Глава 3. Путь России и советский проект: от Февраля до Октября 1917 г. Легитимность государства в период между февралем и октябрем 1917 г. ...Не к гражданскому обществу свободных индивидов стремились люди после краха сословной монархии, а к христианской коммуне (обществу-семье). При этом поначалу люди простодушно лезли к «буржуазам» в друзья, как бы предлагая «забыть старое». В целом это, видимо, не было понято. Пришвин негодует, пишет 3 июня: «Обнаглели бабы: сначала дрова разобрали в лесу, потом к саду подвинулись, забрались на двор за дровами и вот уже в доме стали показываться: разрешите на вашем огороде рассаду посеять, разрешите под вашу курицу яички подложить». То же самое он видит в городе: «Простая женщина подошла в трамвае к важной барыне и потрогала ее вуальку на ощупь. - Вот как они понимают свободу! - сказала барыня». Удивительно, насколько по-доброму, даже после тяжелой войны и разрухи, делали свои примирительные жесты люди, надеясь предотвратить драку. Вот, записывает Пришвин 16 июля: «К моему дому приходят опять солдаты и, ломаясь, просят меня разрешить им в моем саду поесть вишен. «Пожалуйста, сколько хотите!». Они срывают по одной ягодке, «нижайше» благодарят и уходят. Это, вероятно, было испытание - буржуаз я или пролетарий». Прижиться государственность гражданского общества здесь не могла.
«Демократия сверху»: гримасы легитимации. Проект устроения либеральной демократии западного толка в России даже сегодня воспринимается как наивная утопия (скорее, конечно, это прикрытие для хитрого ворюги). Но в начале века эта наивность в какой-то мере была еще простительна, хотя и тогда уже Н.И.Бердяев писал: «Для многих русских людей, привыкших к гнету и несправедливости, демократия представлялась чем-то определенным и простым, - она должна была принести великие блага, должна освободить личность. Во имя некоторой бесспорной правды демократии мы готовы были забыть, что религия демократии, как она была провозглашена Руссо и как была осуществлена Робеспьером, не только не освобождает личности и не утверждает ее неотъемлемых прав, но совершенно подавляет личность и не хочет знать ее автономного бытия. Государственный абсолютизм в демократиях так же возможен, как в самых крайних монархиях. Такова буржуазная демократия с ее формальным абсолютизмом принципа народовластия... Инстинкты и навыки абсолютизма перешли в демократию, они господствуют во всех самых демократических революциях».
Раз уж мы заговорили о демократии и тоталитаризме, надо на минуту отвлечься и выделить особый случай: что происходит, когда в обществе с «тоталитарными» представлениями о человеке и о власти вдруг революционным порядком внедряются «демократические» правила? Неважно, привозят ли демократию американские военные пехотинцы, как на Гаити или в Панаму, бельгийские парашютисты, как в Конго, или отечественные идеалисты, как весной 1917 года в России. В любом случае это демократия, которая не вырастает из сложившегося в культуре «ощущения власти», а привносится как заманчивый заморский плод. Возникает гибрид, который, если работать тщательно и бережно, может быть вполне приемлемым (как японская «демократия», созданная после войны оккупационными властями США). Но в большинстве случаев этот гибрид ужасен, как Мобуту.
...К самому понятию «диктатура пролетариата» крестьяне были уже подготовлены самой их культурой. Она воспринималась как диктатура тех, кому нечего терять, кроме цепей - тех, кому не страшно постоять за правду. Столь же далеким от марксизма было представление о буржуазии. Пришвин пишет (14 сентября): «Без всякого сомнения, это верно, что виновата в разрухе буржуазия, то есть комплекс «эгоистических побуждений», но кого считать за буржуазию?.. Буржуазией называются в деревне неопределенные группы людей, действующие во имя корыстных побуждений». Раз так, в сознании крестьян буржуазия в принципе не годилась для власти - у нее не было государственного чувства.
Вопрос о земле как пробный камень в легитимации нового порядка. ...В связи с земельным вопросом возник нарастающий конфликт Временного правительства с крестьянством. В своей первой Декларации от 2 марта Временное правительство ни единым словом не упоминает о земельном вопросе. Лишь телеграммы с мест о начавшихся в деревне беспорядках заставляет его заявить 19 марта, что земельная реформа «несомненно станет на очередь в предстоящем Учредительном собрании», предупредив: «Земельный вопрос не может быть проведен в жизнь путем какого-либо захвата». Первые действия крестьян не были радикальными, они захватывали лишь те поля помещиков, что остались необработанными.
Отказ пойти навстречу крестьянам был совершенно неправильной политикой - война довела крестьян до точки. Введя 23 сентября 1916 г. продразверстку, царское правительство формально установило твердые цены, но применялись они с сословной дискриминацией.. И вот вывод раздела «Сельское хозяйство» справочного труда «Народное хозяйство в 1916 г.»: «Во всей продовольственной вакханалии за военный период всего больше вытерпел крестьянин. Он сдавал по твердым ценам. Кулак еще умел обходить твердые цены. Землевладельцы же неуклонно выдерживали до хороших вольных цен. Вольные же цены в 3 раза превышали твердые в 1916 г. осенью».
...С августа начались крестьянские восстания с требованием национализации земли. Восстания подогрел крупный обман. 6 августа Временное правительство официально объявило, что установленные 25 марта твердые цены на урожай 1917 г. «ни в коем случае повышены не будут». Крестьяне, не ожидая подвоха, свезли хлеб. Помещики же знали, что в правительстве готовится повышение цен, которое и было проведено под шумок, в дни корниловского мятежа. Цены были удвоены, что резко ударило по крестьянству нехлебородных губерний и по рабочим.
нехлебородных губерний и по рабочим.
Пойти на национализацию земли Временное правительство не могло, поскольку уже в 1916 г. половина всех землевладений была заложена, и национализация земли разорила бы банки (которые к тому же почти все были иностранными). Выявилась полная беспомощность правительства в главном вопросе России. Вечером 24 октября Предпарламент небольшим большинством принял резолюцию левых фракций о передаче земли в ведение земельных комитетов - впредь до решения вопроса Учредительным собранием. Ночью, уже 25 октября, эту резолюцию отвезли в Зимний дворец, чтобы потребовать от правительства ее утвердить. Как пишет лидер меньшевиков Ф.Дан, вручавший резолюцию Керенскому, левые надеялись, что правительство даст согласие, сразу же будут отпечатаны и расклеены по городу афиши, а в провинции разосланы телеграммы о передаче крестьянам всех помещичьих земель и начале переговоров о мире. Но Керенский ответил, что правительство «в посторонних советах не нуждается, будет действовать само и само справится с восстанием». В тот же день, 25 октября, это правительство было без боя смещено. А.Ф.Керенский перед смертью честно написал о себе: «Ушел один, отринутый народом».
...Видимо, несостоятельность западников была уже столь явной, что Н.Бердяев написал: «Именно крайнее русское западничество и есть явление азиатской души. Можно даже высказать такой парадокс: славянофилы... были первыми русскими европейцами, так как они пытались мыслить по-европейски самостоятельно, а не подражать западной мысли, как подражают дети... А вот и обратная сторона парадокса: западники оставались азиатами, их сознание было детское, они относились к европейской культуре так, как могли относиться только люди, совершенно чуждые ей». Бердяев, конечно, преувеличивал - он и представить себе не мог, что значит «подражать Западу как дети», не мог предвидеть в России такого явления, как Егор Гайдар или Новодворская.
...Таким образом, в Апрельских тезисах содержался цивилизационный выбор, прикрытый срочной политической задачей. Это чутко уловил А.М.Горький, который колебался между либерализмом и марксизмом: «Когда в 17 году Ленин, приехав в Россию, опубликовал свои «тезисы», я подумал, что этими тезисами он приносит всю ничтожную количественно, героическую качественно рать политически воспитанных рабочих и всю искренно революционную интеллигенцию в жертву русскому крестьянству».
Обращаясь к партии, Ленин в Апрельских тезисах говорит на языке марксизма, но на деле это было преодоление марксизма. Главная его мысль была в том, что путь к социализму в России лежит не через полное развитие и исчерпание возможностей капитализма, а прямо из состояния того времени с опорой не на буржуазную демократию, а на новый тип государства - советы. Сила их, по мнению Ленина, была в том, что они были реально связаны с массами и действовали вне рамок старых норм и условностей («как продукт самобытного народного творчества, как проявление самодеятельности народа»). А ведь в тот момент большевики не только не были влиятельной силой в советах, но почти не были в них представлены.
Последующая советская мифология представила эту идею Ленина как очевидно разумную, вытекающую из марксизма. Это не так. Апрельские тезисы всех поразили. Г.В.Плеханов сразу назвал Апрельские тезисы «бредом». На собрании руководства большевиков Ленин был в полной изоляции. Потом выступил в Таврическом дворце перед всеми социал-демократами, членами Совета. Богданов прервал его, крикнув: «Ведь это бред, это бред сумасшедшего!». Примерно так же выступил большевик Гольденберг и редактор «Известий» Стеклов (Нахамкес). Отпор был такой, что Ленин покинул зал, даже не использовав свое право на ответ.
Тезисы были опубликованы 7 апреля. На другой день они обсуждались на заседании Петроградского комитета большевиков и были отклонены: против них было 13 голосов, за 2, воздержался 1. Но уже через 10 дней Апрельская партконференция его поддержала. Большевики «с мест» лучше поняли смысл, чем верхушка партии.
Потом в советах стала расти роль большевиков (работали «будущие декреты»). История прекрасно показывает этот процесс: власть совершенно бескровно и почти незаметно «перетекла» в руки Петроградского совета, который передал ее II Съезду Советов. Тот сразу принял Декреты о мире и о земле - главные предусмотренные Лениным источники легитимности нового порядка в момент его возникновения.
Именно эти декреты нейтрализовали потенциальный источник легитимности буржуазной республики, созданный по инерции «из двоевластия» - Учредительное собрание. Выборы в Учредительное собрание состоялись в ноябре 1917 г. по старым спискам. В октябре И.А.Бунин записал в дневнике: «Вот-вот выборы в Учредительное собрание. У нас ни единая душа не интересуется этим». Открыто Учредительное собрание было 5 января 1918 г. Оно отказалось признать советскую власть, проговорило впустую почти сутки и было закрыто («караул устал»). Как вспоминает в эмиграции один нейтральный политик из правых, на улицах «Учредительное собрание бранили больше, чем большевиков, разогнавших его».
Таким образом, стихийный процесс продолжения Российской государственности от самодержавной монархии к советскому строю минуя государство либерально-буржуазного типа обрел организующую его партию (большевиков) и первое, еще очень осторожное обоснование в политической философии (Апрельские тезисы).
Прагматичные историки и в России, и за рубежом оценили стратегию Ленина, позволившую осуществить практически бескровный переход, как блестящую. Меньшевики же считали ее окончательным отходом от марксизма - прыжком в бездну социалистической революции без прочного фундамента в виде развитого капитализма. Суть Октября как цивилизационного выбора отметили многие левые идеологи России и Европы. Лидер эсеров В.М.Чернов считал это воплощением «фантазий народников-максималистов», лидер Бунда М.И.Либер (Гольдман) видел корни стратегии Ленина в славянофильстве, на Западе сторонники Каутского определили большевизм как «азиатизацию Европы». Предвосхищая взгляды евразийцев, Н.Бердяев писал: «Большевизм гораздо более традиционен, чем принято думать. Он согласен со своеобразием русского исторического процесса. Произошла русификация и ориентализация марксизма».
Глава 3. Путь России и советский проект: от Февраля до Октября 1917 г. Падение монархии. Фактология событий. ...2 марта в результате переговоров Временного комитета Думы с Исполкомом Петроградского Совета было создано Временное правительство. Великий князь Михаил, к которому перешла корона, отрекся от престола в пользу Временного правительства. C английским правительством велись переговоры о переезде семьи Романовых в Англию. 22 марта английское правительство приняло решение о приглашении Романовых, запросив при этом справку об имущественном состоянии семьи («Весьма желательно, чтобы Его величество и его семья имели достаточные средства»). Затем, однако, король Георг V, двоюродный брат как Николая II, так и Александры Федоровны, категорически потребовал от правительства отмены приглашения. Английский заместитель министра иностранных дел вел переговоры с Францией, но ему ответили отказом принять Романовых якобы из-за германофильской репутации Александры Федоровны. Летом Временное правительство повторило запрос, но, как вспоминает А.Ф.Керенский, посол Англии Бьюкенен «со слезами на глазах» сообщил об окончательном отказе. Авторы большого исследования этой истории, опубликованного в Англии в 1976 г., пишут, что это и «решило судьбу Николая II и всей его семьи». Видимо, решение о его судьбе было принято в очень влиятельных европейских кругах, так что даже родственные связи не помогли.
