С вышки отвечает диспетчер:

- В квадрате 3Ф два бомбардировщика направляются к гражданским городам. Срочно за ними! Взлёт разрешаю, погода сегодня ясная, давление на уровне моря 767 мм. Бурь не ожидается.

Григорий переводит газ в форсаж, закрылки на взлёт и удерживает самолёт, чтобы не занесло. Взлёт проходит успешно. Он хорошо знает своё дело и даже не смотрит на карты, направляясь наперерез бомбардировщикам.

Проходит час, за ним — второй. Наконец-то в дали он замечает две точки. Это средний бомбардировщик «Хенкель». Подлетая ближе, Григорий замечает, что «Хенкель» даже не пытается отстреливаться. Он решает посмотреть, что с пилотом, возможно, бомбардировщик подбит. Но никого нет. Самолёт летит сам по себе. Как это возможно? Может быть, ему показалось? Протерев глаза, он подлетает ко второму «Хенкелю». Та же история. Однако бомболюк открывается, и самолёт готов сбросить бомбы! Медлить нельзя! Григорий открывает огонь по первому «Хенкелю», и тот начинает пытаться увернуться. Но что это? От шести метких попаданий по корню крыльев самолёт разлетается на куски.

Начал стрелять по второму «Хенкелю», но тот уже начал отстреливаться. Пуля чудом проходит мимо головы Григория, пробив фюзеляж самолёта. Резко закладывает вираж, в глазах темнеет. Приходится отдаляться. Попытался стрелять с дистанции, но даже так «Хенкель» стрелял очень метко. В итоге Григорию удаётся сбить оба бомбардировщика.

Подлетев к аэродрому, Григорий запрашивает разрешение на посадку, но диспетчер молчит. На полосе вроде чисто, нужно садиться. Посадив самолёт, он наконец-то расслабляется, вдыхая чистый воздух аэродрома. Никто не встречает его и даже не приносит лестницу, чтобы было удобнее слезть. Что происходит? Подумал Григорий и уже своим путём вылезает из самолёта. Постояв минуту, он идёт в базу к старшине. Никого нет. Подойдя к двери «Полковник С. А. Сергеев», он стучит. Нет ответа. «Можно войти?» — спрашивает он. Нет ответа. Прислушавшись, он не слышит привычного шаркания ручкой. Почему на базе никого нет? «ЗДЕСЬ ЕСТЬ КТО-НИБУДЬ?!» — кричит он во весь коридор. Ни шороха. Открывает дверь полковника, а за ней уже стоит немецкий солдат с оружием, направленным прямо ему в лицо. Немец жестом показывает молчать. Сердце уходит в пятки. Медленно достаёт одну руку из-за спины и поднимает обе руки вверх. В одной руке у него граната без чеки. «Капут... Гитлер», — говорит он и роняет гранату на пол.

А последующие части вы увидите в моём ТГК https://t.me/war_histories. Спасибо за внимание

Кровь войны

— Дядь Борь, часто тут колесите? — стараюсь стабилизировать камеру на дорожной тряске.

— Каждый день, — не поворачивает он головы.

Очки с толстыми диоптриями, чёрная шапка, балаклава до подбородка, щетина с проседью, почерневшие от моторного масла руки на руле «Буханки». Впереди — серая лента дороги, над ней на голых столбах натянута сетка: зелёный тоннель от «птиц» на несколько километров. Там, где сеть кончается, начинается то, что с украинской стороны называют «килл-зоной». Зона смерти. Территория, на которой хозяйничают дроны. И всё, что движется, — цель.

А движется водитель 29-й бригады РХБЗ группировки войск «Центр» дядя Боря. Ежедневно, невзирая на погоду и время суток. Вода, продукты, аккумуляторы, боеприпасы и «птички» — всё это доезжает до передовых расчётов на таких вот тарахтящих «Буханках». Логистика — кровь войны. Ни один расчёт БПЛА у линии боевого соприкосновения без такого водителя не стоит ничего.

— Новосибирск, привет! — машет он в объектив землякам. И я вдруг улавливаю в его печальных глазах и вымученной улыбке что-то знакомое. На кого же ты похож, дядя Боря…

Сзади, в кузове, стоят стрелки. Двое, с автоматами, лицом к небу. На обочине — сгоревший УАЗик с тульскими номерами, рыжий от жара, без стёкол. Дальше — выгоревший «каблучок» «Кангу». Потом — просто чёрные пятна на грунтовке, там, где догорало.

