал» до «да хватит уже меня называть дворников». Между этими двумя точками – снег, больная поясница, рост зарплаты, три двора, десятки голосовых сообщений от начальства, написанная книга, выпущенный фильм, танцы и такое количество интервью, что часть из них уже не получается вспомнить.

Работа при этом никуда не делась. Всё те же дворы. Те же листья, окурки, бутылки, пакеты, куски пенопласта, подложки, пыль, снег. Просто за три года кое-что успело измениться.

В самом-пресамом начале хотелось одного: чтобы никто не узнал, что я стал работать дворником.

Перед этим были реклама и маркетинг, а тут — метла, лопата и ковыряние в урнах. Казалось, если кто-нибудь узнает, то посмотрит и подумает: ну всё, опустился на самое дно.

Из-за стыда и страха первые разы выходил работать с шарфом на пол-лица. Получался не дворник, а какой-то мелкий преступник, скрывающийся от камер наблюдения.

Потом отношение менялось.

Первой зимой настолько разогнался в швырянии снега, что жаждал зрителей, как девица, которая впервые выгуливает новое платье. Хотелось, чтобы кто-нибудь увидел, как красиво разлетается снег, как ловко работает лопата, как широки мои махи, как двор превращается из снежной каши в чистую геометрию.

Потом несколько раз надорвался и перестал хорохориться. Не цирк всё-таки.

Пришлось заняться здоровьем.

Работа меня не убила, но и сильнее не сделала. Зима 2024 – снежный кошмар на улице Склизкова. Зима 2025 – дворницкие каникулы. Зима 2026 – снегопады наносят ответный удар. Поясница сдалась. Пришлось заняться спиной по полной: лечение в дневном стационаре, обследование спины, магниты, лазеры, мануальная терапия, курсы массажа, тренажёры на координацию, уколы, таблетки. Следом два месяца с тренером-реабилитологом и психологом – с ним не по душам беседовал, а пытался понять, откуда берётся лишнее напряжение и зажимы.

Сейчас самочувствие куда лучше, а что именно помогло, осталось загадкой. Подозреваю, что всё по чуть-чуть, но больше всего – танцы. До апреля 2026 танцевал от случая к случаю, потом собрал в Твери группу. Теперь занимаемся два раза в неделю, плюс дискотеки и вечеринки. Гибкость и подвижность вернулись, тело демонстрирует движения, которые не получались бы и в девятнадцать. Улицы убирать стало заметно легче.

Когда стало ясно, что от уборка снега убивает спину, собрал целую систему: утренняя зарядка, лечебная гимнастика днём, йога перед сном, цигун. Всё занимало час-полтора в день. Теперь ни зарядки, ни вечерней гимнастики, ни йоги. Ушли, как погашенные долги, и обратно в долговую яму не тянет. Остался крошечный дневной комплекс, жалкая кредитка.

Со славой вышло как с изысканными блюдами.

Сначала смаковал: мол прославился, и наесться этим не получалось. Репутационное блюдо уплетал сверх меры. Интервью, ютуб, телевидение, газеты, журналисты берут интервью, приглашают на дебаты в статусе дворника. Всего и не припомнить. Как гастрономический блицкриг отбивает вкус, так медийный угар довёл до пресыщения. Стоит словам «Сергей» и «дворник» оказаться в соседних предложениях, а то и в одном, и настроение падает к нулю. Дистиллят.

Недавно выступал в дебатах о сортировке мусора. Как только представили дворником, сразу расхотелось смотреть в глаза людям: лишь бы не видеть реакцию. Всё как в первые недели работы, только причины другие.

Теперь гораздо приятнее ситуации, когда в разговоре или на встрече никто не делает акцент на профессии и не вспоминает, кем работаю. Если дворник — ярлык, этикетка, наклеенная на человека, то хочется, как и всем, чтобы за ней видели личность. В моём случае обычная работа превратилась в упаковку, а меня сделала товаром. Хорошо хоть это работает не всегда.

Теперь про деньги.