...При министерстве юстиции 4 марта была учреждена получившая большую известность Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и других высших должностных лиц. Она вела допросы высших царских чиновников и сановников и готовила «стенографические отчеты», главным редактором которых был поэт А.А.Блок.
...2 марта секретарь ЦИК Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов адвокат Н.Д.Соколов (бывший, как и Керенский, одним из руководителей российского масонства тех лет) подготовил и принес в только что созданное Временное правительство известный «приказ №1». Приказ предусматривал выборы в войсках комитетов из нижних чинов, изъятие оружия у офицеров и передачу его под контроль комитетов, установление не ограниченной «ни в чем» свободы солдата. Этот приказ начал разрушение армии. Став военным министром, Керенский издал аналогичный приказ, известный как «декларация прав солдата». В июле генерал Деникин заявил: «развалило армию военное законодательство последних месяцев».
Временное правительство стремилось сохранить основы старого права: Уголовное уложение 1903 г. и судебные уставы 1864 г., Свод законов Российской империи и Табель о рангах. Срочно дополнялись старые законы, их приспосабливали к курсу на репрессии. Так, преступным объявлялось не только посягательство на свержение власти, но и «создание помех в ее осуществлении», что позволяло привлечь к ответственности любого демонстранта. Например, участников июльской демонстрации обвинили в государственной измене. Новшеством стало понятие «косвенный демонстрант», т.е. тот, кто не участвовал, в демонстрации, но одобрял ее. Их тоже стали привлекать к ответственности.
...В октябре, уже полностью утрачивая контроль за ходом событий, правительство учреждает Особую комиссию Юридического совещания по составлению проекта основных государственных законов. С 11 по 24 октября эта комиссия разрабатывала проект конституции. По этому проекту, Россия становилась президентской буржуазной республикой с двухпалатным парламентом. Исключительно широкие полномочия президента по своей структуре напоминали компетенцию царя, а две палаты парламента - старые Госсовет и Государственную думу. Закончить работу комиссия не успела, и «Конституцию Российского государства» дописывали в 1919 г. уже в Париже.
Изменения в национально-государственном устройстве. Важнейшие изменения произошли в национально-государственном устройстве. ... Прежде всего сепаратизм поразил армию. Еще до Февраля были созданы национальные части - латышские батальоны, Кавказская туземная дивизия, сербский корпус. После Февраля был сформирован чехословацкий корпус, и вдруг «все языки» стали требовать формирования национальных войск. Командование и правительство не имели определенной установки и не были готовы к этому. Верховный главнокомандующий генерал А.А.Брусилов разрешил создание «Украинского полка имени гетмана Мазепы». Началась «украинизация» армии (солдаты отказывались идти на фронт под хитрым предлогом: «Пiдем пiд украiнским прапором»). В конце лета 1917 г. разгорелась борьба за Черноморский флот, на кораблях поднимали украинские флаги, с них списывали матросов-неукраинцев.
Начался территориальный распад. Польша и Финляндия (две территории с развитым национальным господствующим классом) потребовали независимости. Польша к тому моменту была оккупирована Германией, и Временное правительство туманно пообещало признать ее независимость. Финляндии же отказало в самоопределении, даже разогнав в июне заседание сейма. Был взят курс на сохранение «единой и неделимой» России при том, что вся практика Временного правительства способствовала децентрализации и сепаратизму не только национальных окраин, но и русских областей. Резко усилилось сибирское «областничество» - движение за автономию Сибири. Конференция в Томске (2-9 августа) приняла постановление «Об автономном устройстве Сибири» в рамках федерации с самоопределением областей и национальностей, и даже утвердила бело-зеленый флаг Сибири. 8 октября открылся I Сибирский областной съезд. Он постановил, что Сибирь должна обладать всей полнотой законодательной, исполнительной и судебной власти, иметь Сибирскую областную думу и кабинет министров. Предусматривалась возможность преобразовать саму Сибирь в федерацию. Ожесточенными противниками областничества были большевики. После Октября Дума не признала советскую власть, и большинство ее депутатов было арестовано.
...Парадокс в том, что, заявляя о сохранении «единой и неделимой» России, либерально-буржуазное государство культивировало сепаратизм - а большевики, заявляя о праве наций на самоопределение, везде выступали непримиримыми противниками сепаратизма.
Легитимность государства в период между февралем и октябрем 1917 г. ...Революция с точки зрения государственного строительства есть разрыв непрерывности (переход «порядок - хаос»). В это время утрачивает силу старый способ легитимации власти. Власть царя как помазанника Бога, освященная Церковью, прекратилась. Вообще, Февральская революция нанесла сильнейший удар по всем основаниям государственности. Как признал тогда лидер правых А.И.Гучков, «мы ведь не только свергли носителей власти, мы свергли и упразднили саму идею власти, разрушили те необходимые устои, на которых строится всякая власть».
Большую роль на первых порах сыграла Дума - единственный сохранивший авторитет орган старой власти. Этот авторитет помог тому, чтобы сам революционный переворот прошел исключительно мирно (около 300 погибших в момент катастрофы огромного государства). Главной причиной мирного характера революции был огромный перевес сил - масштаб массы революционно настроенных вооруженных крестьян (солдат), прошедших три с половиной года войны. Второй причиной был огромный опыт революции 1905-1907 г., когда крестьянство проявило поразительную организованность и культуру: в ходе уничтожения около 3 тыс. поместий (15% их общего числа в России) практически не было случаев хищения личных вещей и насилия в отношении владельцев и их слуг.
Вот, пишет английский историк русского крестьянства Т.Шанин о насилии 1907 г.: «Поджоги часто следовали теперь особому сценарию. Решение о них принималось на общинном сходе и затем, при помощи жребия, выбирались исполнители из числа участников схода, в то время как остальные присутствующие давали клятву не выдавать поджигателей... Крестьянские действия были в заметной степени упорядочены, что совсем не похоже на безумный разгул ненависти и вандализма, который ожидали увидеть враги крестьян, как и те, кто превозносил крестьянскую жакерию... Крестьянские выступления России оказались непохожими на образ европейской жакерии, оставленный нам ее палачами и хроникерами».
...Сам идеал буржуазного государства был несовместим с устремлениями всех остальных, помимо буржуазии, классов и сословий России. Великий моралист Адам Смит опpеделил его так: «Пpиобpетение кpупной и обшиpной собственности возможно лишь при установлении гpажданского пpавительства. В той меpе, в какой оно устанавливается для защиты собственности, оно становится, в действительности, защитой богатых пpотив бедных, защитой тех, кто владеет собственностью, пpотив тех, кто никакой собственности не имеет». Ссылка
Это финальная часть триптиха о Феврале. В части 3 мы разобрали думское крыло Таврического дворца, в части 4 — прошлись по коридору в Советское крыло. Не путать с Советами из СССР! Принципиальная разница. Обе части закончились в одной точке: вечер 2 марта 1917 года, царь отрёкся, Временное правительство уже собрано, а новое заряженное ружьё повешено на стену. Но про само отречение оба раза прошло по касательной. В части про Комитет вся развязка уместилась в один абзац: «Временный комитет быстренько связался со штабом армии и западными посольствами... во всех властных структурах было принято решение заставить царя отречься».
Настало время рассмотреть этот абзац под лупой. Потому что именно в нём — а не в хлебных очередях и не на Знаменской площади — трёхсотлетняя монархия и закончилась. А заодно станет понятно, почему выросшее из этой развязки Временное правительство оказалось нежизнеспособным с первого же дня своей жизни — и почему восемь месяцев спустя его никто не вышел защищать, да и оно само оказалось нужно разваливающейся стране как собаке пятая нога.
Задачка по арифметике
Начнём с задачки. Уровень — начальная школа, но решения у неё, забегая вперёд, нет ни в одном учебнике.
На одной чаше весов — Российская империя образца 1917 года:
сто семьдесят с лишним миллионов человек, плюс Финляндия и немножечко минус Польша — её мы уже фактически потеряли в 1915 году, но фантомно она ещё наша;
порядка десяти миллионов человек под ружьём;
фронт от Балтики до Персии — и фронт, заметим, держится. Никакой военной катастрофы именно в эти дни нет: немцы и австрияки под Петроградом, в отличие от 1942 года, не стоят, армия не разбита, снарядный голод 1915-го давно преодолён. Кризис снабжения в тылу — есть, очереди — есть, военного краха — нет.
С другой стороны весов:
беспорядки в одном городе;
активная фаза — примерно пять дней, от первых хлебных погромов до перехода гарнизона на сторону толпы; неделя — если считать с учётом первых расстрелов демонстраций;
бастующих — до трёхсот тысяч; взбунтовавшийся гарнизон — те самые 160–180 тысяч, что мы считали в прошлой части, причём это не обстрелянные фронтовые части, а запасные батальоны: новобранцы, немногие выздоравливающие после ранений и унтеры, смертельно не желающие на фронт;
счёт жертв — идёт пока на сотни. Оценки расходятся, но по сводке городских лечебниц — порядка трёхсот убитых и около тысячи раненых, суммарно под полторы тысячи. Фронт столько теряет за пару дней обычной окопной рутины, без всяких наступлений.
Вне Петрограда — тишина. Москва подключилась уже вдогонку, 28 февраля, и почти бескровно — когда в столице уже всё было решено. Вся остальная страна узнала о революции по телеграфу, или задним числом, из готовых формулировок новой власти. Губернаторы получали депеши, пожимали плечами и шли сдавать дела. Фактически получилась революция одного города, разосланная по империи циркуляром.
Теперь сам вопрос задачки: каким образом вторая чаша перевесила первую?
Ведь эта же самая империя за предыдущие полвека переварила и не такое. Польское восстание. Две волны революционного террора, когда губернаторов и министров отстреливали как куропаток. Наконец, 1905 год — вот уж где был настоящий девятибалльный шторм: два года смуты, всеобщая октябрьская стачка, баррикады на Пресне, мятежные броненосцы, аграрные пожары по всем чернозёмным губерниям. Империя скрипела, гнулась — и устояла. А тут — пять дней хлебного бунта в одном городе, бунт силами запасных батальонов, и трёхсотлетняя династия складывается, как карточный домик.
Так не бывает. Это как поставить боксёра-тяжеловеса и новичка в сверхлёгком, только-только начавшего свою карьеру. И он складывает громаду одним ударом. Да и удар тот был откровенно слабый. Значит, дело в другом: удар «держать» никто не стал.
В части про Временный комитет мы уже сформулировали это одной фразой: «Погасить его [бунт] было можно. Но это было не выгодно никому». Вся первая половина этой статьи — раскрутка той фразы. Поимённо: кому именно было невыгодно и кто конкретно что сделал — вернее, не сделал, — чтобы пожар не потушили.
Одна оговорка, чтобы не съехать в конспирологию. Сам бунт был настоящий — стихийный, снизу, с Тимофеем «Мордобоем» Кирпичниковым во главе и без всякого указующего штаба; это мы подробно разобрали в двух предыдущих частях, и менять сказанное не будем. Но искра и пожар — разные по масштабу и значению феномены. Искра вылетела сама. Из-за аристократической спеси и чванливости офицеров, из-за нежелания унтеров и вчерашних крестьян стрелять в других вчерашних крестьян, помирающих от голода, опосредованно убивая их семьи — всё это были жестокие реалии Российской империи того времени... А вот дальше вокруг неё встали кольцом серьёзные люди — и вместо того, чтобы затоптать, принялись дружно раздувать и подсовывать искре паклю, смоченную в керосине. «Из искры возгорится пламя» — писал когда-то декабрист Одоевский в своём эпистолярном ответе Пушкину, и большевики потом вынесли это на первую полосу своей газеты. Ирония в том, что в феврале 1917-го искру раздували вовсе не профессиональные революционеры. Раздували её председатель Государственной думы, генерал-адъютанты его величества и начальник штаба Верховного главнокомандующего. И у каждого был свой расчёт — но никто не озаботился не то что пожарным щитом, а даже не поставил рядом ведра воды.
Диспетчерская революции
И здесь стоит сразу развести два этажа этой истории, иначе она не сойдётся. Наверху — сцена: манифесты, воззвания, хор, реплики, которые потом попадут в учебник. Внизу, под сценой, — машинное отделение: телеграфный ключ, график движения поездов и бланк для подписи. Всё, что страна в Феврале увидела, игралось наверху. Всё, что в Феврале решилось, решилось внизу.
Зафиксируем исходную позицию Временного комитета. Штыков у него — ноль: единственное, чем он командовал в первые часы, была его собственная солидная репутация. Но уже к исходу 28 февраля в руках Комитета оказались две вещи поважнее штыков: связь и железные дороги. То есть глаза, уши и ноги империи. Для того чтобы сорвать подавление бунта, этого хватило с избытком.
Ход первый: Бубликов занимает министерство.
