Давно думаю на эту тему, и решил наконец собрать мысли в кучу. Разговор пойдёт про отвращение как эстетическую категорию: почему нас цепляют жуткие, тошнотворные, физиологически неприятные сцены в книгах и кино, и почему это вообще нормально.
Начну с очевидного: искусство работает с эмоциями. Оно умеет вызывать восторг, страх, смех, и точно так же способно вызывать отвращение. Это не баг, а часть инструментария. Если художник намеренно ведёт тебя к этому чувству, значит, ему есть что показать, а не просто хочется испачкать читателя.
Кстати, вспомнил эпизод из «Южного парка», где детям на уроке говорят прочитать «самую скандальную» книгу, «Над пропастью во ржи». Дети читают в предвкушении чего то жуткого, а там ничего похожего не находят, только разочарование. В итоге решают сами написать самую отвратительную книгу на свете, и получившийся текст настолько мерзкий, что от него буквально тошнит всех, кто его читает, но при этом все хвалят: восхитительно. По сути, это карикатура на само искусство отвращения: оно работает именно тогда, когда мерзкое и прекрасное сливаются в одно.
Отвращение ради смысла, а не ради отвращения
У Юрия Мамлеева в «Шатунах» есть сцены, которые действительно вызывают физическую неприязнь, например, история персонажа, который бродит по лесу и убивает случайных прохожих, потому что ему важно уловить момент, когда душа покидает тело. Но за этим стоит не желание пощекотать нервы, а вполне серьёзный философский подтекст: смерть старой морали, разговор с мёртвыми как единственная возможная форма откровенности.
Похожая история со Стивеном Кингом. В «Кладбище домашних животных» он показывает, как мысль выкопать умершего сына, чтобы воскресить его, постепенно превращается для героя из чего то немыслимого в почти нормальное решение. Кинг мастерски прописывает детали: ты буквально ощущаешь запах и текстуру происходящего. Отвращение здесь работает как инструмент эмпатии: ты как будто оказываешься на месте героя в неловкой, жуткой ситуации, и это врезается в память куда сильнее, чем нейтральное повествование.
Классика тоже не стеснялась
Если покопаться, у Эдгара По в «Чёрном коте» и «Колодце и маятнике» отвращение и ужас переплетены так плотно, что рассказ становится образцом жанра, а не просто набором страшных картинок. Достоевский, кстати, был большим поклонником этого рассказа и в своё время написал на него хвалебную рецензию.
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ ОБ ЭДГАРЕ ПО
(Предисловие к публикации рассказов "Сердце-обличитель", "Черный кот" и "Черт в ратуше" в журнале "Время", 1861, впервые тогда переведенных на русский язык).
<...>Вот чрезвычайно странный писатель — именно странный, хотя и с большим талантом. Его произведения нельзя прямо причислить к фантастическим; если он и фантастичен, то, так сказать, внешним образом. Он, например, допускает, что оживает египетская мумия гальванизмом, лежавшая пять тысяч лет в пирамидах. Допускает, что умерший человек, опять-таки посредством гальванизма, рассказывает о состоянии души своей и проч., и проч. Но это еще не прямо фантастический род. Эдгар Поэ только допускает внешнюю возможность неестественного события (доказывая, впрочем, его возможность, и иногда даже чрезвычайно хитро) и, допустив это событие, во всем остальном совершенно верен действительности. Не такова фантастичность, например, у Гофмана. Этот олицетворяет силы природы в образах: вводит в свои рассказы волшебниц, духов и даже иногда ищет свой идеал вне земного, в каком-то необыкновенном мире, принимая этот мир за высший, как будто сам верит в непременное существование этого таинственного волшебного мира... Скорее Эдгара Поэ можно назвать писателем не фантастическим, а капризным. И что за странные капризы, какая смелость в этих капризах! Он почти всегда берет саму исключительную действительность, ставит своего героя в самое исключительное внешнее или психологическое положение, и с какою силою проницательности, с какою поражающею верностию рассказывает он о состоянии души этого человека! Кроме того, в Эдгаре Поэ есть именно одна черта, которая отличает его решительно от всех других писателей и составляет резкую его особенность: это сила воображения. По то чтобы он превосходил воображением других писателей; но в его способности воображения есть такая особенность, какой мы по встречали ни у кого: это сила подробностей. Попробуйте, например, вообразить сами что-нибудь не совсем обыкновенное или даже не встречающееся в действительности и только возможное; образ, который нарисуется перед вами, всегда будет заключать одни более или менее общие черты всей картины или установится на какой-нибудь особенности, частности ее. Но в повестях Поэ вы до такой степени ярко видите все подробности представленного вам образа или события, что наконец как будто убеждаетесь в его возможности, действительности, тогда как событие это или почти совсем невозможно или еще никогда не случалось на свете. Например, в одном из его рассказов есть описание путешествия на луну, — описание подробнейшее, прослеженное им почти час за часом и почти убеждающее вас, что оно могло случиться. Так же точно он описал в одной американской газете полет шара, перелетевшего из Европы через океан в Америку. Это описание было сделано так подробно, так точно, наполнено такими неожиданными, случайными фактами, имело такой вид действительности, что все этому путешествию поверили, разумеется только на несколько часов; тогда же по справкам оказалось, что никакого путешествия не было и что рассказ Эдгара Поэ — газетная утка. Такая же сила воображения, или, точнее, соображения, выказывается в рассказах о потерянном письме, об убийстве, сделанном в Париже орангутангом, в рассказе о найденном кладе и проч.
