Судя по фотографиям, низы уже не хотят жить по-старому, а верхи пока даже не догадываются, насколько все серьезно. Молодая революционная гвардия сплотилась под красным знаменем и готова решительно бороться с капиталом, буржуазией и прочими эксплуататорами трудового народа.
Правда, у буржуазии есть тайный козырь - менее чем через неделю значительная часть революционного актива внезапно столкнется с необходимостью вставать по будильнику, искать куда-то запропастившиеся тетради, вспоминать таблицу умножения и выяснять, почему домашнее задание опять нельзя отменить декретом Совета рабочих и крестьянских депутатов.
И суровый лозунг «Вся власть Советам!» постепенно сменится на гораздо более актуальный: «Мам, можно я сегодня не пойду?»
Так что контрреволюции остается только немного потерпеть. Календарь пока надежнее Росгвардии.
Поставленный Мяло вопрос звучит почти как приговор: можно ли победить в новом историческом противостоянии, продолжая проклинать ту Россию, которая сокрушила нацизм? Газета «Суть времени» №679 / 17 августа 2026
Икона «Пришествие большевиков»
_________________________________________
От редакции
Публикуя статью Ксении Мяло о французском протесте, мы обещали и дальше знакомить читателей с глубокими и неординарными работами этого автора, написанными для журнала «Россия XXI», издаваемого Центром Кургиняна. Сегодня мы выполняем это обещание и предлагаем первую часть статьи «Без надгробного псалма», посвященной отношению Русской православной церкви к советскому наследию. В настоящий момент, когда Россия ведет борьбу за право быть собой, поставленный Мяло вопрос звучит почти как приговор: можно ли победить в новом историческом противостоянии, продолжая проклинать ту Россию, которая сокрушила нацизм? СВО окончательно обнажила несостоятельность антисоветского мифа: народ нельзя собрать, вычеркивая из его памяти Октябрь, индустриализацию, Великую Победу и опыт общего дела. Разрыв между православной и советской Россией — уже не спор о прошлом, а оружие против нашего будущего. Поэтому от Церкви сегодня требуется не участие в очередном витке десоветизации, а мужество признать в советском порыве к справедливости, братству и самопожертвованию продолжение глубинных духовных исканий русского народа.
Сегодня мы выполняем это обещание и предлагаем первую часть статьи «Без надгробного псалма», опубликованной в № 6 журнала за 2009 г. и посвященной отношению Русской православной церкви к советскому наследию.
_________________________________________
Заррин-Тадж села на один из корней чинары, который уходил вглубь, точно хищная рука, и заметила еще, что на высоте ствола росли камни. Должно быть, река в свои разливы громила чинару под корень горными камнями, но дерево въело себе в тело огромные камни, окружило их терпеливой корой, обжило и освоило и выросло дальше, кротко подняв с собою то, что должно было бы его погубить…
Андрей Платонов, «Такыр»
Константин Юон. Штурм Кремля в 1917 году. 1951
Древняя максима «о мертвых либо хорошо, либо ничего», по сути дела, всегда — или почти всегда — оставалась лишь благим пожеланием и рекомендуемой нормой, даже в отношении простых смертных. Что же до великих и сильных мира сего, чьи мнения, решения и свершения неизбежно и нередко определяющим образом воздействуют на жизнь и судьбы множества людей и даже целых народов, то буквально следовать ей и вовсе невозможно; в противном случае пришлось бы вообще отказаться от любых попыток запоминать, а тем более понимать историю. Ибо она творится людьми — и это утверждение справедливо даже со строго религиозной, по крайней мере христианской, точки зрения. Об этом митрополит Антоний Сурожский (Блум) напомнил на встрече с творческой интеллигенцией Москвы еще в октябре 1989 года. То есть именно тогда, когда мы стояли на пороге новых потрясений и когда вопрос о личном, волевом и свободном, выборе каждого, независимо от его земного статуса — будь он самым высоким или самым скромным, — приобретал особо острое звучание: «Что касается до воли Божией и воли человеческой… Еще отцы Церкви в древности говорили, что история определяется тремя волями: волей Божией, волей бесовской и волей человеческой. И они указывали на то, что воля Божия — всемогущая, всегда благая — сама себе положила пределом человеческую свободу…»
А коли так, то история в нашей памяти должна жить — и всегда живет — как череда дат и событий, как галерея лиц, каждое из которых имело не только имя и узнаваемый облик, но и свою собственную волю, претворенную в деяния. И вот они-то не могут не быть подсудны истории. Потому, разумеется, никто из великих не вправе надеяться обрести за гробом надежное убежище не просто от обсуждений, но и от самых беспощадных осуждений, обличений и ниспровержений, балансирующих на грани недопустимого: глумливого гробокопательства и осквернения праха. А порою такую грань и пересекающих.