Александр Александрович Бубликов (1875 — 1941).
28 февраля депутат-прогрессист Александр Бубликов — инженер-путеец по профессии, что важно, — с небольшим отрядом солдат из уже перешедшего на сторону революции гарнизона является в Министерство путей сообщения и объявляет его взятым под контроль Думы. Стрельбы не понадобилось: чиновники сопротивлялись примерно так же, как и вся остальная империя — то есть никак.
Петроград, 1917. Солдаты на грузовике.
А теперь оцените, что именно захватил Бубликов в одно лицо. Железнодорожный телеграф — это отдельная, параллельная государственной, сеть связи, дотягивающаяся до каждой станции и каждого разъезда страны. И в тот же день по этой сети во все концы империи уходит телеграмма за подписью Родзянко: старая власть бездействует, Государственная дума взяла управление на себя, железнодорожники — работайте и ждите распоряжений. Командовать парадом, как говорил один литературный герой, буду я.
Вдумайтесь: первое, что узнала страна о революции, страна узнала от Временного комитета — и в редакции Временного комитета. Не «в столице бунт, войска приводят город к покорности», а «власть перешла к Думе, соблюдайте спокойствие». Начальник станции где-нибудь под Самарой узнавал о смене власти раньше и «достовернее» собственного губернатора. Информационная монополия — раз.
И два — диспетчерская. Тот, кто сидит на железнодорожном телеграфе, решает, какой эшелон поедет, а какой «извините, путь занят». В стране, где вся стратегическая мобильность зиждется на рельсах и локомотивах, контроль над графиком движения стоит армейского корпуса. Сейчас увидим, как это работает.
Ход второй: экспедиция, растворившаяся в пути. Вечером 27 февраля Николай II, наконец осознав масштаб происходящего, делает единственный за все эти дни по-настоящему силовой ход: назначает генерал-адъютанта Николая Иванова командующим Петроградским округом с чрезвычайными полномочиями и отправляет его на столицу с батальоном георгиевских кавалеров — а следом, с Северного и Западного фронтов снимаются и грузятся в эшелоны надёжные полки, пехота и кавалерия. Это была единственная реальная попытка потушить пожар. По меркам задачи — сила избыточная: против необученных запасных батальонов, у которых из руководства фактически один унтер «Мордобой», шли фронтовые части с боевыми офицерами.
Генерал-адъютант Николай Иванов.
Что было дальше, вы, наверное, уже догадались. До Царского Села Иванов со своим батальоном добрался — а вот собрать ударный кулак и двинуться на Петроград уже не смог. Эшелоны с фронтовыми полками «задерживаются в пути». Пути «заняты». Станции «не могут обеспечить пропуск». Где-то составы загоняют на запасные пути, где-то паровозы внезапно оказываются в ремонте, где-то не находится машинистов и бригад. Форменное вредительство! А тем временем из Ставки генералу летит депеша Алексеева: обстановка, дескать, наладилась, в Петрограде «постепенно восстанавливается порядок», решительные действия могут лишь всё испортить — воздержитесь. И наконец, из Пскова догоняет телеграмма самого царя: до моего приезда никаких мер не предпринимать.
Единственную пожарную команду империи распустили по дороге на пожар. Обратите внимание на способ: экспедицию Иванова не разбили в бою — её отменили. Задержками в пути, изменениями графиков движения и телеграммами. Ни одного выстрела так и не было сделано.
Ход третий: блуждающий поезд. Сам Николай тоже едет — из Ставки в Могилёве домой в Царское Село, к семье. Выехал в ночь на 28-е двумя литерными поездами. И тут выясняется, что для самодержца всероссийского у диспетчерской тоже есть график. До Малой Вишеры доехали, а дальше нельзя: «Любань и Тосно заняты восставшими». Заняты, не заняты, кем заняты — проверить невозможно, ведь вся связь ведётся через ту же сеть. Поворачивают кружным путём — на Дно, оттуда на Псков, в штаб Северного фронта. Итого почти двое суток император колесит по треугольнику своих же железных дорог, отрезанный от столицы, от семьи и от Ставки, и вся информация о происходящем поступает к нему дозированно и с чужих слов.
К вечеру 1 марта расклад окончательный: хозяин земли русской — фактически пассажир, маршрутом которого управляет чужая диспетчерская. Ну а в Пскове его уже ждут.
Поезд Николая II.
Ход четвёртый: Родзянко как единственный источник правды. Строго говоря, это даже не четвёртый ход по счёту, а подкладка под первыми тремя: пока Комитет тормозил эшелоны Иванова и водил по кругу царский поезд, вторая обещанная нами вещь — информационная монополия — работала сама собой. Всё это время, с 26 февраля (то есть раньше всех трёх ходов), в Ставку и лично царю идут телеграммы председателя Думы. «Положение серьёзное. В столице — анархия. Правительство парализовано... Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно». На следующий день — атмосфера накаляется: «Положение ухудшается. Надо принять немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии».
Николай, читая первую из них, отмахнулся знаменитой фразой: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор». Смешно, но толстяк в итоге оказался единственным, кого слушали все, кроме царя. Потому что других источников не осталось: правительство князя Голицына самораспустилось, министр внутренних дел был занят тем, что прятался, военные донесения из столицы пытались идти через занятый Бубликовым (Родзянко) телеграф и, естественно, никуда не уходили. И картину происходящего Ставка собирала из телеграмм Родзянко — а тот рисовал её широкой кистью: анархия! стихия! сотни тысяч! династия висит на волоске! спасти положение может только... — далее по тексту, и с каждой телеграммой «только» становилось радикальнее: сначала «ответственное министерство», потом «отречение в пользу наследника».
А дальше эту односторонне собранную картину Ставке предстояло разослать по фронтам — уже как объективную сводку; но это для следующего раздела. Суть фокуса: испорченный телефон работал в нужную сторону нужным людям, возможно — образованным, не знающим нужды, добрым, верующим и с хорошими лицами. Улица в этой схеме работала шумовым цехом — теми самыми раскатами за сценой, которыми принято изображать бурю. Текст пьесы писали в Таврическом.
Телеграфный бланк, 1917 год.
Хор генерал-адъютантов
Ночью с 1 на 2 марта происходит разговор, который можно считать смертным приговором монархии — по прямому проводу, между Псковом и Петроградом, между генералом Рузским, командующим Северным фронтом, и Родзянко. Рузский сообщает: государь согласился на ответственное министерство — то самое, о котором Дума мечтала десять лет. Родзянко отвечает — цитируем близко к тексту: поздно, этого уже недостаточно, «династический вопрос поставлен ребром», теперь только отречение.
Оцените траекторию: 26 февраля Родзянко просил у царя новое правительство. 2 марта — уже корону. Аппетит растёт вместе с уверенностью, что сопротивления не будет.
Утром 2 марта начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев — формально второй, но, при вечно отсутствующем царе, первый человек в армии — рассылает командующим фронтами циркулярную телеграмму. Пересказав в ней родзянковскую картину мира (напоминаю: другой у Ставки и не было), он ставит вопрос: похоже, спасти положение и продолжить войну «до победного» может лишь отречение государя в пользу наследника при регентстве Михаила Александровича — прошу срочно сообщить ваше мнение.
Вчитайтесь в конструкцию. По форме — опрос. По сути — ультиматум с заранее вписанным ответом: несогласный должен был бы возразить не абстрактному «мнению», а начальнику штаба Ставки и председателю Думы разом, в разгар войны, поперёк «спасения родины». Такие опросы проводят не для того, чтобы узнать мнения, а для того, чтобы разделить ответственность. Алексеев не спрашивал — он суфлировал: текст роли был вписан в самый вопрос. Генералы это прекрасно поняли — и ответили в течение нескольких часов.
Великий князь Николай Николаевич Романов (род Гольштейн-Готторп-Романовы), Кавказский фронт — «коленопреклонённо молю» государя отречься ради России и наследника.
Генерал Брусилов, Юго-Западный фронт — отречение в пользу наследника при регентстве Михаила, единственный исход.
Генерал Эверт, Западный фронт — на армию «рассчитывать нельзя», умоляет принять решение, «согласованное с заявлением председателя Государственной думы».
Генерал Сахаров, Румынский фронт — назвал предложение Думы «гнусным», Думу — «разбойной кучкой» — и, «рыдая», присоединился.
Адмирал Непенин, Балтийский флот — флот не опрашивали, присоединился по собственной инициативе.
Адмирал Колчак, Черноморский флот — флот не опрашивали, Колчак промолчал.
Ответ Сахарова — вообще шедевр эпохи: пол-телеграммы праведного гнева в адрес думских заговорщиков, а в последнем абзаце — «согласен». Весь моральный крах военной верхушки в одном документе: все всё понимали, все возмущались — и все подписали. Хор в античной трагедии тем и удобен, что комментирует происходящее, сокрушается о судьбе героя и никогда в действие не вмешивается. Наш свою партию отработал безупречно.
Теперь главное. Присмотритесь к списку: это не либеральные адвокаты и не подпольщики с маузерами. Это генерал-адъютанты его императорского величества, люди, чья карьера, титулы и сама присяга были замешаны лично на Николае. Дядя царя — первым в очереди. И ни один — ни один — не ответил: «Дайте мне два корпуса, и через десять дней в столице будет тихо». А ведь силовой сценарий ещё оставался на столе: два фронтовых корпуса против запасных батальонов и рабочих дружин — задача решаемая. Вопрос даже не ставился. Обсуждали не «как подавить бунт», а «как использовать бунт». Интересный момент, что адмиралов не опрашивали, хотя непенинский десант мог бы «доехать» к месту восстания практически мгновенно. Но Балтийский флот был самым политизированным, и самого Непенина 4 марта уже застрелили. Кронштадт оказался самым революционным гарнизоном в стране, хоть и несколько позднее Петрограда. Видимо, зная это, Алексеев сознательно не опрашивал флоты, ну а у Непенина не хватило духу навести порядок на вверенной ему территории самостоятельно.
Давайте разберёмся, почему генералы так прореагировали. Тут не нужно никакой конспирологии — достаточно посмотреть на интересы. Для генералов Николай к 1917 году был не знаменем, а помехой: Верховный главнокомандующий, не умеющий командовать; двор, в котором до декабря 16-го распоряжался Распутин; императрица, которую вся страна — от окопа до салона — на голубом глазу считала немецкой шпионкой. Генералитету нужна была война до победы — и им казалось, что без Николая воевать будет удобнее. Думцам нужны были министерские портфели — двенадцать лет конституционных унижений требовали компенсации. Союзникам по Антанте нужна была Россия в войне — и посольства Бьюкенена и Палеолога смотрели на думскую комбинацию с доброжелательным интересом: это был не заговор, а вполне открытая работа на развал страны, про которую особо и не молчали, обычный благожелательный нейтралитет заинтересованной стороны, сопровождавшийся финансовыми и политическими интересами всех сторон. Совпадение интересов вообще работает надёжнее любого заговора: заговор можно раскрыть, а совпадение интересов — нельзя, оно само себя организует.
Вот и весь механизм. Бунт в Петрограде был не тараном, проломившим стену, — тараном стали телеграммы. Бунт был поводом, позволившим каждому из этих людей сказать себе: обстоятельства сильнее нас, я не предаю государя — я спасаю Россию. Удобная формула. Под неё монархию и сдали — оптом, за одни сутки, по телеграфу.
Псков: отречение с двойным дном
Дальше события катятся под горку.
Утром и днём 2 марта Рузский, вооружившись ночной лентой разговора с Родзянко и подоспевшими ответами главкомов, методично дожимает царя. Сцена почти камерная: салон-вагон, за окном заснеженный Псков, командующий фронтом раскладывает перед самодержцем телеграммы его собственных генералов — одну за другой, как карты. К трём часам дня Николай сдаётся: он согласен на отречение в пользу сына при регентстве брата.
Вечером того же дня Николай задаёт лейб-хирургу Фёдорову прямой вопрос о болезни наследника — и получает прямой ответ: гемофилия неизлечима, Алексей Николаевич проживёт столько, сколько проживёт. И тогда царь меняет решение: отрекается и за себя, и за сына — в пользу брата Михаила. По-человечески это понятно. Царь слаб, он любит семью и готов отдать корону — но отдать вместе с короной больного ребёнка, которого регенты и новая власть уже не вернут, — на это он решиться не смог.
По-человечески это понятно. А юридически — это мина, заложенная под всю дальнейшую конструкцию, и мы присвоим ей номер ноль. Основные законы империи знали отречение государя за себя — но не знали отречения за наследника: престол не чемодан, по акту Павла I он передаётся не волей монарха, а законом, автоматически. В момент подписи в Пскове императором всероссийским формально становился двенадцатилетний Алексей — что бы там ни написал его отец. Иными словами, правомерность самого первого документа новой России была крайне спорной, и спорной уже для современников: юристы схватились за головы ещё 3 марта. Запомним: у власти, которая родится из этой бумаги, с легитимностью не просто плохо — у неё дефект прописан уже в свидетельстве о рождении.
