Выражение «хрестоматийный глянец» придумал сам Маяковский.

В «Юбилейном» он упрекает потомков в том, что они превратили Пушкина в мумию. Через десять лет то же самое сделали с ним.

Пиво — левой рукой. Вероника Полонская вспоминала, что пиво он пил, взяв кружку за ручку левой рукой. Объяснял так: никто так не пьёт, значит, к этому краю ничьи губы не прикасались. В фильме «Барышня и хулиган» его герой, садясь за столик, первым делом поднимает стакан к свету. Это не режиссёрская находка — Маяковский играл себя.

Орлянка с Ходасевичем. Пастернак в «Охранной грамоте» описал одну из первых встреч с ним: Маяковский подбрасывал монету с Ходасевичем. Если он не знал правил игры, то выучивал их по ходу, но отказаться не мог.

Лесенка. Коллеги ехидничали, что строки он ломает ради построчной оплаты. Сам он отвечал, что лесенка задаёт ритм и паузу для чтения вслух. Платили ему и правда хорошо: стихи Маяковского продавали тираж.

Реклама. В 1923 году вместе с Родченко он открыл «Реклам-конструктор». ГУМ, «Моссельпром», папиросы. Одна из его строк: «Нами оставляются от старого мира только папиросы “Ира”». Рекламу он считал такой же агитацией: в годы НЭПа государственная торговля должна была переиграть частника.Как покупали «Рено».

В Париже 1928 года денег не хватило: сорвалась продажа сценария Рене Клеру. Маяковский дал телеграмму: «На машины пока только облизываюсь». Недостающую сумму он заработал выступлениями в Берлине и отправил Лиле: «Покупаю Рено. Красавец серой масти». Машина обошлась в 20 тысяч франков. Лиля прислала список пожеланий: дворник, прожектор и «только НЕ Amilcar!». В «Амилькаре» за год до этого погибла Айседора Дункан.

На таможне машину не пропускали, пришлось добиваться разрешения в наркомате. В Москве поэта обвинили в буржуазности, и он ответил стихами: «Что из Парижа привёз Рено, а не духи и галстук!» Сбитая девочка, как выяснилось, переходила улицу в неположенном месте. После этого случая Лиля наняла шофёра.

Бенедикт Лившиц писал, что на публике Маяковский походил на «члена сицилийской мафии». Без публики это был человек «вдумчивый, стыдливо-сдержанный». Грубость была защитой.Вторая смерть.

В 1935 году Лиля Брик написала Сталину, что поэта забывают. Вождь ответил:

«Маяковский был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи».

После этого, по словам Пастернака, «Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было его второй смертью. В ней он неповинен».

А вам какой Маяковский ближе: громила с эстрады или человек с платком на дверной ручке?

Его невозможно представить тихим. Огромный, громкий, нарочно неудобный — Маяковский был не только поэтом, но и главным перформером своего времени.Эпатаж был не скандалом, а методом.

Футуристы намеренно ломали канон: жёлтая кофта, громкие манифесты, выступления, на которых публика возмущалась. Провокация была частью программы, а не случайным срывом.Карьера началась парадоксально.

В юности он участвовал в революционной деятельности, попадал под арест. Именно в заключении, по его собственному признанию, он много читал и начал писать. Из этого вышли и первые стихи, и привычка думать о слове как о поступке.

Маяковский разбивал строку на короткие ступени. Это задавало ритм и паузу: стихотворение начинало звучать как речь с эстрады, обращённая к залу. Форма подсказывала, что текст нужно произносить, а не читать глазами.«Облако в штанах».

Поэма о любви, которая сорвалась, и о мире, который надо переделать. Сам автор считал её главной своей работой — тем, к чему он шёл с первых строк.

Дальше он делал всё сразу: писал пьесы, работал над агитационными плакатами, выпускал журнал, ездил по стране и за границу, снимал кино. Маяковский хотел быть не «поэтом вообще», а голосом времени.

И именно эта ставка делала его уязвимым.

К концу 1920-х он попадает в полосу одиночества: литературная борьба, сложные отношения, срывы. 14 апреля 1930 года он умер, ему было 36 лет. Его выставка «20 лет работы» тогда почти не получила признания — а через несколько лет он стал одним из самых издаваемых поэтов страны.

Он прожил жизнь как манифест. И вопрос, который он оставил, простой: можно ли остаться собой, когда на тебя смотрит целая эпоха?

А вы его любите или не понимаете?