Начинал с одного большого двора за 10 000 рублей в месяц. Через месяц добавил второй, поменьше, за 6 500. Через полгода управляющая компания уволила менеджера большого двора и подписала меня напрямую. Без лишнего звена платить стали больше: 17 400. Через года в малом дворике проиндексировали зарплату до 7 300. Потом был третий двор, такой же маленький, за 6 000. Отработал в нём месяц и ушёл, но через год вернулся, и 6 000 вернулись в месячную зарплату. К тому времени зарплату во втором дворе проиндексировали ещё раз, до 8 000. В большом дворе, похоже, тоже подняли: последние два раза пришло по 22 000. Никто ничего не сообщал, остаётся надеяться, что это не ошибка. Итого: 6 000 + 8 000 + 22 000 = 36 000 рублей в месяц. Начинал с 10 000, которые тянули разве что на подработку. Вышел рост больше чем в три с половиной раза за три года.

Книга.

Написал книгу о работе дворником, напечатал 200 экземпляров, всё продал. Читатели делились впечатлениями, и в этих впечатлениях только хорошее. Тут я – счастливый человек. Сам же перечитал книгу через месяц после публикации и переплевался. Получилась история, как с родительством: растил дочь порядочным человеком, а она в школе кроет учителей матом и бьёт одноклассниц. Это не моя дочь! Да и книга не моя.

Рукопись отредактировал: переписал слова, которые коряво легли на бумагу, вычистил лишнее, что-то добавил, что-то переставил, где-то сменил время повествования. Больше пока не трогаю. Что с ней делать дальше, не ясно, да и думать об этом неохота.

Зато деньги с продажи книги уже нашли себе применение. На них купил ноутбук и арендовал зал в самом крупном кинотеатре Твери для кинопоказов фильма о тверских панках. Фильм появился благодаря дворницкой работе, она всё так же оставляет время на творчество.

С руководством и коллегами не сошёлся, а разошёлся.

В первый визит в офис управляющей компании привёз батончики без сахара. Хотел как-то поладить — всё-таки коллектив. Но отстранённость отравленной стрелой засела в мозгу, и общение сошло на нет. Менеджеру, которого потом уволили, слал фотоотчёты три раза в неделю. Через год перешёл на два фотоотчёта. Через два года по фотографии раз в пару недель. Теперь не шлю вовсе. Всё это про большой двор, где общения с руководством нет в принципе. В офис вызывали дважды: поговорить о моём дворницком блоге, где я неоднозначно высказался об управляющей компании, и второй раз – чтобы вручить грамоту с премией.

В малых дворах, их у меня сейчас два, живого общения не больше, чем среди заключённых строгого режима на прогулке под взглядом надзирателей. Там знаю лишь Брунгильду и Зигфрида, председателей ТСЖ. Имена изменил на всякий случай. В большом дворе знаю Виталия, Александра и Колю. Их имена менять не хочется. Виталий старший по дому, с Александром сталкиваемся в спортзале, с Колей пересекаемся на фестивалях и культурных событиях Твери. Стоит встретить кого-то из них, и поведение меняется: тут же находится ещё один листочек, ещё один окурок, ещё какое-нибудь бессмысленное экстра-действие. Сметаю даже щепотку песка, мимо которой прошёл бы, не встреть я никого. Ради знакомых тянет стараться и держаться как можно порядочнее. Страшно представить, как бы усердствовал, если бы знал весь двор.

Девяносто с лишним процентов сообщений от руководства — просьбы, чаще всего в форме порицаний. Председатель Брунгильда почти всегда присылает голосовые, и почти всегда в них упрёк. Любимые заготовки: «не хочу ругаться...», «не люблю ругаться...». А дальше не ругань даже, скорее жалоба. Хотя, возможно, ругань – просто перестал это так воспринимать. Перелом случился, когда подольше подержал в голове мысль, насколько эта женщина старше меня и чем оборачивается такая старость. Ещё несколько раз возвращался к председателю в заметках. Описывал её в разных ракурсах – воздвиг ей памятник нерукотворный. Наверное, и это принесло облегчение. Теперь «ругань» — пшик, который не будит ни усердия, ни покаяния, которых ждёт женщина, а навевает только скуку.