Поздним вечером в Псков прибывает делегация — Гучков и Шульгин, снаряжённые Временным комитетом; эту сцену мы упоминали в части про Комитет, теперь поставим её на видное место в общей механике спектакля. Заметьте: к моменту их приезда всё уже решено — царя уговорили не они, такие все из себя думские «революционеры», царя уговорили свои же генералы. Пусть вас не смущает здесь беззубость формулировок — думский революционер своими действиями развязывал тот самый мешок с подарками, по сути оказавшийся ящиком Пандоры. Делегаты привезли не аргументы, а реквизит: бланк для подписи. Их выход в этой пьесе стоит в самом конце — когда всё уже сыграно и остаётся вынести на сцену бумагу. Около полуночи Николай подписывает манифест — карандашом, и в этой детали больше эпохи, чем в ином томе мемуаров. Манифест датируют тремя часами дня — моментом фактического решения: жест, который сам Николай считал вопросом достоинства («решил сам, а не под давлением приехавших депутатов»), а получилась задним числом оформленная бумага. И той же ночью подписываются ещё два указа, антедатированные двумя часами дня: князь Львов — председатель Совета министров, великий князь Николай Николаевич — Верховный главнокомандующий. Новую власть назначает отрекающийся царь, задним числом, в вагоне. С точки зрения права — фарс; с точки зрения Комитета — бесценно: вот теперь у будущего правительства есть хоть какая-то бумажка о преемственности.
В дневнике Николай в ту ночь записал: «Кругом измена и трусость и обман!» Можно как угодно относиться к последнему самодержцу — государственным умом он не блистал, и до этого вагона страну довёл в том числе он сам. Но конкретно эта запись — редчайший случай, когда Николай сформулировал точнее любого историка. Именно измена — генералы, трусость — свита и министры, и обман — телеграммы, в такой последовательности. Бунтовщики и большевики в списке не значатся. Он знал, кто его свергал, — он с ними жил.
И зафиксируем роль Комитета в псковском акте, чтобы она не растворилась в драматургии: делегацию послал Комитет; кандидатуры Львова и Николаевича согласовывал Комитет; текст манифеста ушёл в типографии и по телеграфу через аппарат, контролируемый Комитетом. Отречение не было стихийным итогом бунта — оно было сделкой между Ставкой и Думой, оформленной за сутки. Комитет в этой сделке выступил не революционером и даже не покупателем — нотариусом. Но нотариусом, который сам же составил договор, сам подобрал свидетелей и сам себе его заверил.
Итак, по манифесту у России новый император — Михаил II. Петроград узнаёт об этом утром 3 марта и реагирует однозначно: на вокзале и в железнодорожных мастерских, где Гучков попробовал зачитать манифест, толпа взрывается — какой ещё Михаил, долой Романовых вообще! — и делегата чуть не арестовывают вместе с историческим документом. Солдатская масса, три дня как перебившая офицеров, слышит в слове «император» только одно: реставрацию и трибунал. Это важно понимать, оценивая всё, что произойдёт дальше в тот день: над уговорами висел не юридический спор, а прямая физическая угроза.
Утром 3 марта на Миллионной улице, 12, в квартире князей Путятиных, где ночевал Михаил, собирается вся новорождённая власть: Родзянко, князь Львов, Милюков, Керенский, Некрасов, Терещенко, Шидловский, Ржевский, оба Львова, к середине дня — примчавшиеся из Пскова Гучков с Шульгиным. Повестка одна: принимать ли великому князю корону, которую ему вчера ночью выписал брат.
Миллионная, 12: утро 3 марта, спор о короне (художественная реконструкция).
«За» — только двое, зато самые умные: Милюков и Гучков. Аргумент Милюкова стоит привести близко к тексту, потому что это, пожалуй, самая точная политическая формула, произнесённая за весь Февраль: Временное правительство без монарха — «утлая ладья, которая может потонуть в океане народных волнений»; без привычного символа власти оно одно, само по себе, «не доживёт до Учредительного собрания». Оцените: человек предсказал судьбу правительства, в котором сам же займёт кресло министра, — в день его рождения. Ошибся только в сроке дожития, и то ненамного.
«Против» — все остальные, и громче всех Родзянко с Керенским. Аргументация показательна: не про право, не про пользу — про страх. Гарантировать безопасность вашего высочества мы не можем; примете корону — начнётся резня, и вас, и нас. Керенский, по обыкновению, с надрывом; Родзянко — с думской основательностью; смысл один. Спор выиграли не юристы и не государственные умы. Спор выиграла та самая толпа за окном — не присутствуя на совещании, она была на нём решающим голосом.
Михаил уединяется с Родзянко, потом объявляет: корону не принимаю. Керенский бросается со своим бессмертным: «Ваше высочество! Вы — благородный человек!» — реплика, которую потом будут цитировать все мемуаристы, каждый со своей степенью яда.
Но дьявол, как обычно, в формулировке. Михаил сказал не «нет». Михаил сказал: приму верховную власть, «если такова будет воля великого народа нашего», выраженная через Учредительное собрание, которому и надлежит «установить образ правления и новые основные законы». Не отречение — отсрочка. Корону не выбросили — её подняли к потолку, в колосники: висит над сценой, ничья, дожидается Собрания.
Манифест этот сочиняли в тот же день на той же квартире юристы, призванные Комитетом, — некрасовский черновик перерабатывали Набоков (отец будущего писателя), барон Нольде и Шульгин. То есть и «отказ» Михаила оформлен теми же думскими руками, что и отречение Николая. За два дня одна и та же небольшая группа людей провела империю по всей траектории: «беспорядки в столице» → «отречение в пользу сына» → «отречение за двоих в пользу брата» → «брат подождёт Учредительного собрания». Каждый шаг оформлен нотариально безупречно — если не считать того, что первый же был вполне себе юридически оспорим: наследник жив и здравствует.
И последняя пикантность, вишенка на этом юридическом торте. В том же манифесте Михаил, короны не принявший, — то есть властью не обладающий, о чём сам только что и объявил, — «просит всех граждан» подчиниться Временному правительству, «по почину Государственной думы возникшему и облечённому всею полнотою власти». Человек, не ставший царём, единственным своим квазицарским актом раздал власть, которой у него не было. Вся легитимность Временного правительства висит на этой бумаге. Другой — нет: Дума распущена ещё указом 25 февраля и как учреждение ни одного решения о новой власти не принимала, «почин Государственной думы» — фигура речи про то самое частное совещание, с которого мы начинали часть про Временный комитет.
Вот теперь развилка, о которой пойдёт вся вторая половина статьи, видна целиком. Вопрос о власти в России с 3 марта 1917 года официально подвешен до Учредительного собрания. Форма правления — решит Собрание. Законность правительства — подтвердит Собрание. Земля, мир, всё остальное — Собрание, Собрание, Собрание. Отсюда и слово «временное» в названии: это правительство с рождения не хозяин власти, а сторож при пустом троне — и сторожить ему предстоит до прихода хозяина, которого оно же само будет восемь месяцев не пускать на порог. Та самая бомба, на которой в январе 1918-го подорвётся Учредительное собрание — ей будет посвящена заключительная часть цикла, — заложена вот здесь, на Миллионной, 12, одной оговоркой Михаила, отредактированной юристами Временного комитета.
Искра, которую раздули
Соберём первую половину истории воедино — и сведём счёты с задачкой из начала.
Империю в сто семьдесят миллионов действительно свалил бунт масштаба одного города — но не потому, что бунт был силён, а потому, что его назначили непреодолимой стихией все, кому это было выгодно. Улица дала повод — настоящий, кровавый, но по имперским меркам ничтожный. Всё остальное сделали инструменты, к улице отношения не имеющие:
телеграф, по которому страна и Ставка узнавали не о том, что происходит, а о том, что считал нужным сообщить Таврический дворец;
рельсы, по которым не доехало подавление и не доехал царь;
генеральский хор, за сутки пропевший монарху «уйди сам»;
и нотариальная контора Временного комитета, оформившая каждый шаг задним числом и с грубыми ошибками в главных документах.
Роль самого Комитета в этой механике теперь можно назвать точно. Он не был штабом революции — революцию, как мы помним, на 28 февраля никто не готовил. Он был диспетчерской саботажа: сам никого не свергал, ни одного выстрела не сделал — он лишь позаботился о том, чтобы никто не пришёл монархию спасать. Перекрыть пути Иванову. Отфильтровать информацию царю. Дать генералам удобную картинку и удобную формулу («не измена, а спасение России»). Подставить бланк под подпись. Монархию не штурмовали — её заблокировали изнутри: тихо, по-канцелярски, руками её собственных слуг.
И у каждого участника был свой расчёт, сложившийся в тот самый «совпавший интерес»: Родзянко видел себя главой новой России, генералы — войну без царя, кадеты — портфели, послы — союзника без слабого звена. Расчёты, заметим, не сбылись ни у кого из перечисленных — но это уже спойлер ко второй половине.
А вторая половина начинается с цены вопроса. Подобрав власть таким способом, победители получили её ровно в том виде, в каком сами и сконструировали: без силы — потому что штыки, как мы видели в части про Петросовет, с 1 марта принадлежали Совету и только ему; и без мандата — потому что вся законность новой власти упиралась в бумагу Михаила и в обещание Учредительного собрания. Правительство, рождённое саботажем, унаследовало саботаж как единственную работающую технологию своей эпохи — и очень скоро обнаружило, что теперь эта технология работает против него.
Как оно с этим наследством прожило восемь месяцев и почему в октябре история с «не доехавшими эшелонами» повторится уже с Керенским в роли Николая — об этом дальше.
2 марта: власть из инкубатора
Вернёмся в Таврический — и вчитаемся в хронологию, она прелестна. Состав нового правительства объявили в Екатерининском зале днём 2 марта — за несколько часов до того, как Николай подписал отречение, и за сутки до того, как Михаил решил, принимать ли ему корону вообще. То есть правительство появилось на свет раньше, чем возникло чьё-либо право его назначать. Афишу с составом труппы вывесили раньше, чем у театра нашёлся хозяин, способный эту труппу нанять. Впрочем, чему удивляться: ещё в части про Комитет мы отмечали, что кандидатуры были «подысканы» заранее — сыны отечества, голубая кровь, имущественный ценз в действии.
На объявлении состава случился диалог, который стоит всей юридической литературы о Феврале. Из толпы Милюкову крикнули: «Кто вас выбрал?» Милюков ответил: «Нас выбрала русская революция!» Ответ гениальный в своей честности. Потому что и правда — больше некому: Дума распущена и ни одного решения о власти как учреждение не принимала, царь ещё не отрёкся, Собрание не созвано. «Революция» в этой формуле — вежливый псевдоним частного совещания цензовиков, но произнесено красиво, а красиво произнесённое в 1917 году заменяло мандат.
Вот этот список:
Министр-председатель и МВД — кн. Г. Е. Львов (беспартийный, близок кадетам)
Иностранные дела — П. Н. Милюков (кадет)
Военный и морской министр — А. И. Гучков (октябрист)
Пути сообщения — Н. В. Некрасов (кадет)
Торговля и промышленность — А. И. Коновалов (прогрессист)
Финансы — М. И. Терещенко (беспартийный)
Просвещение — А. А. Мануйлов (кадет)
Земледелие — А. И. Шингарёв (кадет)
Юстиция — А. Ф. Керенский (трудовик/эсер)
Обер-прокурор Синода — В. Н. Львов (центр)
Государственный контролёр — И. В. Годнев (октябрист)
Что видно из списка невооружённым глазом. Четыре кадета — партия Милюкова взяла контрольный пакет. Сплошь цензовики: князья, промышленники, профессора — большинство портретов мы уже разобрали в части про Комитет, повторяться не будем. Социалист на всю компанию один — Керенский, тот самый человек на трёх стульях, легализовавший своё министерство истерикой на пленуме Совета (сцена — в прошлой части). Гучков — пикантная деталь — вообще не депутат этой Думы: «преемственность от Думы» не выдерживает даже взгляда на список.
А теперь любимая рубрика: кого в списке нет. Родзянко. Человек, который две недели изображал глас нации, бомбардировал Ставку телеграммами «настал последний час» и искренне видел себя главой новой России, — не получил ничего. Власть, добытую его телеграммами, поделили без него: председателю Думы оставили Думу — которой больше не было. Мы обещали в конце первой половины, что расчёты не сбудутся ни у кого из поджигателей. Родзянко в этом списке просто первый — очередь обязательно дойдёт до каждого.