К сожалению, именно это и произошло в нашей стране, где за минувшие 20 лет, похоже, уже не осталось неперерытых могил и неперемытых костей. Одно имя, однако, остается вне конкуренции: Сталин. Вот уже почти полстолетия миновало с того тайного, ночного (и уже в этом было нечто сумеречно-зловещее, вурдалачье) перезахоронения его праха, а все не убывает очередь желающих покопаться в этом, наверное, самом знаменитом в истории гробу. Но приблизились ли мы за это время к пониманию сталинской эпохи, всех громадных, вмещенных ею событий, к пониманию советской эпохи вообще — в ее глубинных связях с отечественной историей, равно как и с мировой? Ничуть, и даже растеряли то, что уже имели. А между тем стоим на пороге нового витка этих раскопок, словно мы навеки обречены блуждать по лабиринтам гигантского склепа.
Иосиф Сталин
Нет необходимости подробно напоминать о чудовищном по силе информационном ударе, нанесенном общественному сознанию (еще до распада СССР, когда стартовала кампания по «ломке стереотипов»). Притом сознанию, совершенно не подготовленному к такому удару за десятилетия весьма строгой информационной диеты и в определенном смысле почти столь же беззащитному, что и сознание ребенка. А потому я считаю глубоко несправедливыми нередко звучащие сегодня утверждения, будто народ «сам во всем виноват», что он «не сопротивлялся» и чуть ли не с наслаждением, притом весь поголовно, хлебал варево, ежедневно тоннами выливаемое на него по каналам СМИ, заметим, абсолютно подконтрольным правящей партии. Это далеко не так — напротив, реакция была очень болезненной, и болезненность эта усугублялась сознанием собственного бессилия, которое более чем объяснимо. Ведь по причинам, которые, думаю, в комментариях не нуждаются, подавляющая часть населения СССР не обладала (да и не могла обладать) даже малой долей той информации, которой располагал авангард «ломки стереотипов» и которую он, препарируя и аранжируя по своему усмотрению, потоками извергал на страну. Авангардом же этим, нервом, движителем, рупором всяческой ломки стала и почти до конца 90-х годов оставалась советская по своему происхождению, в основном столичная, интеллигенция, по некоторому недоразумению названная у нас демократической. Вот она-то и получила в свое распоряжение по меньшей мере все девяностые годы для выполнения задачи полной и окончательной десоветизации общественной жизни России, равно как и общественного сознания.
Целое десятилетие в эпохи крутых социальных перемен — срок немалый: и за более короткое время, бывало, рушились целые царства и воздвигались новые. Ну, что до разрушения царства прежнего, то тут действительность превзошла все ожидания и надежды, взлелеянные на кухнях, где запоем читали Андрея Амальрика. Который, как, наверное, не все покуда забыли, пророчил гибель СССР как последней в мире и по определению приговоренной империи (позже эта мысль была подхвачена и выведена на совершенно другой политический уровень академиком Сахаровым) еще до 1984 года. А вот с воздвижением царства нового вышла заминка, в сущности, длящаяся и по сей день. Демократизм лидеров и зачинателей радикальной ломки очень быстро, почти так же быстро, как пал и Советский Союз, обнаружил свою камуфляжную природу, а новых идей, способных связать в единое целое все еще огромную страну, где вдобавок развивается тенденция расползания не только на региональные, но и (о чем говорится гораздо реже) почти непроницаемые друг для друга социальные анклавы, не явилось. К тому же новая социальная реальность, возникшая на обломках прежней жизни, оказалась столь жесткой, а грубое неравенство, ставшее фундаментом всей структуры новых общественных отношений, так сильно затронуло и саму интеллигенцию, что она стала быстро расслаиваться и терять свою общую идентичность и влияние. В сущности, та интеллигенция, которую Россия знала на протяжении более полутораста лет, уходит, полагаю, необратимо. Та же часть ее, которая шла в авангарде перестройки и последовавшего за ней крушения всего советского уклада жизни, уходит, так и не справившись с другой частью своей задачи, так и не доведя до конца процесс обвальной десоветизации общественного сознания, в начале перестройки стартовавший под кодовым названием «десталинизация». Нашумевшие итоги кампании по выбору «имени России» наглядно показали это. А потому вряд ли эта социальная группа еще может быть востребована в качестве основной ударной силы для выполнения прежней работы — коль скоро власти РФ снова обозначат достижение той же цели в качестве одной из своих первостепенных озабоченностей.