— Все машины пожжённые, — кивает дядя Боря. — Это всё за мою бытность.

Два дня рождения

Ему скоро 61. На войне уже год.

— В июне был первый заход сюда. Нас «чепушили» ежедневно. Только в июне два дня рождения было.

Оба раза — «самолётик хохляцкий, маленький». Крылатый дрон. В первый раз дядя Боря выпрыгнул, встал у машины и начал отстреливаться.

— Может, попал, может, не попал. Но он метил прямо в середку машины. Закачался, ушёл за «Буханку» и ударил в асфальт. В двух метрах.

Второй раз возвращались с позиции — снова «самолётик». Выпрыгнули, дрон снизился к машине, увидел, что никого нет, поднялся и ушёл. Дядя Боря рассказывает буднично, как о заглохшем двигателе. Сейчас, добавляет, стало «маленько полегче» — то ли фронт отодвинулся, то ли привыкли.

Спрашиваю, чего поехал воевать в таком почтенном возрасте.

— Сын у меня здесь…

Пауза. Дорога.

— Был без вести пропавшим, признали погибшим…

«Точно!» — прожигает меня. Дядя Боря мне сразу напомнил героя старого советского фильма «Отец солдата». Старик Махарашвили ехал на фронт искать раненого сына. Крестьянин до мозга костей, он и на войне остаётся крестьянином. Тёплый, но без сентиментальности. Отбирает у пацана пулемёт и тащит на себе — молча, потому что тот тяжёлый, а мальчишка худой. Терпеливый и медленный. Он не спешит, не суетится, не рвётся вперёд. Идёт, как идут пахать поле. Простодушный, но не глупый. Гордый, с достоинством. Не персонаж-солдат, которому дали сына для драмы, а отец, которого война заставила стать солдатом, а он так и не научился быть им до конца. В этом его сила, и в этом — трагедия финала. В фильме сын погибает у него на руках не оттого, что отец сделал что-то не так. А просто потому, что на войне так бывает.

У дяди Бори сын воевал под Белгородом. В Луганске у него осталась жена — тоже военнослужащая, снайпер, сейчас в военной полиции, пока внуку два. Второй сын дяди Бори, 30 лет, только что приехал в эту же бригаду. Учится на пилота. Третий ждёт, когда исполнится 18, чтобы подписать контракт.

— Жена-то вас как отпускала?

— Сказала: «Это твой выбор. Если бы я была на твоём месте, сделала бы то же самое».

Информационная война

Эта дорога, если верить Киеву, — украинская. Ещё весной Зеленский пересказывал доклады главкома Сырского об успехах на Александровском направлении, а Генштаб ВСУ отчитывался об освобождении «почти всей территории Днепропетровской области». И части ДНР до кучи. Летом подвели итог в цифрах: 745 квадратных километров, 26 сёл в трёх областях. К августу Сырского с должности сняли, но перемогу у него не отобрали — итоги за него докладывал уже Драпатый.

А мы едем по «освобождённому» участку. Дядя Боря везёт нас на позиции беспилотчиков, которые с этих же квадратных километров работают в глубину украинского тыла.

— Это информационная война, она ведётся давно, — отвечает Антон Зайцев, в подчинении которого расчёты FPV самолётного и коптерного типа. — Они уже месяца два, может быть, три говорят, что работают на этих территориях. Сами видите, тут наши расчёты располагаются.

Что правда — так это давление на дороги. Зайцев не скрывает: активность врага по нашим артериям снабжения выросла. Дядя Боря это подтвердит своими двумя днями рождения. Но ответ у РХБЗ на неё есть.

Химики

Да, РХБЗ. Радиационная, химическая и биологическая защита. По штату — дымы, дегазация, разведка, дезинфекция. По факту — расчёты дальнобойных дронов, которые бьют в украинский тыл.

В подвале разбитого дома — мастерская. На столе, сколоченном из досок, лежит крыло. Белый самолётик — «Молния-2». Рядом — техник-инженер Никита Мартынов. Призвался срочником в 2020-м. Незадолго до дембеля подписал контракт. Изначально — старший химик ТДА-3, термодымовой аппаратуры. В 2024-м выучился на инженера FPV, полгода отработал — и на «Молнию».