Сам Временный комитет, родив преемника, тихо ушёл в тень: формально он просуществует ещё месяцы, но реальный смысл потеряет сразу. Всё, чем он вошёл в историю, уместилось в одну неделю — и мы эту неделю только что видели целиком.
Из новых лиц разберём двоих — по обычной нашей схеме: кто таков, чем владел, с кем связан.
Князь Георгий Львов. Во главе ещё нерождённой республики поставили Рюриковича — родословная подревнее романовской, ирония номер раз. Не революционер ни в каком смысле: земец, глава Всероссийского земского союза — гигантской общественной машины, которая в войну снабжала армию всем, чем не умело снабжать казённое ведомство. Отсюда и репутация: «вся Россия его знает, вся Россия ему верит». Человек безупречной порядочности, толстовского склада — мягкий, совестливый, принципиально не любивший принуждение. Вчитайтесь ещё раз: правительство без единого штыка возглавил человек, по убеждениям не приемлющий насилия. Ирония номер два, и уже не смешная. Выбор Львова объясняется просто: это была единственная фигура, которая устраивала всех и не пугала никого. Но «не пугать никого» в 1917 году — не достоинство, а, можно сказать, психиатрический диагноз: премьер председательствовал в кабинете, как земский либерал на уездном собрании, — выслушивал всех и ничего не решал. Судьба сложилась соответственно: после Октября — арест, побег, эмиграция; умер в Париже в 1925-м, небогато и тихо — едва ли не единственный человек этой истории, о котором никто не сказал дурного слова. Для политика такого ранга это, увы, тоже характеристика.
Князь Георгий Евгеньевич Львов, министр-председатель первого состава Временного правительства.
Михаил Терещенко. Самая загадочная строчка списка: министр финансов воюющей империи — тридцать один год, сахарозаводчик-мультимиллионер, меценат, издатель Блока. Фигурой первого ряда в большой столичной политике он не был — не депутат, не партийный вождь, — но и человеком из ниоткуда тоже: председатель Киевского военно-промышленного комитета, заместитель председателя Центрального ВПК, свой человек в Земском союзе и Особом совещании по обороне. И всё же на пост министра финансов воюющей державы этого маловато — современники пожимали плечами: откуда вдруг? А мы с вами ответ уже встречали — в части про Петросовет, где поминали ложи «Великого востока народов России». Керенский — Некрасов — Терещенко — Коновалов: та самая четвёрка, чьё членство Старцев прослеживает документально, и вся она целиком — в новом кабинете. Утверждать не будем, со свечкой в ложе не стояли: это не тайное мировое правительство, а сеть знакомств. Но на вопрос «почему финансы воюющей империи достались именно молодому сахарозаводчику, а не тяжеловесу первого ряда» сеть знакомств отвечает лучше любой другой версии — а другой версии, собственно, никто и не предложил. Судьба: арестован в Зимнем в октябре, Петропавловка, освобождение, эмиграция — и вторая, вполне успешная карьера международного финансиста. Умер в Монако в 1956-м. Из всех героев Февраля Терещенко, пожалуй, единственный, кто в итоге остался при своей профессии. Масоны своих в обиду не дают!
Михаил Иванович Терещенко, министр финансов — в 31 год.
Остальные новички — Шингарёв (земский врач, кадетский спец по бюджету), Мануйлов (экс-ректор Московского университета), Годнев — добротная массовка, на сюжет не влияющая.
Первый состав Временного правительства, 1917 год.
Наследство, вступившее в силу
Теперь посмотрим, чем новорождённое правительство располагало — помимо бланков и прочей макулатуры.
Формулу двоевластия мы вывели в прошлой части, повторим её одной строкой. У правительства — печати, признание союзников (те признали новую власть в первые же недели, с неприличной для дипломатии поспешностью — будто спешили закрепить уже свершившийся и вполне устраивающий их факт) и ответственность за всё; у Совета — гарнизон, заводы, телеграф и право революционного вето, оформленное как «поддержка постольку-поскольку». Реальная сила с первого дня находилась совсем не там, где висела государственная табличка.
Дальше это наследство начало работать. Приказ № 1 формально касался Петроградского гарнизона — но его логика расползлась по всей армии со скоростью телеграфа: в каждой части — комитет, каждый командир проверялся на революционную благонадёжность, каждый приказ офицера обсуждался солдатами на митинге. Приказ не породил развал из пустоты — фронт и так был измучен, — но он узаконил новую реальность: офицерская вертикаль перестала быть единственным источником власти в войсках. Параллельно исчезла и вторая, силовая опора любого государства: полицию и жандармерию улица снесла ещё в феврале — участки были разгромлены, архивы охранки сгорели, городовых арестовали и разогнали, а случалось, и поубивали. Правительство лишь оформило случившееся, упразднив старую полицию и объявив народную милицию — рыхлую смесь дружин, комитетов и вчерашних активистов, которая заставлять себя слушаться ещё не умела. Старый порядок уже снесли, новый ещё толком не сформировали — в результате по всей стране происходила форменная швондеровщина, как показано во многих фильмах про революции уже в наше время. Совершенно правильно, кстати, показано, только прямо не сказано, что никакого отношения к творящемуся на улицах славного города Питера беспределу тогдашние большевики не имели и иметь не будут, а этот самый беспредел им достанется в наследство и наводить порядок придётся в нём долгие годы гражданской войны.
Вернёмся к нашим баранам. Подчеркнём то, что обычно проскакивает мимо: правительство приняло это наследство добровольно и с полным пониманием. Все его участники видели, как в феврале сработали рельсы и телеграммы, — они сами их и дёргали. Они знали, что штыков у них нет, — они сами согласились на условия Совета в ночь на 2 марта. Власть без силы была не несчастным случаем, а условием сделки, на которую они пошли, — потому что очень хотелось в министры.
Три кризиса, или как уронить власть за восемь месяцев
Дальше можно было бы рассказывать восемь месяцев по дням, но история милосердно разложила агонию на три акта. Схема каждого одинакова: правительство упирается в вопрос, который нельзя отложить, — откладывает — теряет кусок власти и кусок доверия — большевики подбирают и то и другое. Меняется только масштаб потерь.
Кризис № 1 — Апрельский
Первый же серьёзный экзамен правительство завалило ровно там, где двоевластие было натянуто туже всего, — на вопросе о войне.
Две внешние политики в одном кабинете. Петросовет требовал мира «без аннексий и контрибуций». Формула была пьесой в двух действиях, причём шли они одновременно. Действие первое: объявляем во всеуслышание, что чужого не хотим, — немецкий и австрийский рабочий потребуют того же от своих правительств, и мир придёт быстрее. Действие второе: пока он не заключён, Россия обороняется, и солдат воюет уже не за Босфор с Дарданеллами, а за завоевания революции, за собственную, месяц как добытую свободу. Революционное оборончество — так это и назвали, и назвали честно. Солдату в окопе оно давало то, чего не дал за два с половиной года ни один царский манифест: внятный ответ на вопрос, за что он тут сидит. Не «за веру, царя и отечество» вообще, а за конкретное своё. А вот правительству эта формула была вилкой в глаз: спорить с ней публично невозможно — популярна до неприличия, а согласиться означает вслух отказаться от проливов, ради которых, собственно, и воевали.
Декларация 27 марта. Под давлением Совета правительство выпустило заявление о целях войны — и вот в него стоит вчитаться, потому что всё дальнейшее вырастет именно отсюда. Текст неделю выторговывали с Контактной комиссией Совета, и следы торга видны невооружённым глазом: рядом, буквально через запятую, стоят отказ от «насильственного захвата чужих территорий» — и обязательство в полном объёме соблюдать соглашения, принятые в отношении союзников. Это не компромисс, при котором каждый чем-то поступился. Это две несовместимые внешние политики, отпечатанные в одной программке: Совет прочитал свою страницу, союзники — свою, и все разошлись довольные. Казалось бы, консенсус.
Нота Милюкова (18 апреля). К декларации, отправляя её союзникам, приложили сопроводительную ноту. Смысл: не принимайте революционные лозунги всерьёз, Россия воюет до решительной победы и все обязательства выполнит. И тут — главное, что обычно проскакивает мимо. Это подают как самоуправство министра-англомана, за страсть к проливам прозванного «Милюковым-Дарданелльским»: дескать, один человек взял и переписал политику страны. Никакого самоуправства не было. Ноту согласовал весь кабинет — включая Керенского, который потом старательно это отрицал. И декларацию Милюков не нарушил: он всего лишь предъявил её вторую половину, ту самую, про обязательства. Формально он не соврал ни единым словом. Ружьё, повешенное на стену 27 марта, выстрелило точно по Чехову — в начале следующего действия, при первом же контакте с внешним миром.
Взрыв. Нота попала в печать 20 апреля — и Петроград впервые после Февраля вышел на улицу с оружием. «Долой Милюкова!», навстречу — манифестации в поддержку правительства, стрельба на Невском, первые с февраля убитые в столице. Командующий Петроградским военным округом генерал Корнилов — запомним фамилию, она ещё выстрелит — распорядился вывести на Дворцовую войска и батареи Михайловского артиллерийского училища. Приказ отменили дважды, сверху и снизу: Исполком Совета объявил недействительными любые распоряжения командующего округом без своей санкции, а юнкера с солдатами и без Исполкома никуда не пошли. Через два дня Корнилов подал рапорт с просьбой вернуть его на фронт. Узнаёте жанр? Второй раз за два месяца выезд пожарной команды отменяют бумагой: в феврале это проделали с экспедицией Иванова думцы, теперь с Корниловым — Совет. Пушки в городе подчиняются не тем, у кого печать, — урок повторили для тех, кто не понял с первого раза.
Апрельский кризис: демонстрация под лозунгом «Долой Милюкова!».
Итог: первая коалиция (5 мая). Кабинет теряет двух сильнейших игроков — и по-разному. Гучков 29 апреля уходит сам, хлопнув дверью: военный министр публично расписывается, что управлять разлагающейся армией в этих условиях не может, и снимает с себя ответственность. Милюкова 2 мая выдавливают — предлагают пересесть из иностранных дел в просвещение, он отказывается и уходит совсем. Обратите внимание, кто выпал из власти первым: те двое, что ездили в Псков за отречением и единственные на Миллионной требовали сохранить монархию как опору. Расчёты не сбылись — пункты второй и третий. Чтобы удержать конструкцию, в кабинет впервые впускают социалистов — сразу шестерых: Керенский получает военное и морское министерство, эсер Чернов — земледелие, меньшевик Церетели — почту и телеграф, дальше Скобелев, Пешехонов, Переверзев.
И вот тут защёлкивается ловушка. Пока социалисты стояли рядом и поддерживали «постольку-поскольку», ответственность за войну висела на «буржуях». Войдя в кабинет, умеренные социалисты взвалили её на себя: теперь это ИХ война, ИХ нерешённый земельный вопрос, ИХ невыполненные обещания. А война как шла, так и идёт — только теперь за неё впряглись эсеры и меньшевики, вошедшие в правительство.
Кто в выигрыше. Ровно те, кто в правительство не пошёл и рук не запачкал. Ленин ещё в апреле, едва вернувшись, объявил: никакой поддержки Временному правительству. Над ним посмеивались, как над оторванным от жизни эмигрантом. После апреля смеяться стали заметно реже.
Кризис № 2 — Июльский
Счёт, выписанный продолженной войной, пришёл в июне — и оказался катастрофическим.
Наступление Керенского. Новый военный министр объезжал фронт с зажигательными речами — за что получил от солдат кличку «главноуговаривающий» — и готовил большое наступление: доказать союзникам, что Россия ещё воюет. 18 июня армия пошла вперёд; краткий начальный успех быстро выдохся, а австро-германский контрудар превратил отход в разгром — и фронт посыпался. Массовое дезертирство, полки митингуют — Приказ № 1 в действии, каждый приказ офицера сперва обсуждается — и расходятся по домам. Декорация боеспособности рухнула прямо на глазах у зала, и за ней обнаружился развал.
Июльские дни (3–5 июля). Известие о провале легло на всё остальное — и Петроград рванул сам: солдаты-пулемётчики, кронштадтские матросы, рабочие, лозунг «Вся власть Советам!», стрельба, хаос. По сути — генеральная репетиция Октября, только сыгранная без режиссёра, сценария, суфлёров и сильно раньше срока.
А где большевики? Тонкий момент, важный для всего цикла. Их потом рисовали режиссёрами этих дней — на деле они и сами метались: низовые организации толпу подогревали, верхушка понимала, что выступление преждевременно и обречено, и пыталась его то возглавить, то удержать. Получили худшее из двух миров: и обвинения в организации мятежа, и репутацию тех, кто в решающий момент замялся. Наша сквозная формула — «во главе бунта, но не его авторы» — в июле сработала против них самих.