До недавнего времени такая перспектива не казалась слишком реальной, а некоторые тенденции путинского восьмилетия внушили немалому числу людей надежды на то, что ничего похожего на пропагандистский шквал перестройки больше не будет и что придет, наконец, осознание необходимости восстановить целостность отечественной истории. А ее, конечно же, не восстановить циклическими повторениями кампаний по «де». Однако череда событий последних шести месяцев уходящего года внезапно перенесла нас в подобие некоего «дежа вю», поставив общество перед перспективой не только новой «десталинизации», но и обращения, для запуска нового ее витка, к фальшивой (еще к концу 80-х годов исчерпавшей себя) схеме ХХ съезда КПСС. Именно так, например, ставит вопрос президент фонда «Эффективная политика» Глеб Павловский, комментируя выступление президента РФ Д. Медведева «Россия, вперед», с резко расставленными в нем антисоветскими и особенно антисталинскими акцентами.
Голова разрушенной статуи Сталина. Венгерское восстание 1956 года
Оно уже вызвало весьма благосклонные отклики на Западе, где было воспринято как своего рода жест согласия с заявлением ОБСЕ от 2 июля 2009 года о необходимости осудить фашизм и сталинизм как тоталитарные режимы, равно ответственные за совершение преступлений против человечества. Павловский же, солидаризируясь с такой оценкой, почему-то возводит ее истоки к ХХ съезду, к тому же объявляя «антисталинизм» ни больше ни меньше как «официальной доктриной советского и (!) российского общества», которая «пересмотрена быть не может. Как в Германии не может быть пересмотрен антинацизм. Если пересматривается доктрина, надо создавать другое государство».
Между тем любому человеку в нашей стране, а уж г-ну Павловскому тем более, известно, что о создании именно нового государства, которое никак не следует отождествлять с СССР, неоднократно заявляли сами руководители РФ, а потому, конечно, особенно умиляет это «и». Известно ему и то, что никакой подобной «официальной доктрины» не существовало и в СССР, а уж коли бы она была, то сформулировать ее могла только КПСС. Но она давно утратила власть, а все произошедшее назвали революцией, не так ли? Так о какой преемственности «доктрин» может идти речь? Напротив, поменялись и все доктрины, обрушился самый каркас хрущёвского доклада, целиком построенного на противопоставлении сияющего ничем не запятнанной чистотой образа Ленина и окружающей его столь же блистающей архангельской рати, то бишь «ленинской гвардии», и прокравшегося в эти небесные сферы демона, Сталина, наделенного в докладе даже комичным, при иных обстоятельствах, обликом исчадия ада с ярмарочного лубка.
Протекшие с тех пор годы давно уже разнесли в щепки всю эту схему, и вернуться к ней невозможно, даже осуществив глубокую инфантильную регрессию национального сознания. Ответом на подобный эксперимент скорее всего станет уже абсолютное равнодушие ко всему выходящему за пределы своей частной жизни. Но о каком развитии, да и о каком государственном строительстве, можно будет в таком случае говорить?! А потому все сказанное можно было бы принять за циничную и не слишком уместную шутку, если бы не продолжение, а оно, по Павловскому, таково: «Все-таки наше общество и страна остаются во многом еще советскими (впечатляет это „все-таки“ почти сразу же после дружественно объединяющего эпохи „и“. — К. М.). И роль сталинизма в советском наследии неустранима. В этом смысле советское наследие и антисталинское, и сталинское одновременно. Оно расколото, как было расколото советское общество по этому поводу после Хрущёва. Поэтому никак не удается удалить Сталина — до сих пор не проанализирован советский опыт. Чтобы идти дальше, нужна уважительная, но глубокая критика советского опыта. А этой критики нет».
«Никак не удается удалить Сталина» — это, конечно, звучит и после полувековой одержимой возни с его прахом может даже восприниматься как своего рода признание масштабов личности противника. Но неясно другое. Если, предположим, целью такого то ли анализа, то ли критики является, помимо «удаления Сталина», все-таки признание некоторых достоинств и достижений советской эпохи, то каким же образом можно отделить от них человека, на протяжении почти 30 лет обладавшего если не абсолютной, то, безусловно, огромной властью в стране и, стало быть, более всех причастного не только к ее падениям и преступлениям, но и к победам и свершениям?
