— Я знаю, где логово проклятых буржуинов, — сказал он командарму. — И куда вести Красную Армию.

Говорил он тихо, потому что усталость сидела в каждом слове. Но командарм не переспросил. Он понял: на таких, как этот мальчишка, держится не только фронт. На них держится земля.

Через неделю, когда буржуины, уверенные в своей победе, играли в карты в штабном вагоне, в небе появились три краснозвёздных самолёта. По полю пошли красноармейские цепи. А из леса выкатились новые тачанки с пулемётами — не хвастаться, а бить. Впереди на подножке стоял Мальчиш-Кибальчиш в будёновке, сдвинутой на затылок, и держал алый флаг. Ветер трепал полотнище, и казалось, что сам воздух стал красным от его сердца.

— Бей их! — крикнул он.

И крик его услышал даже буржуинский король у себя в логове. Король выронил трубку и спросил у адъютанта: «Почему у нас нет таких мальчишей?» Адъютант промолчал. Потому что честного ответа не было.

Буржуинское государство — проклятое, сытое, в крахмальных воротничках — рухнуло за два дня. Слишком оно привыкло давить слабых и покупать подлых. А когда перед ним встал мальчишка с горящим сердцем и сжатой в кулак правдой, оно развалилось, как прошлогодний стог от первого осеннего ветра.

Освобождённый трудовой народ вышел на улицы. Старики плакали — не от боли, от радости. Дети смеялись, потому что дети всегда смеются, когда кончается война. А бывший буржуинский генерал стоял на коленях и смотрел на свои сорванные эполеты. Больше у него не было ничего: ни винтовок, ни сабель, ни даже табаку в кисете.

На третий день Мальчиш-Кибальчиш отыскал Мальчиша-Плохиша. Тот прятался в старом колодце — сыром, вонючем, подлом, как его поступок.

— Выходи, — сказал Кибальчиш спокойно. — Не бойся. Мы не звери.

Плохиш вылез, грязный, дрожащий, и сразу забормотал про то, что не виноват, что его заставили, что обещали байковые портянки и сладкую жизнь.

— Предателями, Плохиш, — ответил Кибальчиш, — становятся не по приказу. Предатели сами ползут к тем, кто платит.

Судили Плохиша всем миром. Без крика, без драки — по-людски. Вышел мальчуган в синей рубахе — ровесник Плохиша, но с другой стороны жизни — и прочитал список того, что тот натворил: выдал пароль, сдал красных разведчиков, целовал буржуинские сапоги и продал дедовы ордена.

— Что скажешь? — спросил Кибальчиш.

— Помилуйте! — взвыл Плохиш. И в голосе его не было ни капли правды, только страх.

Народ притих. Тишина стала такой густой, что было слышно, как за околицей прорастает рожь.

Тогда Кибальчиш снял будёновку, вытер лоб — жест усталого человека, а не судьи — и сказал негромко, чтобы слышали все:

— Жизнь мы тебе, Плохиш, оставим. Потому что мы не буржуины и не звери. Но и сладкой жизни не жди. Будешь чистить нужники по всей республике. И каждый чищенный тобой нужник станет тебе памятником твоего позора. Скажут дети: "Вон пошёл Плохиш с ведром — значит, совесть в стране ещё жива. Даже у бывших предателей".

Плохиш заплакал. А народ засмеялся — не зло, а облегчённо. Потому что смеяться над предателем честному человеку не грех. Грех — молчать.

А дальше началась новая жизнь. Поля заколосились не по дням, а по часам. Сахар хоть по карточкам давали, но много — хватало и на чай, и на варенье. В школах отменили буржуинские двойки и ввели красные пятёрки, и отличников стало втрое больше. И каждое утро, ещё до петухов, Мальчиш-Кибальчиш выходил на пригорок, смотрел вдаль — не пылят ли опять на нас буржуины, — и поправлял флаг.

Он знал простое и важное: счастье — это когда ты никого не боишься и тебе не стыдно смотреть в глаза вчерашнему дню.

А предатель Плохиш чистил нужники. И, как ни странно, это шло ему на пользу — потому что работа, даже самая грязная, лечит душу быстрее молитвы. Говорят, через год он выучился на слесаря и сам научился менять колёса у паровозов. Руки у него оказались золотые. Только голова долго болела по ночам — от стыда и от позора.

Через два года Кибальчиш встретил его на станции, посмотрел внимательно и сказал просто:

— Возьми свою совесть, Плохиш. Дарю тебе её обратно. Бесплатно. Потому что человеку без совести — как паровозу без рельсов. Никуда.

И Плохиш заплакал снова, но уже от счастья.

Вот и вся сказка. Суровая, солнечная и немножко с перцем — как настоящая жизнь.

Потому что настоящая жизнь и есть такая: в ней есть место и подвигам, и нужникам, и прощению. Главное — не перепутать, кому нужник, а кому — памятник.