Расплата. Правительство ввело верные части, толпа схлынула — и следом пошёл заранее заготовленный козырь: в печать вбросили «доказательства», что Ленин — немецкий шпион, а восстание оплачено германским золотом. На измученного войной солдата подействовало мгновенно. Редакция «Правды» разгромлена, Каменев, Троцкий, Луначарский — за решёткой, Ленин с Зиновьевым — в подполье: шалаш в Разливе, затем Финляндия.
Шалаш образца 1917 года в Разливе.
Ленин образца 1917 года в Разливе.
Запомним эту точку. Июль 1917-го — низшая точка большевиков за весь год: лидеры в бегах или в тюрьме, партия заклеймена как немецкая агентура, лозунг «Вся власть Советам» Ленин временно снимает — потому что Советы, где заправляют эсеры с меньшевиками, только что помогли правительству его же разгромить. Любой уважающий себя аналитик летом 17-го списал бы большевиков со счетов.
Керенский наверху. Князь Львов уходит — мягкий человек оказался не нужен ни одной из сторон, расчёты не сбылись, пункт четвёртый. Премьером 8 июля становится Керенский: человек, в феврале сидевший на трёх стульях, теперь собрал их все под собой. А вопрос о земле? Министр земледелия Чернов свою же реформу протолкнуть не может — кадеты блокируют, всё откладывается «до Учредительного собрания». Песня знакомая.
Итого к августу: война проиграна, но продолжается; земля обещана, но не дана; большевики разгромлены и почти неопасны. И главным человеком, который вернёт им и оружие, и репутацию, окажется вовсе не Ленин — а генерал, которого мы просили запомнить в апреле.
Кризис № 3 — Корниловщина, или выстрел себе в ногу
Апрель и Июль правительство пережило. Август — не сумело, потому что на этот раз стреляло себе в ногу собственноручно.
Керенскому нужен «сильный человек». После июльского развала премьер хочет навести порядок: вернуть дисциплину в армии, найти управу на Советы, положить конец митинговщине. И подбирает исполнителя на роль сильной руки. 18 июля Верховным главнокомандующим назначен Лавр Корнилов — боевой, популярный, с репутацией твёрдой руки. Для правых — наконец-то спаситель. Ошибку кастинга Керенский обнаружит через месяц: исполнитель решил, что у него роль Главного Героя.
Чего хотел Корнилов: смертная казнь на фронте и в тылу, милитаризация железных дорог и заводов, обузданные Советы. На Государственном совещании в Москве его встречают как национального героя. Между премьером и главкомом намечается союз.
Мутный август. Дальше — история, в которой до сих пор спорят, кто кого обманул. Через посредника (по иронии — тоже Львова, только другого, того самого В. Н. Львова из первого кабинета) Керенский и Корнилов договариваются двинуть на Петроград надёжный конный корпус — официально, чтобы задавить ожидаемое большевистское выступление. Но то ли суфлёр переврал текст, то ли каждый услышал своё, то ли Керенский в последний момент испугался, что генерал заберёт власть себе. Отметим симметрию: в феврале суфлёром при отречении работал Алексеев — и отработал безукоризненно; в августе роль досталась Львову, с обратным результатом сразу для обоих исполнителей. 27 августа премьер объявляет Корнилова мятежником. Тот подчиниться отказывается и двигает войска на столицу уже всерьёз. Был ли это мятеж или спровоцированная подстава — вопрос открытый; для нас важно, что было дальше.
И тут выясняется, что у Керенского нет армии. Своих штыков у премьера не оказалось — июльская зачистка и общий развал оставили его генералом без войска. Защищать Петроград от собственного главкома некем. И Керенский делает ход, который задним числом выглядит как чистой воды политическое самоубийство: обращается за помощью налево — к Советам и к вчерашним арестантам.
Он вооружает тех, кого месяцем раньше травил. Рабочим дружинам — Красной гвардии — раздают десятки тысяч винтовок. Большевиков выпускают и реабилитируют; Троцкого — под залог из «Крестов». Те самые «немецкие шпионы» из июля к сентябрю выходят на свет спасителями революции: с оружием, с легальностью, с отмытой репутацией.
Как кончился «мятеж». Почти без единого выстрела: железнодорожники загоняют эшелоны Корнилова в тупики, агитаторы разлагают его части прямо в вагонах — и грозный корпус тает, не дойдя до столицы. Почерк узнаёте? Февральский приём, один в один: ровно так не доехал до Петрограда генерал Иванов. Рельсы и слова вместо пуль — фирменная технология этой революции; сменился только хозяин диспетчерской. Генерал Крымов, командовавший походом, застрелился; Корнилов арестован.
Кто вышел из августа победителем. Кто угодно, только не Керенский. Правые теперь видят в нём предателя последней надежды на порядок, левые — несостоявшегося подельника генерала-диктатора. Он остаётся в пустоте, ненавидимый всеми. А большевики за считанные недели проходят путь от июльского дна до большинства в Петроградском и Московском Советах; Троцкий возглавляет Петросовет. Ленин достаёт из-под сукна лозунг «Вся власть Советам» — потому что теперь Советы означают их власть. Винтовку, из которой большевики в октябре застрелят Временное правительство, зарядил и подал им сам Керенский.
И последняя симметрия — самая убийственная, ради неё мы и раскрыли первую половину статьи так подробно. В ночь на 25 октября Керенский окажется в положении, до смешного знакомом читателю этого цикла: глава государства, которому «не могут подать» ни одного эшелона. Его телеграммы в Ставку и по фронтам будут уходить в пустоту — у Николая в феврале были хотя бы генералы, которые отвечали, пусть и хором «отрекайтесь»; Керенскому не ответил никто. И за войсками он поедет — оцените издёвку географии — в Псков, в штаб Северного фронта: в тот самый город и тот самый штаб, где восемь месяцев назад дожимали Николая. Те же декорации, та же сцена, почти тот же текст — сменился только исполнитель главной роли. Наскребёт семьсот казаков Краснова — против гарнизона, который сам же вооружил в августе. Бумеранг, запущенный в феврале телеграммами Родзянко и стрелками Бубликова, вернулся точно в руки последнего председателя Временного правительства. Технология «не приехать, не ответить, не защитить» оказалась единственным, что новая власть по-настоящему освоила, — и последним, что она увидела.
Бомба замедленного действия
Кризисы кризисами, но подорвалось Временное правительство не на них. Кризисы только расшатывали конструкцию — взрывчатка была заложена в сам принцип, на котором она держалась. Мы видели место и время закладки своими глазами: Миллионная, 12, утро 3 марта.
«Решит Учредительное собрание» — универсальная отговорка на любой трудный вопрос. Форма правления? Решит Собрание. Земля? Собрание. Мир? Оно же. Само слово «Временное» и означало: мы никто, мы мостик до Собрания. Проблема в том, что мостик так и не достроили, а решать надо было каждый день.
Заряд первый — мир. Войну протащили через все восемь месяцев и не закончили и, такое впечатление осталось у солдат, не собирались. Армия к осени не воевала, а разбегалась, и каждый лишний день войны работал на тех, кто обещал мир немедленно и без условий.
Заряд второй — земля. Восемь из десяти подданных бывшей империи — крестьяне, и у них ровно одно требование. Но реформу похоронили в согласованиях — правильно, «до Учредительного собрания». Крестьяне ждать перестали и начали делить землю сами, явочным порядком. Большевикам осталось не мешать и пообещать вслух то, что уже происходило по факту.
Детонатор — само Учредительное собрание. Тут ирония на иронии. Орган, которым восемь месяцев затыкали каждую дыру, правительство упорно не желало созывать: выборы откладывали и в итоге назначили на ноябрь — когда самого правительства уже не будет. Но заложить мину оно успело: избирательную машину настроили ещё летом, по старым партийным спискам — до того, как Октябрь расколол эсеров на правых и левых. Будущий парламент заранее собрали под расклад сил, которого к его открытию уже не существовало.
Дальше в цикле мы назовём это «бомбой, заложенной Временным правительством», — и теперь видно, что правительство её не просто заложило. Оно восемь месяцев вручную наматывало фитиль: каждая отсрочка, каждое «решит Собрание», каждый нерешённый вопрос — ещё один виток. 25 октября Временное правительство пало почти без сопротивления — защищать его было уже некому и незачем. А как именно рванула заложенная им бомба — об этом заключительная часть цикла, «Конец парламентаризма».
Выводы
Если советский учебник учил, что Временное правительство свергли злые большевики, то честнее сказать иначе: большевики его не сваливали. Оно осело само — а они просто оказались рядом, когда оно окончательно упало. Причём этот фокус в нашей истории уже второй: в феврале точно так же рухнула монархия, которую тоже никто не штурмовал.
В этом, собственно, главная ирония всей статьи. Империю в феврале свалил не бунт — бунт был ничтожен по её масштабам. Её свалил отказ собственных элит бунт тушить: генералы, думцы и союзники в три дня сложили совпавшие интересы в общее «пусть падает», а Временный комитет отработал диспетчером — перекрыл рельсы подавлению восстания, отфильтровал информацию царю, организовал генеральский хор и нотариально оформил результат. Революция как логистическая операция: ни одного выстрела со стороны победителей — только телеграммы, графики движения и бланки. Наверху, на сцене, в эти дни шла историческая драма — с хором, монологами и отречением в финале. Работало при этом машинное отделение под сценой, и страна разглядела его сильно позже, чем сыграли последний акт.
Но взявшие власть таким способом получили её ровно в том виде, в каком сконструировали сами: без силы — штыки с 1 марта принадлежали Совету; и без мандата — вся законность упиралась в юридически ничтожное отречение, в бумагу Михаила о «воле народа» и в вечное «до Учредительного собрания». «Временное» оказалось самым честным словом всей истории: правительство с первого дня определило себя как сторожа при пустом троне — и просторожило восемь месяцев, ни разу не решившись ни на один из вопросов, ради которых люди выходили на улицы: ни мира, ни земли, ни своевременного созыва того самого Собрания.
Дальше всё довершили три кризиса. Апрель показал, что вопрос о войне правительство решить не может, — и втянул в кабинет умеренных социалистов, повесив на них ответственность за чужой провал. Июль обнулил остатки доверия и, казалось, добил большевиков. Август руками Керенского вернул большевикам оружие, легальность и ореол спасителей революции. А в октябре сработала последняя ирония: технология Февраля — не приехать, не ответить, не защитить — была применена к её собственным изобретателям. Керенский кончил как Николай: в поисках эшелонов, которых нет, в том же Пскове, с той же пустотой в ответ на телеграммы. Только Николаю на само падение хватило пяти дней, Керенскому — суток. Разница не в агонии, а в разбеге: у Николая на то, чтобы к ней прийти, было двенадцать лет и империя в сто семьдесят миллионов, у Керенского — восемь месяцев и разваливающийся огрызок. Оба распорядились своим сроком одинаково.
И расчёты, с которых всё началось, не сбылись ни у кого. Родзянко не получил ничего. Милюков и Гучков вылетели первыми. Львов ушёл, никем не удерживаемый. Генералы вместо «войны без царя» получили армию без дисциплины, а потом Быховскую тюрьму и Гражданскую. Союзники вместо надёжного партнёра — Брестский мир. Единственными бенефициарами Февраля оказались те, кто в феврале не сделал ничего, — и это не комплимент большевикам, а приговор всем остальным.
Отсюда и вывод, который сшивает весь цикл. Большевики не разрушали ни монархию, ни «молодую российскую демократию» — так же, как в заключительной части мы увидим, что они не разгоняли мирный парламент светлого будущего. Они подобрали власть, которая к октябрю лежала на земле: без армии, без полиции, без денег, без доверия и без решённых вопросов. «Подобрали» — не значит «нашли на пустом месте»: к октябрю за ними уже стояли большинство в Петросовете, Военно-революционный комитет, гарнизон и балтийские матросы — ту опору они себе за осень выстроили, и как именно, мы разберём в заключительной части. Но выстраивали её не в вакууме, а на месте, которое конкуренты сами и освободили. И, в отличие от предшественников, взяв власть, большевики не побрезговали применить силу, чтобы её удержать. А заложенная «временными» напоследок бомба — та самая, из-за которой в январе 1918-го разгонят Учредительное собрание, — была не большевистской диверсией, а прощальным подарком уходящей эпохи безответственности. Но это, как мы помним, уже совсем другая часть.
26 февраля 1917 года заседания Государственной думы прерываются — по указу Николая II, подписанному ещё 25 февраля: председатель Совета министров князь Голицын объявляет перерыв до апреля.
Формально Дума как учреждение ещё существует, но собираться и принимать законные решения уже не может. Депутаты подчиняются указу — но не расходятся. А пока они медлят, на улице уже полыхнуло. Прежде чем разбирать, кто именно подберёт выпавшую из рук монархии власть, посмотрим на сам бунт — тот самый «разгар восстания», в котором и родится Временный комитет.