Иными словами, как можно «устранить неустранимого» из советской эпохи, не сняв их единым блоком. То есть не обрушив вконец и саму эпоху. Думаю, это прекрасно понимают и архитекторы новой «десталинизации», а потому то, что лишь на первый взгляд может показаться очередным приступом мании преследования то ли тенью Сталина, то ли его тени, в действительности метит гораздо дальше и глубже. Реализация этих дальних целей, конечно, уже не по плечу ветеранам перестройки, что и показали их первые публицистические залпы, последовавшие тотчас же за выступлением президента Д. Медведева. Для создания фона, для начальных па «от печки» подобное еще приемлемо и, надо полагать, будет востребовано; но для выполнения фундаментальной работы — нет. Для нее требуется боец куда более тяжелого веса, который и выступает на авансцену.
Слово с амвона
Чрезвычайно усилившаяся и окрепшая за те же 20 лет, в течение которых вначале торжествовала, а затем расслаивалась и истаивала еще недавно столь влиятельная светская интеллигенция, сегодня Русская православная церковь обладает несравненно большими ресурсами влияния на общество. В том числе и на те слои населения, которые всегда оставались непроницаемыми для либералов-западников, слишком быстро срывавшихся в обличение России как таковой, будь она «белая» или «красная», царская или советская. А также — и в особенности — всех мыслимых и немыслимых пороков «рабской русской души». Кроме того, Церковь куда как более надежно, нежели любая светская группа, защищена от несогласий с ней, а уж тем более от сколько-нибудь острой полемики. Защищена своим многовековым авторитетом, достоинством сана, а также — и не в последнюю очередь — широко распространившимися в современной России уклончивостью и конформизмом, что позволяет РПЦ более свободно, чем когда-либо в ее истории, и все более непререкаемо высказываться даже по вопросам общенационального значения, отнюдь не находящимся в ее исключительной компетенции (по крайней мере, покуда не отменена 14-я статья Конституции, объявляющая РФ светским государством).
Словом, потенциал ее возможностей таков, что на сегодняшний день, пожалуй, только она одна могла бы справиться с задачей исцеления ран, нанесенных очередным разрывом в русской истории, вернуть народу чувство целостности его прошедшей сквозь время личности. Наконец, раскрыть духовные смыслы этого времени. Могла бы — но вопрос в том, стремится ли она к этому. Готова ли признать достоинство ушедшей эпохи, признать заключавшуюся в ней правду и связь этой правды с многовековыми чаяниями и устремлениями народа. И готова ли пройти еще дальше, признав сокровенную связь этой правды с некогда усвоенными народом христианскими идеалами. Как это уже сделала Католическая церковь, сумевшая, невзирая на ужас, кровь и грязь Французской революции, невзирая на ее яростный антиклерикализм, связать ее воедино с христианской Францией.
А сделал это Иоанн-Павел II, который в аэропорту Ле Бурже сказал, обращаясь к молодым французам: «Хорошо известно то значение, которое имеет в вашей культуре идея свободы, равенства и братства. В сущности, это христианские идеи. Я говорю это с полным сознанием того, что первые люди, сформулировавшие эти идеалы, не ссылались на Вечную Мудрость. Но они хотели действовать на благо человека».
Иоанн Павел II. 1988
С этих слов папы начинает свой рассказ о мученицах Компьеня итальянский священник и богослов, сам член Ордена босоногих кармелитов, Антонио Сикари — автор обширного, в нескольких томах, сочинения «Портреты святых». Трагическая и возвышенная их история хорошо известна в Европе, ею, в частности, навеяна знаменитая пьеса Ж. Бернаноса «Диалоги кармелиток». И вот, впервые за все протекшие с тех пор 200 лет, с высоты папского престола прозвучало, по сути дела, признание того, что даже эти страшные страницы истории не позволяют обвинить не только весь французский народ, но даже и вождей революции в богоотступничестве и предательстве Того, «…Кто торгашей когда-то гнал из храма / И вел людей к добру, бесстрашен и велик» (Ш. Бодлер).
Путь к этому признанию, однако, торился давно как внутри самой Церкви, так и в культуре: это в «Отверженных» Гюго епископ преклоняет колени перед смертным одром старого и давно отвергнутого обществом члена революционного Конвента и просит у него благословения. И не потому, что в этой последней беседе они сумели переубедить друг друга, а потому, что опознали друг друга, как два «небесных светила», чье движение подчиняется некоему общему закону, стоящему выше разделивших их земных границ.
Но разве не шла уже по пути поиска того же общего и русская культура? Не шла сама жизнь великой страны? Ведь это Андрей Платонов, в постперестроечной либеральной публицистике предстающий в основном как летописец ужасов сталинизма и вообще коммунизма (и, конечно же, тайный — по необходимости — антисоветчик), писал: «Народ называет свое мировоззрение правдой и смыслом жизни. Традиционное историческое русское правдоискательство соединилось в Октябрьской революции с большевизмом для реального осуществления народной правды на земле».