Тяжелее всего свыкнуться с мыслью, что уборка улиц – это просто работа.

По началу видел в этом приключение, перформанс. Сейчас это – рутина, череда скопированных и вставленных уборок. Всё меньше нового, меньше интригующего, почти ничто не будоражит, не впечатляет, не поднимает дух. Серость, прохлада, пресность, унылый ветерок, ни солнца, ни людей. Пустота, и так будет всегда.

Раньше уныние разгоняли заметки, которые писать почти перестал. Но стоит вспомнить, что к ним можно вернуться и что тема дворничества не раскрыта, и становится легче. Так моряку посреди бескрайней воды греет душу путеводная звезда: свет, который не греет, но на который можно положиться, даже не зная, куда он выведет.

Прелесть дворницкой работы, о которой мало кто догадывается, — можно убираться в любое время суток.

Государственным дворникам, которые метут парки и муниципальные территории, такая вольность вряд ли положена. А у меня три двора, и жителям с управляющей компанией в общем-то всё равно, во сколько дворник сделает своё грязное дело. Да и моё состояние, чего уж скрывать, тоже никто не проверяет. Можно явиться в каком угодно виде — в форме или без, трезвым или не очень.

Однажды приехал убирать снег в белых линзах после мрачной ночной дискотеки — боюсь представить лицо жителя, наткнувшегося ранним утром на дворника в чёрном с белыми глазами. Разок убирался под грибами, вышло очень эйфорично: уборка походила на эзотерическую практику перерождения. Звучит как эксцентричная выходка, но для меня это давно рутина: являться посреди ночи вместо утра, в кажуальной одежде, слегка не в себе. Обыденность, доведённая до автоматизма.

Вчера вечером презентовал в клубе документалку о тверском панк-роке — дворник-документалист, куда деваться. Показ закончился к полуночи, и передо мной встал привычный выбор: доспать до четырёх и потащиться на уборку невыспавшимся или отработать сразу и завалиться спать без будильника. Выбрал второе — банальщина, чего уж.

Приехал во двор в первом часу. Всё было по накатанной: урны просили опустошить их, свежая партия опавших листьев ждала метлы, ветер разбросал фантики и упаковки — рутинный набор, из года в год один и тот же. Разве что на лавочке сидела незнакомая женщина — минут через пятнадцать после моего появления она ушла, так и не превратившись ни во что, кроме короткой паузы в привычном ходе вещей.

В другом дворе на лавочке привычно сидел пьяный мужик в наушниках, мычал что-то про свет в оконце. У самых его ног развалился мусор: скомканные бумажки, мятая банка, бутылка финского льда. Ледышку ненавижу всей душой – мразь встречается тут не реже окурков. Убирал рядом с мужиком, но он даже не шелохнулся, был слишком пьян, а я слишком привык: пьяных встречаю что ночью, что утром, что в будни, что в выходной. Обыденность и тут не сбоит.

В большом дворе деревьев почти нет, поэтому и уборка там укладывается в час. В малых дворах деревья исправно спонсируют мой труд листвой — что взять с осени, она из года в год одна и та же. В урнах — привычный набор: банки, бутылки из-под лимонада, кое-где мешки, которые не донесли до площадки с контейнерами. На самой площадке — рассыпавшиеся помои: кто-то снова кинул мешок мимо бака, и тот послушно шлёпнулся и развалился, как всегда, мерзавец.

Единственное, что можно с натяжкой назвать конфликтом, — сломалась хваталка для мусора. Любимый инструмент сдался в самом начале смены: лопнула проволока, что тянется от рукоятки до наконечника. Такое не чинится на месте, поэтому орудие труда мгновенно превратилось в мусор, а бутылки с фантиками пришлось собирать руками. Тоже привычная неприятность — у смышлёного дворника всегда есть запасной инструмент, а у меня со смышлённостью разлад.