Сначала — бунт
Не будем забывать, что случился бунт. Рабочие и солдаты уничтожали государственный аппарат Петрограда, его силовые органы — захватывались участки, освобождались заключенные, арестовывались и убивались полицейские, громились учреждения охранки и жандармерии. Шли уличные бои между распадающимися кусками старого порядка и русского бунта. Самые ожесточенные столкновения были с городовыми, полицейскими, охранкой, жандармами. Полиция воспринималась как олицетворение старого режима — Т.е. против чего "бунтует" простой народ. Частично, войска в городе ещё пытались выполнять приказы командования. Но, судя по всему, никакой поддержки от офицеров и командования не получали — многие части в городе либо колебались, либо переходили на сторону восставших. По всему городу ходили слухи о "снайперах" и "пулеметчиках", что стреляют с крыш и чердаков по демонстрантам.
Евгений Ильин (1904–1982). «Полицейская засада». Февраль 1917 года. 1943.
Начались стихийные братания с уголовным элементом — тюрьмы стояли открытые настежь.
Демонстрации, народ бушует, солдатики расстреливают офицеров и братаются с рабочими, в срочном порядке на местах революционеры организовывают солдатские и рабочие органы власти — Советы, к которым, кстати, никакие Ленин, Сталин и Свердлов напрямую непричастны — только низовой персонал, только хардкор, и, да, скорее здесь у большевиков преимущество, потому что они как раз были нацелены на городскую и солдатскую среду — но, опять таки, с нюансом! Весь вклад большевиков заключался в агитации и пропаганде. Членов партии среди восставших было крайне мало. Это подтверждается и документально. Большевикам пришлось затем приложить немало усилий, чтобы влезть хотя бы в руководство Петросовета.
Как это описывали большевики: "Первыми на восстание поднялись рабочие Выборгской стороны, которых поддержали солдаты запасных полков Петроградского гарнизона. Большевики-агитаторы призывали солдат не стрелять в восставших рабочих и объединиться с ними для совместной борьбы против царизма. В седьмом часу утра восстали солдаты учебной команды лейб-гвардии Волынского полка. Пришедший в казарму начальник учебной команды Лашкевич и младший офицер были убиты солдатами за то, что они накануне заставляли солдат стрелять в невооруженную толпу на Знаменской площади. Вооружившись винтовками и патронами, волынцы направились к соседним казармам и подняли на восстание лейб-гвардии Преображенский и Литовский полки. Преображенцы, за отказ выдать оружие убили своего командира полка и направили своих представителей по всем частям войск с призывом последовать их примеру. Так начался массовый переход войск Петроградского гарнизона на сторону восставших." (c) ВЕЛИКАЯ ОКТЯБРЬСКАЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ. ХРОНИКА СОБЫТИЙ В ЧЕТЫРЕХ ТОМАХ. ТОМ 1 27 февраля - 6 мая 1917 года, Издательство Академии Наук СССР, 1957
В данном фрагменте указаны некие анонимные "большевики-агитаторы", которые, несомненно, в войсках были, но не конкретно в восставшей части Волынского полка. Иначе бы нам были известны их имена. Так же не было единого штаба большевиков, или иных революционных сил, которые бы руководили этим восстанием. Он появится немногим позже. Этот зазор — буквально в несколько часов, говорит нам о многом.
К бунту Волынского полка революционеры оказались не готовы — раскачка велась со стороны улицы — ходили и митинговали доведенные до крайности рабочие, для которых проблема хлеба была проблемой выживания.
В целом революционная ситуация была накалена, поэтому революционеры спохватились быстро и смогли перевести бунт из состояния неуправляемого в мятеж и, затем, практически моментально, в переворот.
В процессе кристаллизовалось два центра силы.
Ни в одном центре силы не было большевиков, как лидирующей силы
Кто поймал власть
И вот на этот бунт Дума и среагировала. 27 февраля, под видом «частного совещания», депутаты создают Временный комитет Государственной думы — орган, который призван был «восстановить порядок» и взять на себя связь с армией, министерствами и обществом. Не избранное правительство, а чрезвычайный думский орган, возникший в момент крушения старой власти: политический мост между распадающейся монархией, революционной улицей и будущим Временным правительством.
Состав Временного комитета:
Участник — Политическая принадлежность / роль
М. В. Родзянко — председатель Думы, октябрист, глава комитета
П. Н. Милюков — кадет
Н. В. Некрасов — кадет
А. И. Коновалов — прогрессист
И. И. Дмитрюков — октябрист
В. В. Шульгин — националист
С. И. Шидловский — октябрист
В. А. Ржевский — прогрессист
В. Н. Львов — правый / центр
М. А. Караулов — казачий депутат
А. Ф. Керенский — трудовик / социалистическая группа
Н. С. Чхеидзе — меньшевик
полковник Б. А. Энгельгардт — военный представитель, депутат
Михаил Родзянко Крупный дворянин, землевладелец, октябрист, председатель III и IV Государственной думы. В 1905–1907 годах не был революционером: он принадлежал к умеренно-конституционной среде, выступал за представительный строй и ограничение самодержавия через Думу. В 1917 году стал председателем Временного комитета. До Февраля предупреждал Николая II о кризисе и требовал правительства, пользующегося доверием общества. Контакты с британским послом Бьюкененом у него были как у думского лидера, но доказанной связи с разведками нет. С революционерами контактировал через переговоры с Петросоветом и при оформлении новой власти.
Павел Милюков Историк, профессор, лидер кадетов, главный идеолог либеральной оппозиции. В 1905 году был председателем «Союза союзов», участвовал в создании кадетской партии, был арестован. Его можно назвать активным политическим революционером либерального типа, но не боевиком и не террористом. В 1917 году вошёл во Временный комитет и стал министром иностранных дел. Контакты с послами Антанты были естественной частью его роли как лидера кадетов и затем главы МИД; разведсвязь не доказана. С революционерами контактировал через переговоры о составе власти, а как министр распорядился содействовать возвращению эмигрантов-революционеров.
Николай Некрасов Инженер-путеец, профессор, кадет, депутат III и IV Думы, представитель левого крыла кадетов. С 1905 года активно участвовал в кадетской партийной работе, представлял Таврическую губернию на учредительном съезде партии. Активный революционер в подпольном смысле — нет; активный либеральный оппозиционер — да. В 1917 году вошёл во Временный комитет и затем стал министром путей сообщения. Данных о связях с западными разведками нет. Внутри 1917 года был сторонником коалиции с социалистами и удаления Милюкова из правительства, то есть тяготел к соглашению с левыми.
Александр Коновалов Крупный текстильный промышленник, прогрессист, представитель либеральной буржуазии. В 1905 году вошёл в политику через торгово-промышленные и либеральные круги, участвовал в Партии мирного обновления, поддерживал социальные реформы для рабочих. Революционером-подпольщиком не был, но был оппозиционным либералом. В 1917 году стал министром торговли и промышленности, позднее заместителем председателя Временного правительства. Учился и стажировался в Европе, но сведений о разведсвязях нет. С революционерами контактировал в рамках коалиционной политики и переговоров с социалистами.
Иван Дмитрюков Юрист, земский деятель, левый октябрист, секретарь IV Государственной думы. В 1904–1907 годах служил в Калужском губернском присутствии по крестьянским делам, был земским и дворянским деятелем. Активным революционером не был. В 1917 году вошёл во Временный комитет, участвовал в переговорах вокруг вопроса об отречении Николая II и передаче власти Михаилу Александровичу. Данных о связях с западными разведками или посольствами нет. Его роль была скорее аппаратно-политической.
Владимир Ржевский Земский деятель, прогрессист, депутат IV Думы. С 1906 года был гласным московского уездного земского собрания, с 1911 года — председателем московской уездной земской управы. Революционером до 1917 года не был, скорее земско-либеральным активистом. В феврале 1917 вошёл во Временный комитет. Данных о связях с западными разведками нет.
Николай Чхеидзе Грузинский социал-демократ, меньшевик, депутат III и IV Думы. С 1890-х годов участвовал в социал-демократическом движении, с 1903 года меньшевик, участвовал в революции 1905 года. Это уже настоящий профессиональный революционер социал-демократического типа, хотя не террорист. В феврале 1917 стал председателем Петросовета и одновременно вошёл во Временный комитет. Данных о западных разведсвязях нет. Его роль в контактах с революционерами была ключевой: он представлял Совет и был одним из узлов двоевластия.
Александр Керенский Адвокат, трудовик, затем эсер, яркий думский оратор. В 1905 году участвовал в помощи жертвам 9 января, писал для революционного социалистического бюллетеня, позднее защищал эсеров и участников политических процессов. Активный революционер-политик — да; боевик — нет. В феврале 1917 стал связующим звеном между Думой, Петросоветом и социалистами. Затем занял пост министра юстиции, позже военного министра и главы Временного правительства. Доказанных связей с западными разведками нет. С революционерами контактировал постоянно: через трудовиков, эсеров, Петросовет и революционные организации.
Михаил Караулов Казачий офицер, журналист, историк терского казачества, депутат II и IV Думы. В 1905 году вышел в отставку с военной службы, затем занимался казачьей публицистикой и общественной деятельностью. Активным революционером не был. В феврале 1917 вошёл во Временный комитет, был связан со «штабом Керенского», курировал следственную комиссию, был комендантом Таврического дворца. 1 марта издал приказ об аресте чинов наружной и тайной полиции и корпуса жандармов. Данных о западных разведсвязях нет. Его контакты с революционерами были практическими: гарнизон, полиция, революционный порядок, казачьи и региональные структуры.
Сергей Шидловский Земский деятель, октябрист, депутат III и IV Думы, председатель бюро Прогрессивного блока. В 1905–1906 годах был чиновником аграрного ведомства, затем ушёл в земскую и парламентскую политику. Революционером не был. Важен как один из организаторов парламентской оппозиции через Прогрессивный блок. В феврале 1917 вошёл во Временный комитет. Данных о западных разведсвязях нет. С революционерами контактировал не как левый политик, а через оформление думской власти и переговоры с Петросоветом.
Василий Шульгин Правый публицист, русский националист, монархист-конституционалист, депутат Думы. В 1905 году служил офицером, участвовал в наведении порядка в Киеве, был противником революционной смуты. Активным революционером не был, скорее антиреволюционером. Однако к 1917 году пришёл к выводу, что Николай II должен уйти ради спасения монархии. Вошёл во Временный комитет и вместе с Гучковым принял отречение Николая II в Пскове. Данных о западных разведсвязях нет. Петросовет и революционную улицу не любил, но вынужденно контактировал с новой революционной реальностью через ВКГД.
Владимир Львов Политик правого центра, депутат III и IV Думы, занимался церковными вопросами. В 1907 году был октябристом, затем входил в националистические и центристские группы. Активным революционером не был. До 1917 года критиковал влияние Распутина и выступал за реформу церковного управления. В феврале вошёл во Временный комитет, затем стал обер-прокурором Синода. В 1917 году занимался чисткой Синода от фигур, связанных в общественном мнении с распутинским влиянием. Данных о разведсвязях нет. Контакты с революционерами были скорее правительственно-политическими, не подпольными.
Борис Энгельгардт Офицер Генерального штаба, участник русско-японской войны, затем земский деятель и депутат IV Думы. В 1905–1907 годах был кадровым военным, после войны продолжал службу, революционером не был. В феврале 1917 был кооптирован во Временный комитет как военный специалист и назначен первым революционным комендантом Петрограда. Его задача была не идеологическая, а административно-силовая: попытаться поставить под контроль столичный гарнизон и революционный порядок. Данных о связях с западными разведками или посольствами нет. С революционерами контактировал через гарнизон и органы новой власти.
Итог: из этой группы настоящими дореволюционными революционерами были прежде всего Чхеидзе и Керенский; Милюков и Некрасов были активными либеральными оппозиционерами; остальные в основном представляли думскую, земскую, праволиберальную, казачью или военную среду. Контакты с западными посольствами у верхушки думской оппозиции были, особенно по линии Бьюкенена и Антанты, но это не равнозначно доказанной агентурной связи.
Экономически это была верхушка общества: дворяне-помещики, крупные промышленники, профессора, юристы, офицеры, земские деятели и профессиональные политики. Самыми богатыми среди них были, вероятно, Коновалов (текстильный магнат) и Родзянко (крупный землевладелец); также состоятельными были многие земцы и дворяне вроде Шидловского, Львова, Ржевского.
Социалисты в этом составе — Чхеидзе и Керенский — выглядели иначе: они не были крупными собственниками, но и не были «людьми с улицы». Это были профессиональные политики из образованной среды, с депутатским статусом и устойчивыми связями.
Что важно понимать
Бунт Петроградского гарнизона и возникновение Временного комитета — это события, которые произошли в строгой последовательности.