Его сравнивают с Гофманом. Мы уже сказали, что это неверно. Притом же Гофман неизмеримо выше Поэ как поэт. У Гофмана есть идеал, правда иногда не точно поставленный; но в этом идеале есть чистота, есть красота действительная, истинная, присущая человеку. Это всего виднее в его нефантастических повестях, каковы, например, «Мейстер Мартин» или изящнейшая, прелестнейшая повесть «Сальватор Роза». Мы уже не говорим о его лучшем произведении «Кот-Мурр». Что за истинный, зрелый юмор, какая сила действительности, какая злость, какие типы и портреты, и рядом — какая жажда красоты, какой светлый идеал! В Поэ если и есть фантастичность, то какая-то материальная, если б только можно было так выразиться. Видно, что он вполне американец, даже в самых фантастических своих произведениях. Чтоб познакомить читателей с этим капризным талантом, представляем пока три его маленькие рассказа.
Тут же вспоминается «По ком звонит колокол» Хемингуэя: сцена, где героиня подробно описывает, как почувствовать запах смерти, через прогорклое железо, поцелуй нищенки, вонь помойки у публичного дома. Совсем не про физиологию ради физиологии, а про попытку через отвращение передать нечто по настоящему важное для сюжета.
А если брать ещё дальше в прошлое: у Флобера в «Легенде о святом Юлиане Странноприимце» будущий святой должен поцеловать прокажённого в губы, и этот прокажённый оказывается Христом. Тема потом перекочует к Достоевскому в «Братьев Карамазовых».
Постмодернизм и телесный низ
Отдельная большая линия, это то, что литературоведы называют материально телесным низом, термин Бахтина. Зюскинд в «Парфюмере» начинает роман буквально с рождения героя, вываливающегося из чрева матери в антисанитарии рыбного рынка. У Джойса в «Улиссе» есть и пародия на христианское крещение, и знаменитый финальный монолог Молли Блум, где она размышляет о месячных, сидя на горшке, и при этом это один из величайших романов двадцатого века.
Мне кажется, вся эта линия существует не потому, что авторам хочется эпатировать, а потому что телесное, низкое, физиологическое, это тоже часть жизни, которую литература долго старательно обходила стороной. Как только запрет снимается, оказывается, что там есть о чём рассказать.
Тема сексуальности и маргинальная литература
Отдельно стоит Генри Миллер с «Тропиком Рака» и особенно «Чёрной весной». У него отвратительное часто становится способом сменить регистр повествования, из шутки в откровение и обратно. Похожая история с романом Ирвина Уэлша «Дерьмо» (по нему поставлен известный фильм под названием «Грязь»), где через мерзость и низость раскрывается вполне понятная трагедия конкретного человека.
Важный момент: не всякое отвращение работает. Есть авторы, которые просто пишут мерзость ради мерзости, без второго дна, и это довольно быстро считывается. А есть те, у кого за отвратительным стоит цель: показать распад морали, ужасы войны, слепоту человека к собственной жестокости.
Хороший пример, роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», где есть сцена с бухгалтером, которого немцы заставляют выкапывать и сжигать трупы в оккупации, и он начинает относиться к телам так же отстранённо, как раньше относился к цифрам в отчётах. Отвратительно, но именно через это отвращение читатель по настоящему понимает, что происходит с человеком в подобных обстоятельствах.
Или взять «Иди и смотри» Элема Климова: фильм тяжело смотреть, но именно эта тяжесть и есть его смысл, он не даёт зрителю спрятаться за красивой картинкой войны.
Тут важно понимать: восприятие сильно зависит от готовности человека к откровенному разговору. В юности многие вещи воспринимаются иначе, чем во взрослом возрасте. Дело не в тексте, а в том, что психика в разном возрасте по разному готова к откровенности.
Мне кажется, что отказ от произведений только потому, что они «отвратительны», часто оказывается способом отгородиться от части жизни, которую искусство как раз и должно показывать. Оскар Уайльд говорил, что книги бывают хорошо или плохо написанными, а не нравственными или безнравственными. Если художник выбирает тему отвращения, значит, ему есть что сказать через неё, и вопрос не в том, стоит ли это показывать, а в том, насколько мастерски это сделано.
А как вы относитесь к подобным вещам в литературе и кино? Есть что то, что вас реально шокировало, но при этом вы признаёте художественную ценность?
Если же вы фанат отвратичельной литературы то рекомендую почитать цикл Бледный всадник: https://author.today/reader/317970