Яркие, хотя и обрисованные всего лишь несколькими штрихами, образы народных правдоискателей, жаждущих очищения и преображения мира, его устроения на каких-то иных, более чистых и приближенных к учению Христа основаниях, оставил в своих «Воспоминаниях» замечательный (к сожалению, ныне почти забытый) писатель Н. Н. Златовратский. Среди этих носителей особой «русской мечтательности» особенно трогателен образ маленькой крестьянки — горбуньи из очерка «Потанин вертоград», когда-то няни в семье Златовратских, а затем ушедшей на дорогу странствий. Однако каждый год она навещала детей, с которыми радостно-таинственно делилась своей мечтой о «вертограде»: «Как вертоград-то земной мы насадим, так все расцветем и душою воскреснем!.. И это дело-то общее будет, у всех общее… Все ведь, сообща, мы будем вертоград-то насаждать. Нам ведь только одного не нужно: неволи да мздоимства… Что Господь сказал? Приидите, сказал, в вертоград мой все труждающиеся, и я успокою вас. Вот, милые птенчики, что Господь сказал…»
«Приидите ко мне все труждающиеся и обремененные и Аз упокою вы» — именно эти, трогающие его помимо его собственной воли, евангельские слова читает Копенкин, один из самых известных платоновских героев и красный рыцарь Розы Люксембург, над входом в Чевенгурскую церковь, превращенную в ревком. И хотя он приказывает «перемазать ее по-советски», несмотря на возражение своего спутника: «А скажи, пожалуйста, чем тебе та фраза не мила — целиком против капитализма говорит?» — полного «перемазывания» сути не получилось, вернее, эта суть обнаружила себя как не поддающаяся разрушению основа народных исканий высшей общественной правды. И это чувствовали не только платоновские «душевные бедняки». Так, один из участников предреволюционных религиозно-философских чтений, ученый-химик С. Аскольдов размышлял в своем очерке «Религиозный смысл русской революции», написанном уже в 1918 году: «Социализм, понимаемый в смысле социальной справедливости, имеет полное право рассматриваться и с гуманистической, и даже с религиозной точки зрения имеющим на себе некоторое историческое благословение». И даже больше: без воплощения в жизнь некоторых замыслов социализма сама «эволюция человеческой природы была бы неполна и незаконченна». А вот дневниковая запись М. Пришвина, относящаяся к 1941 году: «…надо разрушительное безбожие революции сделать, не называя имени Бога, истинным делом Божьим. Революция мира стала делом Божьего суда. Революция борется со слепым страданием, которым церковные обманщики подменяют творческое страдание Христово…»
Писатель Андрей Платонов
И тут же, в связи с Великой Отечественной: «Сейчас идет война всего земного шара, потому что в беде, постигшей нас, весь мир виноват. В этом и есть историческая задача большевиков: вскрыть язвы всего мира и нужду в спасении сделать всеобщей». Ну, а в победном 1945-м Пришвин уже приходит к мысли о тождественности этого спасения и движения к социализму: «Социализм, в смысле соединения людей, — это, что ни говори, а есть мировая тема нашего времени. Соединение разрозненного человека в единое существо стало необходимостью, как будто человечество теперь подошло к потоку, через который для дальнейшего движенья необходимо перекинуть мост». И тут же, с вызовом даже, после выступления Рузвельта с упоминанием Бога: «Что ближе к Христу — американский Бог или русское безбожие?»
Такая эволюция особенно поразительна потому, что тот же Пришвин в дневниках 1918 года высказывал самые резкие суждения и о Ленине, и о «коммуне» вообще; гибель России считал уже почти неотвратимой и полагал, что даже и соловьи должны были бы постесняться петь при виде совершающихся ужасов. Правда, иногда его все же посещает мысль, что в будущем, возможно, и проявится некий великий смысл событий, слишком близким свидетелем которых он оказался, но реальность тотчас же прогоняет ее прочь. Но он же и тогда же сделал очень интересную, в свете грядущего, запись: «Вот моя оценка нашего положения, я ошибаюсь лишь в том случае, если грядущий иностранец очутится в нашем положении или если совершится чудо: простой народ все-таки создаст могучую власть». Что ж, чудо произошло — в 1945 году сомневаться в этом было невозможно; и это была не просто мощная власть, но мощная страна, в только что закончившейся войне, подобной которой не знала история, представлявшая правое дело.