Сначала вспыхнул бунт — по масштабам империи довольно небольшой, но полыхнул он ровно в её центре. И уже как реакция на него подключились остальные силы, которые так или иначе готовились к изменению политической обстановки в стране. Самыми неготовыми, как ни странно, оказались большевики. Именно поэтому во всех советских учебниках — и, как это забавно окрестило нынешнее молодое поколение, в «большевистском ЛОРе» — Февральская революция называется «буржуазно-демократической», хотя у истоков самого бунта никаких буржуазно-демократических сил не было и в помине.
За что же тогда этот поток событий получил такое имя? А за то, что Временный комитет, а затем и Временное правительство состояли из людей и ставленников как раз этих самых «буржуазно-демократических» сил. Бедных людей среди депутатов Думы четвёртого созыва просто не было. Так уж вышло, что бедных в Думу не выбирают — да и посмотрите на любые выборные должности: ни тупых, ни бедных там не найти.
Получается, что:
бунт был произведён под давлением среды, снизу — но без участия всех этих уважаемых людей и «предводителей революции»;
а они уже задним числом приватизировали и присвоили себе его результаты;
и Петросовет в итоге остался с носом.
Два штаба под одной крышей
Вот только «остался с носом» — верно лишь отчасти. К исходу того же 27 февраля бунт выдавил из себя сразу два штаба. И — деталь, которую нарочно не придумаешь, — оба сели в одном и том же здании: в Таврическом дворце, только в разных крыльях.
Временный комитет — власть сверху. Те самые респектабельные думцы, чьи портреты мы разобрали выше: дворяне, промышленники, профессора, юристы. За ними — вывеска легальности: преемственность от Думы, аппарат министерств, будущее признание союзников, бланки и печати. Одна беда — за этой вывеской не стояло ни одного штыка, который слушался бы их напрямую. Приказывать они могли; вопрос был в том, найдётся ли кому исполнять.
Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов — власть снизу. Возник в тот же день, 27 февраля, и так же стихийно, как сам бунт. За ним стояло ровно то, чего не было у думцев: реальная сила. Рабочие заводов, солдаты гарнизона, а через них — телеграф, вокзалы, типографии, арсеналы. Всё то, чем, собственно, и делается революция. Парадокс лишь в том, что брать власть в стране на себя Совет демонстративно не стал.
Почему — отдельная большая тема, но коротко: в марте 1917-го в Совете заправляли не большевики, а умеренное большинство — меньшевики и эсеры. Они жили в марксистской логике этапов: сначала буржуазно-демократическая революция, и пусть буржуазные политики сидят в министерствах и изображают государственную власть, а Совет постоит рядом — с гарнизоном и заводами за спиной. Так что второй центр силу имел, но властью пользоваться не спешил, а первый власть примерял, но силы под ней не имел.
И вот тут — точки соприкосновения. Сказать, что Петросовет был полностью отодвинут от думской верхушки, было бы неточно: в самом штабе «настоящей революции» с первого же дня сидели фигуры из Временного комитета. Николай Чхеидзе — председатель Петросовета — одновременно входил во Временный комитет. Александр Керенский — товарищ (заместитель) председателя того же Совета — тоже был членом Комитета, а вскоре шагнул прямо в министерское кресло. Двое из тех, кто формально руководил революционной улицей, были одной ногой в думском органе. Никакой китайской стены между «низовым» и «думским» штабами не было: часть людей ходила из крыла в крыло, представляя сразу оба центра. Оттого и переговоры о будущем устройстве власти шли не как схватка двух враждебных лагерей, а как торг между соседями по коридору — тем более что и под одну крышу их свели те же фамилии: когда во главе Совета стоят люди, заседающие и в думском комитете, дверь такому соседу открывают сами и охотно. Петросовет как масса, как голос улицы, власть действительно упустил — но его верхушка и верхушка Думы во многом были одними и теми же лицами, и через них результат бунта аккуратно перетёк туда, куда было нужно.
Вот это и есть настоящий итог Февраля — не «победа революции» и не «приход к власти буржуазии», а два штаба под одной крышей: один с легальностью без силы, другой с силой без желания править.
Развязка: отречение
Оставался последний акт — убрать то, что от монархии ещё стояло. И сил для этого было уже приложено с избытком.
«Воронья слободка» загорелась в двенадцать часов вечера… Дом был обречён. Он не мог не сгореть. И, действительно, в двенадцать часов ночи он запылал, подожжённый сразу с шести концов.
— Ильф и Петров, «Золотой телёнок»
Когда столько сил одновременно приложено, чтобы расшатать лодку монархии, она не могла не перевернуться. Но к такому грандиозному плюху, да ещё без предупреждения, не был готов никто. А началось всё, как мы помним, буквально с одного старшего унтер-офицера той самой учебной команды Волынского полка — Тимофея Кирпичникова по прозвищу «Мордобой». Ирония царская.
Эсеры, убивавшие чиновников и генералов пачками, большевики, ведшие пропаганду где-то там... Разведки всех и всяческих государств оказались не готовы к бунту русскому — бессмысленному и беспощадному. В результате бунт оказался без головы. Погасить его было можно. Но это было не выгодно никому. Все антимонархические силы разом решили, что это очень удобный шанс заставить царя отречься. Произвести революцию в России без помпы и фанфар — раз уж в 1905-м не получилось. Застрочили телеграфы, зазвонили телефоны.
Временный комитет быстренько связался со штабом армии и западными посольствами стран Антанты. 2 марта, через пять дней довольно дурацкого мятежа, которому так и не было оказано никакого сопротивления в одном-единственном городе, во всех властных структурах было принято решение заставить царя отречься. Ну чтобы построить новую Россию будущего. И кандидатуры на роль временного правительства, я так понимаю, были уже подысканы — сыны, так сказать, отечества, голубая кровь! Имущественный ценз в действии.
Так из Временного комитета, связавшегося с армией и посольствами, 2 марта и родилось Временное правительство — унаследовав ту самую конструкцию: два штаба под одной крышей, легальность без силы и силу без желания править. Но это, как говорится, уже совсем другая история.
Борис Кустодиев (1878—1927). «27 февраля 1917 года». 1917.
"Одним из первых русских художников, кто запечатлел Февраль на холсте, был Борис Кустодиев (1878—1927). Он принял революцию с огромной радостью. Увы, к её моменту живописец уже был инвалидом, прикованным к постели. В некоторые дни от болей он не мог даже сидеть в кресле-коляске, в котором рисовал... Поэтому революцию он мог наблюдать только из окна собственного дома, откуда и запечатлел её на холсте. Дочь художника Ирина рассказывала, как он писал эту картину: «Итак, я подкатила коляску. Подставила мольберт. В мастерской была тишина, а за окном кипела жизнь. Кто-то кричал. Бурлила толпа... Отец писал около трёх часов. Пока не ушло солнце. Когда я увидела его глаза, они были влажны. Подумав, что у него начались боли, я принесла лекарство. — Ирочка, ты не понимаешь, что это за счастье, что у нас в Петербурге я вижу красные флаги свободы!» Кустодиев признавался в письме: «Никогда так не сетовал на свою жизнь, которая не позволяет мне выйти на улицу — ведь „такой“ улицы надо столетиями дожидаться!» (с) maysuryan.livejournal.com/1030402.html — рекомендую пройти по ссылке и ознакомиться с подборкой арт-объектов, многое станет яснее.
Выводы
Построить буквально из ничего штаб революции за несколько часов — это надо уметь. Выходит, царь не зря подозревал Думу и думцев в конфронтационности и революционности и разогнал, да поздно было. Разгон сыграл с ним злую шутку. Пока Дума заседала легально, она была связана по рукам и ногам: регламент, присяга, царская воля над головой. Стоило её распустить — и депутаты разом лишились единственного, что их сдерживало, — легальности. Терять больше нечего, обязательств никаких: собрались «в частном порядке» и за пару часов пересобрались из ручного парламента в штаб восстания. Указ, которым Николай хотел Думу обезвредить, ровно этим её и развязал.
Но — и здесь главный кейс всей истории — революцию они не делали. Они в неё вляпались. Долго качали лодку самодержавия, а когда раскачали то несколько часов стояли с глупыми лицами, не ожидая, что вот оно, так получилось. Улица поднялась стихийно, снизу, с одним старшим унтером во главе. А «уважаемым людям» пришлось догонять, добавляя то, чего у солдат и рабочих не было: аппарат, имена, прямой провод к штабу армии и посольствам Антанты. Толпа умеет опрокинуть престол, но не умеет им распорядиться. Думцы — наоборот. Оттого выпавшую корону и подобрали не пулемётчики Выборгской стороны, а господа с имущественным цензом. Вернее, корону-то они подобрали, но пулемётчики засели рядышком и пулемёта из рук не выпускали.
В этом весь фокус Февраля: не заговор гениев и не победа народа, а два штаба под одной крышей, сшитые парой общих фамилий, — та самая конструкция, которую затем уже, одним росчерком пера отдали по наследству Временному правительству.
А царь боялся правильно — просто не с того конца. Его беда была не в том, что он слишком долго терпел Думу, а в том, что к моменту, когда он потянулся к рубильнику, пугавшая его сила уже научилась обходиться без его разрешения. Наспех сколоченная за несколько часов «временная» контора свалила трёхсотлетнюю династию за пять дней — и в этом смысле оказалась куда основательнее её. Ирония, надо сказать, тоже вполне царская.
Борис Викторович Савинков - это человек, чья судьба сплелась с судьбой генерала Корнилова и падение одного стало началом падения другого.
Жизнь Савинкова - это путь от обыкновенного революционера и террориста до управляющего военного министерства и товарища военного министра Временного правительства.
Савинков был руководителем Боевой организации партии эсеров, участником Белого движения, а ещё он был писатель (прозаик, поэт, публицист, мемуарист; литературный псевдоним — В. Ропшин) и многое другое...
29.08.1924 был приговорен к расстрелу, но позже расстрел был заменён лишением свободы на 10 лет.
По официальной версии, 07.05.1925 в здании ВЧК на Лубянке Савинков покончил жизнь самоубийством, но Солженицын считал иначе, что его убили сотрудники ГПУ.
Она писала письма Николаю ІІ, получала похвалы от Деникина, офицерское звание присвоил ей Керенский, была на аудиенции в Белом доме у президента США Вудро Вилсона, в Лондоне встретилась с королем Георгом V, а в 1919 году была принята Колчаком.
Деникин А.И. "Очерки русской смуты"
"Что сказать про «женскую рать»?.. Я знаю судьбу батальона Бочкаревой. Встречен он был разнузданной солдатской средой насмешливо, цинично. В Молодечно, где стоял первоначально батальон, по ночам приходилось ему ставить сильный караул для охраны бараков… Потом началось наступление. Женский батальон, приданный одному из корпусов, доблестно пошел в атаку, не поддержанный «русскими богатырями». И когда разразился кромешный ад неприятельского артиллерийского огня, бедные женщины, забыв технику рассыпного строя, сжались в кучку — беспомощные, одинокие на своем участке поля, взрыхленного немецкими бомбами. Понесли потери. А «богатыри» частью вернулись обратно, частью совсем не выходили из окопов. Потом один из женских батальонов остался у Зимнего дворца — защищать членов Временного правительства, всеми покинутых в памятный день октябрьского переворота… Видел я и последние остатки женских частей, бежавшие на Дон, в знаменитом корниловском кубанском походе. Служили, терпели, умирали. Были и совсем слабые телом и духом, были и герои, кончавшие жизнь в конных атаках. Воздадим должное памяти храбрых. Но… не место женщине на полях смерти, где царит ужас, где кровь, грязь и лишения, где ожесточаются сердца и страшно грубеют нравы. Есть много путей общественного и государственного служения, гораздо более соответствующих призванию женщины."
16 мая 1920 года Бочкарёва была расстреляна по приказу начальника Сибирского ЧК Ивана Павлуновского в Красноярске. (Сам он будет расстрелян в 1937 г. в Коммунарке).
Приговор ВЧК 5-й армии по делу М. Л. Бочкарёвой.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 1920 года апреля 17 дня. Я, следователь Особого отдела ВЧК при 5-й армии ПОБОЛОТИН, рассмотрел дело б. поручика армии Керенского и Колчака Марии Леонтьевны БОЧКАРЕВОЙ — 31 г., по обвинению ее по должности офицера армии Колчака (добровольца) в том, что она своей добровольной службой Керенскому образовала 1-й женский ударный добровольный батальон, который принимал участие в борьбе с Советской властью в Петрограде... Преступная деятельность БОЧКАРЕВОЙ перед Р.С.Ф.С.Р следствием доказана (см. протокол допроса окончательный и приказ № 65 от 11 ноября 1919 года). БОЧКАРЕВУ, как непримиримого и злейшего врага Рабоче-Крестьянской Республики, полагаю передать на распоряжение Начальника Особого Отдела ВЧК при 5-й армии.
