Лицо у Мальчиша не по-мальчишечьи серьезное, как у человека, который приказ отдал, а доклада об исполнении еще не дождался.

А напротив - человек в очках. Пиджак, рубашка без галстука. Руки - тонкие, белые. Книжные. Такими руками не винтовку - перо тяжело держать.

Вошёл в свет костра. Остановился.

- Садись, - сказал Мальчиш тихо. - Костер у нас не горячий, но свет дает.

Человек сел. Взял сухую ветку. Поворошил угли.

Молчали долго.

- Знаешь, кто я? - спросил Мальчиш.

- Знаю, - ответил человек. - Мальчиш-Кибальчиш. Имя, которое гремело на весь мир.

- Гремело, - кивнул Мальчиш. - А потом стихло. Не потому, что забыли, а потому, что страна, для которой я приказ отдавал «В ружье!» - взяла и кончилась.

Он помолчал. Глянул в огонь. Сказал негромко, будто про себя:

- Нет той державы. Братья мои теперь по разные стороны колючей проволоки. И граница - как нож.

Он кашлянул. Прижал ладонь к груди - к этим трем черным дырам, будто проверил, не разошлись ли края. Не разошлись. Так и зияют.

- Смотри, - сказал он негромко. - Меня скосило в бою. Я не дошел до Берлина, не увидел салюта. А ты - дошел до власти. И до того, что страну ту, за которую меня убили, разобрали по цифрам. По статьям. По ваучерам.

Человек голову опустил.

- Я в экономике ни бельмеса, - продолжал Мальчиш без зла, а с тоской. - Меня учили другому: враг у ворот - бери винтовку. А тут пришли люди с цифрами. Сказали: старая крепость негодная. Надо ломать. Начали ломать - и рухнуло всё. Не только стены - и земля под ногами.

Он вскинулся, глянул прямо в глаза человеку - и на груди его дыры раскрылись шире, будто гимнастерка вздохнула:

- Ты правда верил, что можно страну перекроить, как избу, - и чтобы дети при этом не плакали? Что закон подпишешь - и войн не будет? Что цифры сойдутся - и у людей душа не вывернется наизнанку? Что сытость без совести - это не звериное?

Человек промолчал.

- А народ, - сказал Мальчиш, - он другим стал. Сначала ждал. Потом выживал. А потом пошли такие, кто учил: «бери своё». И многие мальчиши стали не Кибальчишами - просто мальчишками у ларьков. С ножом в кармане. Без совести.

Человек поднял голову. Сказал глухо:

- Мы не хотели голода.

- А получилось, - ответил Мальчиш жестко, - что хлеба не стало вовсе. И по радио учили печь лебеду. И заводы ушли в металлолом. И учителя в школах вместо чести и отваги учили наших детей, что мы жили зря.

Мальчиш стиснул пальцы. Костер метнул синий язычок. И тут - странное дело - пламя проскочило сквозь дыры на его груди, и Мальчиш даже не вздрогнул. Потому что сквозь огонь проходить не страшно, когда тебя уже прошило свинцом.

- Скажи мне, книжный человек: Мальчиши в буденовках - за что погибали? За то, чтобы их внуки лебеду пекли? Или за то, чтобы страна была?

Человек долго молчал. Потом сказал тихо, будто выдохнул:

- Я ошибся. В масштабе. В цене. В том, что можно перестроить державу как дом - вынести все из комнаты, а потом занести новое. Только пока комната пустая, там живут не люди. Ветер и звери.

Мальчиш хлестнул себя рукавицей по голенищу.

- Эх, - сказал он. - Там ты говорил - реформы неизбежны. А здесь - ошибся. И цена тех ошибок?

- Знаю, - сказал человек.

- То-то.

Костер угасал. За рекой, на той стороне, кто-то тихо затянул старую солдатскую песню. «Там вдали за рекой зажигались огни. В небе ясном заря догорала...» - и оборвал. Не допел.

Мальчиш встал.

И тут только стало видно, как тяжело ему подниматься. Гимнастерка спереди и сзади была в черных рваных метках, и когда он выпрямился во весь рост, сквозь него стало видно ковыльное поле. И костер. И реку.

Он поправил буденовку. Подтянул ремень.

- Ладно, - сказал он сурово и по-мальчишечьи прямо. - Мы здесь не судьи. Мы - часовые у холодного костра. Главный Буржуин мне был не страшен. А ты - не Буржуин. Ты книжный человек, который взял топор, а плотником не был.

Он помолчал. Добавил тише:

- Если плотник рубит по живому - это уже не стройка.

Человек глянул на него. Сказал одними губами:

- Прости.

- Не у меня проси, - ответил Мальчиш. И провел ладонью по груди - по этим трем дырам. - У матерей проси. У тех, кто лег в землю сырую не от пули врага, а от того, что страна, которую защищать учили, исчезла по щелчку счетов. Иди. Вон там твой костер - у реки. Не говори им там про деньги. Они, - Мальчиш усмехнулся, и сквозь усмешку его, сквозь дырявую грудь, проглянул огонь, - они про деньги не поймут. Они за правду умирали.

Человек встал, сделал шаг. Обернулся.

А Мальчиш-Кибальчиш уже не смотрел на него. Смотрел в огонь. И три дыры на его гимнастерке чуть светились красным - не кровью, а тем самым далеким заревом, которое он не дожил увидеть, но которое так и не погасло.