Начал в 00:15, закончил в полтретьего. Без приключений, без комментариев, без единого удивительного открытия. Такой вот день рождения — пасть рвётся от зевоты.

Год назад в этот день подметал улицу в Хошимине забавы ради. Во Вьетнаме тогда пробыл 11 дней, а потом полетел в Южную Корею ещё на столько же. С перелётами и переездами путешествие растянулось на три недели с хвостиком. Весь прошлый сентябрь не работал и ничего не делал — наслаждался беззаботностью.

В этом году отпуск не взял. Четыре месяца назад взялся убирать третий двор и решил, что рано просить месяц отгула. В большом дворе отпуска нет вообще — там я на договоре ГПХ. А когда в маленьком дворике спросили про отпуск — отказался. Пока не знаю, получу ли зарплату целиком или только отпускные.

Был вариант взять отпуск именно в этом дворике, а в остальных продолжать убираться, но он мне не понравился. Этот двор соседствует с первым и третьим, и убирать соседей, забыв про середину, выглядит нечестно.

Может, решение не отдыхать продиктовано моим состоянием или отношением к работе. Вот какое оно.

Отношение плоское — как год назад. Последний всплеск чувств случился зимой и ранней весной. Жалобы на плохую уборку сыпались градом. Не успевал из-за аномальных снегопадов и стоял в шаге от увольнения. Знакомым маркетологам с собственным агентством сказал: если найдётся работёнка тысяч за десять — брошу метлу и приду к вам. Разговор ничем не кончился, а вместе с ним стихли и терзания.

Сейчас работа дворника мало трогает. Решение про отпуск принял в апатии — если апатией называть равнодушие без единого переживания.

Хотя сам в себе сомневаюсь: созерцание красоты — разве не переживание?

Каждый раз захожу во двор и вижу, как вдоль бордюра шелушится неровный строй опавших листьев. Ветер не смолкает в молодой листве. Кошачья тень ныряет в окошко подвального тартара. Дорожку на выходе из дворика огибает облысевший грунт, ставший парковкой. Рядом с ним – неудачный противопарковочный столбик: покрышка, навек прикипевшая к земле и превратившаяся в мусорку. По утрам студёный воздух уже леденит руки. Недавно прошёл последний в сезоне покос — счищал с тусклой косы кровь убитых трав. У подъезда всё те же холодные стены с присохшей бумагой — бывшими объявлениями. После дождя вижу, как ползёт из треснувшей скорлупки плевок вдоль бордюра — непонятно, откуда и куда, ведь травы-то рядом нет. Пустуют утренние дворики за помойною речкой. Урны, как и год назад, всё так же источают смрад. К концу уборки твердь небес над дворами совсем седая, но в тени уже встаёт младая розоперстая Эос.

Дорогая бабуля, здравствуй!

Давно не писал тебе, спешу исправиться. Помнишь, в прошлый раз я рассказывал, что собираюсь выпустить книгу про свою работу дворником? Так вот – я её выпустил. Ты всегда смотрела на эту профессию как на что‑то зазорное, и мама с папой тоже так думают – вы все будто заодно. Но, бабуль, скажи: если о труде пишут книги, значит, он достоин уважения, правда?

Если тебе нужны совсем простые доказательства успеха – знай: тираж раскупили за месяц. У меня осталось только десять экземпляров, которые припас для местной библиотеки и для друзей. Может, когда‑нибудь при встрече почитаю тебе вслух кусочек из книги.

Почти перестал писать – не подумай, что отдалился или остыл. Я тебя по‑прежнему люблю и скучаю. Просто мы с другом работали над большим фильмом – о тверских панк‑рокерах. Помнишь тех задир с голыми висками, крикунов? Наверное, это музыка прошла мимо тебя, но тебя удивит: панки они появились в Твери ещё во второй половине восьмидесятых, с тех пор не исчезали, менялись, росли, и сейчас тоже есть.