Напоминаю, все это из дневников, а потому от подобных суждений и мыслей не отмахнуться ссылками на то, что «это же время было какое, людям приходилось скрывать свои истинные мнения» и прочая, и прочая в том же роде, что мне не раз приходилось слышать и что меня всегда поражало глубоким неуважением не только к эпохе (это было уже дело привычное), но и к самим тем людям, чьи имена стремились сделать своего рода знаменем в ожесточенной борьбе с ней.
Между тем мысли о, может быть и скрытой от не слишком внимательного, а уж тем более недоброжелательного взгляда, но несомненной внутренней связи многих черт советской жизни с христианским наследием России высказывались ведь и людьми Церкви. И какими людьми! Наверное, даже многим из тех, кто совершенно далек от Церкви, знакомо имя архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого), поскольку он был не только священнослужителем, но и великолепным врачом, труд которого по гнойной хирургии до сих пор считается классическим. Разделив со многими другими служителями Церкви тяготы своего времени, он побывал и в тюрьме, и в ссылке. Об этом теперь говорится с привычными для времени нашего акцентами: «закончилась семидесятилетняя апокалиптическая зима воинствующего безбожия»; «гонения, невиданные за всю историю христианства», и так далее. Но вполне ли это соответствует той оценке и времени, и исторической судьбы Церкви, которую дает сам архиепископ?
Автор книги, протодиакон Василий Марущак, приводит удивительный рассказ из «Справки уполномоченного (В. Гуськова. — К. М.) о беседе с архиепископом Лукой 11 января 1958 года», которого Гуськов навестил при посещении им Симферопольской епархии по приглашению самого архиепископа. И в беседе, сообщает он, «как бы между прочим Лука рассказал один эпизод из своей жизни в тюрьме. Содержание этого эпизода следующее: когда я был в тюрьме, сказал Лука, то однажды ночью крупный чекист вызвал меня на допрос и прямо поставил вопрос — „друг я ему или враг?“
Мой ответ ему был такой: «Я не консерватор, я далек от этого, но скажу Вам, что если бы я не был христианином, то я был бы коммунистом». И далее Лука, подумав, продолжая разговор на эту тему, сказал: «Вам ведь хорошо известно, что Советское правительство ведет антирелигиозную пропаганду, следовательно, я не могу быть целиком на Вашей стороне, а поскольку Вы являетесь гонителями христианства, я, совершенно понятно, не могу быть целиком вашим другом, хотя мы и можем сосуществовать». И на этом, как сообщал Лука, его разговор с чекистом был окончен, и к этому вопросу, по словам Луки, чекист никогда больше не возвращался».
Слова владыки «Я был бы коммунистом» означают очень многое. Ведь он, как человек сильного характера и несгибаемой твердости убеждений, что засвидетельствовано всеми знавшими его, а более всего, конечно, самой его биографией, в столь важном, основополагающем даже для него вопросе не мог покривить душой. А стало быть, признать, что он не только мог бы быть коммунистом, но именно коммунистом по убеждению, если бы такой выбор не был сопряжен для него с вероотступничеством. То есть он не считал коммунизм ни богопротивной ересью, ни тем более одной из разновидностей сатанизма, что не так уж редко можно слышать сегодня.
Не рисовал он и умилительных картинок полного благоденствия и повального благочестия дореволюционной России, порушенных невесть откуда взявшимися большевиками. Его взгляд на прошлое русской Церкви гораздо более честен и суров, хотя в суровости этой было, думается мне, куда больше подлинной озабоченности будущим Церкви, нежели в заведомо ложных сладостных сказаниях, заполоняющих ныне церковную печать и звучащих с церковного амвона. И во многих неприглядных чертах церковной жизни уже советского времени архиепископ различал симптомы хорошо узнаваемой им застарелой болезни.
Так, в 1944 году он сказал, затронув вопрос об одном из таких симптомов — требоисполнительстве: «Не смотрят ли на служение Богу как на средство пропитания, как на ремесло требоисправления? Народ очень чутко распознает таких. Тяжкие испытания и страдания перенесла Церковь наша за время Великой революции, и, конечно, не без вины. Давно, давно накоплялся гнев народный на священников.
И с отчаянием видим мы, что многих и революция ничему не научила. По-прежнему, и даже хуже, являют они грязное лицо наемников — не пастырей, по-прежнему из-за них уходят люди в секты на погибель себе».