И тихо так, по-своему, по-мальчишечьи, будто рапорт отдавал будущему:

- А всё же, если завтра война - найдутся новые Кибальчиши. Только бы страна была. За которую стоять до конца. До последнего патрона. И пока сквозь простреленную грудь душа не вышла.

И погас костер.

Осталось поле. Ковыль. И тишина - как после боя, когда уже непонятно: кто победил, а кто остался помнить.

А ветер шевелил волосы на голове Кибальчиша. Сквозь три дыры в гимнастерке просвечивало небо - и никуда от него не деться.

— Я знаю, где логово проклятых буржуинов, — сказал он командарму. — И куда вести Красную Армию.

Говорил он тихо, потому что усталость сидела в каждом слове. Но командарм не переспросил. Он понял: на таких, как этот мальчишка, держится не только фронт. На них держится земля.

Через неделю, когда буржуины, уверенные в своей победе, играли в карты в штабном вагоне, в небе появились три краснозвёздных самолёта. По полю пошли красноармейские цепи. А из леса выкатились новые тачанки с пулемётами — не хвастаться, а бить. Впереди на подножке стоял Мальчиш-Кибальчиш в будёновке, сдвинутой на затылок, и держал алый флаг. Ветер трепал полотнище, и казалось, что сам воздух стал красным от его сердца.

— Бей их! — крикнул он.

И крик его услышал даже буржуинский король у себя в логове. Король выронил трубку и спросил у адъютанта: «Почему у нас нет таких мальчишей?» Адъютант промолчал. Потому что честного ответа не было.

Буржуинское государство — проклятое, сытое, в крахмальных воротничках — рухнуло за два дня. Слишком оно привыкло давить слабых и покупать подлых. А когда перед ним встал мальчишка с горящим сердцем и сжатой в кулак правдой, оно развалилось, как прошлогодний стог от первого осеннего ветра.

Освобождённый трудовой народ вышел на улицы. Старики плакали — не от боли, от радости. Дети смеялись, потому что дети всегда смеются, когда кончается война. А бывший буржуинский генерал стоял на коленях и смотрел на свои сорванные эполеты. Больше у него не было ничего: ни винтовок, ни сабель, ни даже табаку в кисете.

На третий день Мальчиш-Кибальчиш отыскал Мальчиша-Плохиша. Тот прятался в старом колодце — сыром, вонючем, подлом, как его поступок.

— Выходи, — сказал Кибальчиш спокойно. — Не бойся. Мы не звери.

Плохиш вылез, грязный, дрожащий, и сразу забормотал про то, что не виноват, что его заставили, что обещали байковые портянки и сладкую жизнь.

— Предателями, Плохиш, — ответил Кибальчиш, — становятся не по приказу. Предатели сами ползут к тем, кто платит.

Судили Плохиша всем миром. Без крика, без драки — по-людски. Вышел мальчуган в синей рубахе — ровесник Плохиша, но с другой стороны жизни — и прочитал список того, что тот натворил: выдал пароль, сдал красных разведчиков, целовал буржуинские сапоги и продал дедовы ордена.

— Что скажешь? — спросил Кибальчиш.

— Помилуйте! — взвыл Плохиш. И в голосе его не было ни капли правды, только страх.

Народ притих. Тишина стала такой густой, что было слышно, как за околицей прорастает рожь.

Тогда Кибальчиш снял будёновку, вытер лоб — жест усталого человека, а не судьи — и сказал негромко, чтобы слышали все:

— Жизнь мы тебе, Плохиш, оставим. Потому что мы не буржуины и не звери. Но и сладкой жизни не жди. Будешь чистить нужники по всей республике. И каждый чищенный тобой нужник станет тебе памятником твоего позора. Скажут дети: "Вон пошёл Плохиш с ведром — значит, совесть в стране ещё жива. Даже у бывших предателей".

Плохиш заплакал. А народ засмеялся — не зло, а облегчённо. Потому что смеяться над предателем честному человеку не грех. Грех — молчать.

А дальше началась новая жизнь. Поля заколосились не по дням, а по часам. Сахар хоть по карточкам давали, но много — хватало и на чай, и на варенье. В школах отменили буржуинские двойки и ввели красные пятёрки, и отличников стало втрое больше. И каждое утро, ещё до петухов, Мальчиш-Кибальчиш выходил на пригорок, смотрел вдаль — не пылят ли опять на нас буржуины, — и поправлял флаг.

Он знал простое и важное: счастье — это когда ты никого не боишься и тебе не стыдно смотреть в глаза вчерашнему дню.

А предатель Плохиш чистил нужники. И, как ни странно, это шло ему на пользу — потому что работа, даже самая грязная, лечит душу быстрее молитвы. Говорят, через год он выучился на слесаря и сам научился менять колёса у паровозов. Руки у него оказались золотые. Только голова долго болела по ночам — от стыда и от позора.

Через два года Кибальчиш встретил его на станции, посмотрел внимательно и сказал просто:

— Возьми свою совесть, Плохиш. Дарю тебе её обратно. Бесплатно. Потому что человеку без совести — как паровозу без рельсов. Никуда.

И Плохиш заплакал снова, но уже от счастья.

Вот и вся сказка. Суровая, солнечная и немножко с перцем — как настоящая жизнь.

Потому что настоящая жизнь и есть такая: в ней есть место и подвигам, и нужникам, и прощению. Главное — не перепутать, кому нужник, а кому — памятник.