Мне захотелось снять о них кино – и мы его сняли. Если книга делает меня писателем, то фильм, выходит, делает автором кино. Официальной премьеры пока не было, мы провели только закрытый показ для участников и журналистов, и оценки вышли очень тёплые. Теперь надо показать фильм как можно большему числу людей живьём, а потом выложить в интернет.

Именно из-за фильма забросил заметки про работу дворником. Знаю, ты хоть и ворчишь на эту мою профессию, а истории всё равно ждёшь. Пока не знаю, когда вернусь к ним — фильм требует времени, нужно показать его как можно большему числу людей вживую, прежде чем выложить в интернет. По правде, нет желания продолжать заметки.

Со здоровьем у меня всё хорошо, тьфу‑тьфу. Помогают танцы – у нас уже собралась целая команда: иногда встречаемся вечерами, пляшем, развиваем гибкость, учим новые движения. А как у тебя с движением? Выходишь ли гулять? Делаешь ли зарядку? Мама с папой не делают, и я никак не могу их уговорить, хотя они сами понимают, как важно двигаться.

Не могу обещать, что напишу через неделю или через две. Но, может быть, соображу письмо к твоему дню рождения в сентябре.

С уходом лета настроение всё больше наполняется меланхолией. Зная, что весь сентябрь буду занят фильмом и уборкой улиц, и вовсе рискую впасть в уныние. Дни становятся короче, солнце прячется, тепла остаётся всё меньше, сырость подступает, дожди моросят. Скоро деревья начнут лысеть – и работы прибавится, придётся убирать листву. А там и до снегопадов рукой подать, но я делаю физкультуру и готовлюсь к этому.

Ты часто говоришь, что здоровье – самое главное. Вот я тебе его и желаю. А у меня с ним сейчас полный порядок, я бы даже поделился.

Обнимаю крепко.
Твой внук Сергей.

«Умелый монах хватает образ непривлекательности везде, где он проявляется: что в живом теле, что в мёртвом теле».

Так учит «Висуддхимагга» — «Путь очищения», трактат монаха Буддхагхоши, написанный на Шри-Ланке в пятом веке. Один из главных текстов тхеравады, почти учебник для практикующих. Практика Асубха — созерцание мёртвого тела на разных стадиях разложения. Монахи ищут для неё кладбища. У меня есть дворы.

По работе дворники убирают трупы. Человеческих у меня пока не случалось, только звериные. Чаще всего — птицы.

Если бы уборка мертвечины была игрой, самый лёгкий уровень — раздавленные и засохшие птицы. Плоская масса, в которой уже не узнать летающее существо — оно теперь больше похоже на закуску к пиву. Просто поддень совком или ударь метлой, чтобы сдвинуть труп, а затем смахни в мешок. Уровень сложности — ноль.

Следующий уровень — растерзанные птицы. Разгрызанные, изглоданные. Здесь остаётся больше признаков прежней жизни: перья, кости, куски мяса. Мешанина из того, что когда-то было существом, которому в детстве завидовал за способность летать. Смотреть на такое уже жалко. Жалкое зрелище.

Не отходя от темы птиц, самый неприятный вариант — целые мёртвые птицы. Почти всегда голуби. Воробьи и чайки как будто запрограммированы умирать где-то в другом месте.

Из всех целых мёртвых голубей запомнил двух.

Первый лежал на асфальте в позе баласаны, позе ребёнка из йоги. Грудью на земле, крылья лежали вдоль тела, а лапы поджались. У птицы нет человеческих плеч, но её плечевой пояс устроен так, что крылья могут сложиться у тела почти как руки. В живом голубе эта конструкция позволяет крылу собираться в компактную форму. В мёртвом она почему-то напоминает человека, который свернулся от холода.

Голова лежала набок, глаза открыты. Смотрели с выражением, которое я прочитал как обречённость: незнание, что будет дальше, потому что дальше уже ничего не будет. Голубь как будто приглашал присоединиться. В нём был магнетизм, мрачная притягательность. Саму птицу не жалко. А зрелище всё равно жалкое.