Митрополит Евлогий. Париж. 1920-е годы
Само слово «отчаяние», столь неожиданное в устах святителя, говорит о том, сколь важной представлялась ему эта проблема и сколь недопустимым виделось любое лукавое замалчивание ее. И Войно-Ясенецкий был отнюдь не одинок в своем взгляде на дореволюционное состояние Церкви. Сходные суждения высказывал, уже будучи в эмиграции, митрополит Евлогий (Георгиевский). В своих воспоминаниях он не раз касается этой больной для него темы и пишет, в частности: «…у многих ее (Церкви. — К. М.) ревнителей несоответствие внешнего величия, могущества и красоты с ее внутренним состоянием стало возбуждать тревогу». И далее: «Чудный дар свободы наша Русская Церковь не сберегла и попала под влияние государства. Политика вошла в Церковь и значительно угасила горение ее духа… И Церковь, подчиненная государству, стала терять в народе авторитет… И когда грянула революция, революционный шквал глубоко потряс и Синодальную Русскую Церковь».
Можно привести еще множество подобных суждений, но я ограничусь одним, особенно дорогим мне — и по глубине заключенных в нем духовных прозрений, и по своей природе подлинного свидетельствования о Христе. Проведший почти все 20-е-30-е годы в заключении (в 1937 году след его теряется) епископ Герман (Ряшенцев), как и архиепископ Лука, принадлежит к числу тех людей, взгляд которых на окружавшую и, казалось, полностью отвергавшую их жизнь не могли замутить перенесенные ими страдания и которые судили о ней, имея в душе какое-то иное мерило, нежели те, кто, имея за спиной лишь вполне благополучную биографию, на старте которой они немало воспользовались социальными преимуществами советской системы, сегодня с увлечением рисует ее богопротивный облик.
Епископ Герман (Ряшенцев). 1937
Иначе судит о ней епископ Герман в письме из арзамасской ссылки к родным, т. е. вовсе и не обращаясь к широкой общественности и даже не помышляя об этом. А между тем перед нами пример настоящего учительства, мягкого и чистого. В строках письма — ни тени озлобленности, и, признаюсь, хотя я давно знаю их почти наизусть, мне всякий раз трудно читать их без чувства боли, граничащей с отчаянием. И, конечно, я не считаю себя вправе прикоснуться к ним, а потому привожу их целиком — и ввиду драгоценности самого свидетельства, и потому, что мысли арзамасского ссыльного сегодня вряд ли имеют много сторонников в самом клире, по крайней мере среди иерархов, а потому наверняка почти незнакомы широкой церковной общественности.
«Мне кажется, — пишет епископ 18 октября 1933 года, — происходит не одно только разрушение твердыни и того, что для многих святое святых, но происходит очищение этих святынь, их освящение через огонь жестоких испытаний и поверок, разрушение форм, подавляющих своей своеобразной, но часто во многом земной красотой действительность закованного в них смысла и содержания, образуются новые формы, облегчающие проникновение в них и заполнение именно таким духом и жизнью, какие отрицаются часто их творцами и часто во имя осознанной и преднамеренной борьбы с Ним принципиально отрицаются, чтобы как бы через голгофу уничтожения воскреснуть».
Если остановиться здесь, то может показаться, будто епископ говорит о том, что сегодня у нас в стране принято именовать церковным возрождением и даже «вторым крещением Руси». Однако нет ничего более несхожего. Потому что епископ Герман, высказав уже сходную с суждением митрополита Евлогия мысль о сложившемся в Церкви к началу революции контрасте между мощными внешними формами и ослабеванием самого духа христианской жизни внутри нее, переходит к главному. Именно в становящейся вокруг него советской жизни — жизни, в которой для него самого не нашлось места, — он из гибельной бездны, de profundis, слагает подлинный гимн всему, что в ней, пусть и бессознательно, не называя имени или даже отвергая его, следует за Христом. И, стало быть, богопричастно.
«Посмотрите, — пишет он далее, возможно, в последний раз наставляя своих близких, — как жизнь фактически стала аскетична, как самоотреченна, небывалое самоотречение становится не исключением, а правилом каждого человека и почти во всех самых разнородных по содержанию областях жизни идет к единству через коллективизм… Вы скажете, но все это не во имя Его, а против Него. Да, это верно. Сейчас все с Его печатью в скорби, в Гефсимании и на Голгофе. Это верно, но так же несомненно, что все усилия и творчество направлены на создание таких форм жизни, какая в своей принципиальной идейной части вся Им предуказана, без Него не может быть осуществлена и неминуемо приведет к Нему».
Это признание подлинного духовидца мне представляется удивительно сходным с тем видением, которое на Азовском море некогда явилось герою платоновского рассказа «Афродита» Назару Фомину: «…он был на берегу, и одинокое парусное рыбачье судно уходило вдаль по синему морю под сияющим светло-золотым небом. Судно все более удалялось, белый парус его своим кротким светом отражал солнце, но корабль долго еще был виден людям на берегу; потом он скрылся вовсе за волшебным горизонтом. Назар почувствовал тогда тоскующую радость, словно кто-то любящий позвал его за собою в сияющее пространство неба и воды, а он не мог еще пойти за ним вослед. И подобно тому кораблю, исчезающему в даль света, представилась ему в тот час Советская Россия, уходящая в даль мира и времени».