— Сколько бортов в день отправляете?

— 17 максимум — одним расчётом. Не считая ночных.

Здесь, в донецких блиндажных КБ, я повидал много эффективных изобретений. Но всякий раз находится тот, кто тебя удивит. Парни сконструировали стойки, которые крепятся на саморезах к «спине» самолёта. И в них устанавливается коптерный FPV-дрон. «Молния» уходит с катапульты, километры полёта, перед целью по команде оператор нажимает стик, коптер поднимается и сходит со спины. «Молния» отрабатывает по цели. FPV снимает объективный контроль — и добивает.

— Условно, «Молния» врезается в пикап, люди выбегают. И этот их контролит.

Командир называет это «тактикой двойного удара». Три причины зачем: объективный контроль, охранение — потому что противник активно вешает на хвост «Молний» перехватчики, — и дальность. Куда FPV сам не дотянет, туда его довозят.

Потеряли хвост

Дроноводу Данилу Глазовскому всего 21 год. На СВО добровольцем с 2024-го, с 2025-го работает на Добропольском направлении. Хотел в армию ещё до совершеннолетия. Обучение сдал на отлично. Первый боевой вылет — попадание:

— Сжёг дом с пехотой противника.

На экране перед ним — картинка с его коптера. Впереди, над жёлтым полем, идёт белый крестик «Молнии».

— Прилетаешь — у тебя ещё полная батарейка, — поясняет Данил. — FPV не может летать туда, куда дотягивается «Молния». А так мы можем сброситься над каким-нибудь населённым пунктом и минут 20 искать цели. Самолёт отработал, противник не может знать, что в небе ещё FPV. Он расслабляется, выходит, начинает суетиться… и тут уже мы.

— Сюрприз.

В 80–90 процентах случаев до цели долетают оба. Когда на «Молнию» начинается охота, Данил сходит заранее, летит за ней и работает по перехватчику.

Оператор «Молнии» Вадим Лобанов в очках-маске сидит за двумя мониторами. В эфире — короткое, рабочее.

— Вот он, наш треугольник. Уже рядом.

— В туманчике плохо видим.

— Что за цели у вас? — спрашиваю.

— ПУ БПЛА. Наземная станция управления противника.

Потом голос меняется.

— Меня отработали.

— Что?

— Без хвоста, по ходу.

Вадим Лобанов снимает очки. Только что его «Молнию» сбили над Новопавловкой. Перехватчик зашёл сзади, ударил в хвост, сдетонировал.

— Снёс мне руль высоты, дрон стал неуправляемым. Ничего не сделаешь.

Вадим с Урала. Пришёл в 2025-м, попросился в беспилотчики. Учился на «Мавике», потом оператор «Молнии» взял его к себе помощником. Схема с FPV на спине для него новая.

— Насколько важно чувствовать друг друга?

— Мы постоянно общаемся. Бывало — у меня на дроне пропало видео. Я лечу по картинке с того, который сидит на спине.

Интересуюсь, почему пошёл воевать.

— За отцом пошёл, — отводит он увлажнившиеся глаза.

Я не переспрашиваю. Тут и так всё понятно без пояснений.

— Дядь Борь, — кричат бойцы из подсобки. — Дизель наш не посмотрел?

— Починил.

— Что было?

— Балбесы с кривыми руками, — картинно ворчит профессиональный дальнобойщик.

Вместо послесловия

Дорога назад. Сетка над головой, чёрные пятна, рыжий УАЗик на обочине, мёртвый город, пятиэтажки без стёкол, у обочины в ряд ржавеют украинские «Козаки» с сорванными дверями. На переходе стоит знак «пешеходы». По пустой улице едет один велосипедист.

Дядя Боря молчит. Стрелки в кузове смотрят в небо.

В смерть сына он, конечно, не верит. Надеется, что, может, в плену. «Килл-зона» для него — надежда. А вдруг повстречает родную кровь, как Георгий Махарашвили в Берлине. Хоть на минуточку. Да и парни вокруг ему как сыновья.

— Нормальные пацаны, — говорит он просто. — Все работают. Защищают. А вы что, правда про меня покажете? Водителей обычно не снимают.

— Да я не про водителей…

— А про кого?

— Про отцов, — говорю. — И детей.

Дядя Боря понимающе кивает.

KP.RU