Второго мёртвого голубя запомнил, наверное, из-за способа уборки. Хваталкой для мусора в те дни ещё не пользовался, крупный мусор собирал руками в перчатках. Сижу с ведром за домом, собираю окурки, бутылки, подложки из-под еды и нахожу голубя — целого, но неподвижного. С полминуты размышлял, как его лучше убрать, и просто взял рукой, положил в ведро. На ощупь по плотности птица напомнила крупную шаурму.

Другой вид трупов — крысы.

Они встречаются не во всех дворах, но если встречаются, то почти всегда уже раздавлены. Вид лопнувшего мохнатого мешочка вызывает не столько жалость, сколько отвращение. Жалость приходит потом, когда думаю: такие же трупы лежат в других дворах. Если их вовремя не убрать, может прийти какой-нибудь ребёнок, и у него возникнут не только мерзкие переживания, но и неудобные вопросы к родителям. Жалко их.

Целые крысы настораживают больше раздавленных. Тронешь такую метлой — и она может ожить. Не потому что притворялась мёртвой, а потому что отравлена и обездвижена, но ещё жива. Это не тот случай, когда грызун вскакивает и мчится грызь лицо обидчика. Крыса лежит будто под наркозом и не знает, что скоро умрёт. Это незнание, если вдуматься, касается всех нас. Очень-преочень жалкое зрелище.

***

В «Висуддхимагге» сказано: как бы ни был отвратителен мертвец, монах, созерцающий его, чувствует не только омерзение, но и радость. Он видит в трупе пользу — напоминание, что однажды и сам освободится от старения и смерти. Автор трактата сравнивает это чувство с облегчением, которое даёт слабительное человеку, измученному болью. Логика такая: чем отвратительнее образ смерти, тем крепче вырабатывается терпимость к собственному увяданию.

***

Когда встретил мёртвого котёнка, несколько минут отказывался в это верить. Он лежал на дороге внутри двора — пыльно-серый, почти под цвет асфальта. Крошечный, без единой царапины, серенький с белыми полосками. Глаза прикрыты не до конца, из щёлочек ничего не смотрит. Рот приоткрыт, словно малыш раззевался и уснул.

Осмотрел его. Животик не вздымался и не опускался. Никакого дыхания. Решил аккуратно проверить, жив ли котёнок, с помощью метлы. Легонько дотронулся до него. Никакой реакции. Тогда черенком чуть тронул его лапку. Реакция была такая, словно дотронулся до деревяшки. Когда попытался подвинуть голову малютки, сдвинулась не голова, а всё тело целиком — как будто парализованное или каменное. Rigor Mortis.

Дворник, который подошёл к котёнку, и дворник, который сейчас стоял над ним, — два разных человека. Первый двигался и дышал ровно, в нём было самообладание. Второй уронил метлу, задёргал головой, будто отворачивался от чего-то мерзкого, и зашептал: нет, нет. Отошёл в сторону — лишь бы не видеть смерть.

Убрать сразу духу не хватило. Пошёл в подсобку за мешком, а по дороге спорил сам с собой. Зря оставил его там одного. А если он жив? Может, это какая-то форма сонного паралича? Надо убрать. Надо найти телефон ветеринарной службы, пусть скажут, что делать. Может и мешок не нужен. И зачем вообще мусорный мешок, надо было найти тканевый. А если мёртв — как его вообще хоронить? Почему это должен делать я? Это не мусор. А что тогда? Не хочу. Не хочу.

Вернулся туда, где нашёл котёнка. Его там уже не было.

Вместо него на асфальте лежало что-то почти того же цвета — серенькое, в полосочку, но теперь с красным. Плоское. И треснутое.То утро хотелось забыть как можно скорее. Но память работает наоборот: то, что мы хотим сохранить навсегда, стирается быстрее того, что предпочли бы не помнить никогда. Понимал, что солнце не скоро вдохнёт в сердце нежное пламя, и пошёл в интернет искать способы терапии. Нашёл рекомендации, как справиться с шокирующим воспоминанием.

Самый простой способ — вести дневник. Выписывал случившееся пять раз с перерывом в неделю, и к пятому разу писать стало чуть легче. Но всё равно картинка — то, что увидел на дороге, когда вернулся с мусорным мешком, — часто вспыхивала перед глазами в самые неподходящие моменты: в общении с близкими, когда вёл лекции или уроки, даже под штангой в спортзале. В эти моменты меня переполняли отвращение и страх.

Второй способ — записать травму максимально подробно, буквально нарисовать словами, а потом написанное сжечь. Красивый ритуал. Не помню, чтобы он мне сильно помог.

Совсем уж изысканный способ — использовать писательство как терапию и сочинить рассказ о том, что произошло. Написал несколько заметок в стол про этого котёнка. В одной рассказчиком стал он сам — придумал ему целую жизнь, которая заканчивается на той самой дороге. В другой занял точку зрения того, кто его переехал, и заставил этого человека мучиться до конца своих дней — хотя, если вспомнить цвет зверька, скорее всего его просто не заметили в предрассветной темноте.

Есть и четвёртый способ — рефрейминг, обесценивание травмы через язык. С котёнком это выглядело так:

Что такое тело котёнка? Груда из двух с лишним сотен костей, собранных на суставах, стянутых сухожилиями, облепленных кусками плоти, укутанных тонкой внутренней кожей и мягкой шерстью сверху. С отверстиями то тут, то там, из которых вечно что-то капает и сочится, как из треснувшей плошки с молоком. Обжитое блохами и клещами. Пристанище для болезней. Из девяти отверстий постоянно что-то выделяется, будто из хронического нарыва: оба глаза и оба уха точат слизь и серу, из носа сочится влага, изо рта — слюна и остатки еды, из нижних отверстий — моча и кал, из пор кожи — сало и пот вперемешку с вылезшей шерстью. Мухи кружат над ним, привлечённые запахом корма. Если не вылизывать лапы, не умывать морду, не чистить уши, не расчёсывать колтуны — самый ухоженный домашний котёнок за пару недель станет неотличим от бездомного дикаря. Люди не видят истинной природы этого комка мяса, шерсти и костей. Привязываются к нему, как к чему-то вечному и прекрасному. Плачут, когда он стареет, болеет и наконец умирает, показывая свою истинную, всегда бывшую при нём непривлекательность. Говоря о людях, включаю сюда и себя.

В любом случае прошло уже достаточно времени, чтобы говорить об этом с лёгкостью.

Много позже того случая с котёнком произошло ещё одно необычное столкновение с трупом. Одной весной снег растаял буквально за неделю у одного из домов с солнечной стороны. Но это была сторона за домом, поэтому добрался до неё не сразу — сначала убирал оттаявший мусор в клумбах у подъездов и на контейнерной площадке. Это заняло пару недель. Так что не могу сказать точно, когда за домом появился трупик летучей мыши.

Нашёл его примерно в двадцати сантиметрах от окошка в подвал дома. Совсем крохотное существо — тельце длиной с ладонь ребёнка, чёрное, будто обугленное, с перепончатыми крыльями-зонтиками, распластанными по асфальту. Мордочка зверька смотрела вверх, крошечные уши торчали, как у гремлина из старого фильма. Мышь лежала тощая, но не иссохшаяся — в трупике копошились личинки.

В лучах рассветного солнца это диковинное существо меня не испугало, а скорее успокоило. Смотреть на такую смерть, безобразную по форме, было спокойно, и время как будто замедлилось. Ещё одно жалкое зрелище. Но жалость на этот раз была другого сорта — сожаление о том, что неизбежно для всех нас.

Один немецкий философ писал о «возвышенном» — переживании, которое человек испытывает, сталкиваясь с чем-то, что его бесконечно превосходит. Похожее чувство накрывает, когда смотришь на океан, уходящий за горизонт, на звёздное небо, на снимки телескопа «Хаббл». Смысл в том, что такие моменты обнажают в человеке его ничтожность рядом с чем-то по-настоящему великим — тем, что имеет право называться вечным или бесконечным.

Смерть, судя по всему, тоже годится на эту роль.