Платонов говорит: «простое видение». И в неузнаваемо изменившейся стране оно, как все, доступное простецам, но сокрытое от глаз слишком искушенных, не столь уж у многих сможет вызвать даже не отклик, а смутное воспоминание о тех чувствах и стремлениях, которыми жила и дышала страна, некогда приковывавшая к себе взоры всего мира. Еще немного — и она вообще забудет, что когда-то видела этот «корабль», а может быть, даже и плыла на нем, так и не ответив самой себе на вопрос, почему она не смогла пойти «вослед» за ним, а может быть, даже и покинула его, и куда он держал курс, и что за свет золотил его паруса.
Ясно одно: когда в 1991 году советская эпоха завершилась, а перед Церковью открылся путь нового и стремительного восхождения, именно от нее — более чем от кого-либо другого, — от «человеческой воли» возглавивших ее иерархов зависело, на какую часть своего собственного наследия она обопрется и как, следовательно, определит свое отношение к наследию советскому. Признает ли Россию советскую неотъемлемой и достойной уважения частью исторической России, о необходимости восстановления единства которой, еще пребывая в сане митрополита, говорил патриарх Кирилл над гробом усопшего год назад своего предшественника, или отторгнет, как скверну? Назовет ли богопричастной или объявит богоотверженной?
Что написано на сайте РПЦ МП о выступлении Хрущева 14 апреля1961 года и, что говорил Хрущев 14 апреля1961 года согласно стенограмме из государственного архива России
В 2026 году на сайте религиозной организации «Сретенский ставропигиальный мужской монастырь Русской Православной Церкви (Московский Патриархат)» Православие точка ру
По случаю полёта первого человека в космос Н.С. Хрущёв устроил приём в Кремле и, кроме всех прочих, пригласил туда и патриарха Алексия I. Патриарх отказаться не мог, хотя понимал, что подобное мероприятие ничего хорошего для Православной Церкви не предполагает. Так и случилось: важное место в своей речи на приёме первый секретарь КПСС уделил пропаганде атеизма. Выпады против веры вызывали, к сожалению, бурную положительную реакцию у некоторой части присутствовавших там партийных работников, сообщает Победа точка Ru." Конец цитаты
Этот текст с 2006 года размещён
А вот
Стенограмма выступления Н.С. Хрущева на приеме в Большом Кремлевском дворце в честь первого в мире полета человека в космическое пространство. 14 апреля 1961 г. // АП РФ. Ф. 3. Оп. 47. Д. 286. Л. 60-63. Неправленая стенограмма.
14 апреля 1961 г.
ХРУЩЕВ
Товарищи, господа. Мы все взволнованы виновником торжества. Но мы тоже в какой-то степени, видимо, причастны к этому преступлению1, совершенному им, если можно назвать это преступлением. Действительно нельзя без волнения думать и тем более говорить. Мы, советские люди, особенно горды потому, что весь мир гордится этим, потому, что это завоевание человечеством нового положения; для человека, когда он покорил космос.
Это торжество всех людей мира.
Но вы можете представить себе, каждый, представляющий здесь какую-либо нацию или государство, какое наше чувство, советских людей, что это удалось нам, нашему Юрию Гагарину.
(Аплодисменты.)
Он является крестьянским сыном, но теперь говорят за границей князья, осколки князей Гагариных, говорят, что наш родственник Гагарин совершил полет в космос (Смех. Аплодисменты.)
Да, были когда-то у нас сословия, но были да сплыли, и водой вымыло их. У нас теперь есть одно сословие, сословие труда. Те, кто трудится, кто работает — тому честь, кто не работает, тот да не ест. Вот наш девиз. (Аплодисменты.)
Мы горды потому, что это подвиг, но я, видимо, слов не подберу, и поэты, видимо, мастера слова, они тоже трудности имеют. Я считаю, что наиболее ловко вышел из положения Шолохов, который просто написал: «Вот это да!»2.
И вот это каждый из нас повторял уже сотни раз, когда он сам с собой думал «Вот это да!» «Вот это Юрка!»
Но я одно только могу сказать или, вернее, повторить от нашей партии, правительства. Я не скрою, что это показывает величие, расцвет нашей науки, техники и инженерной мысли. Это дает многое с точки зрения обороны нашей страны.
Мы получили, конечно, колоссальное преимущество. Но не это главное для нас. Главное для нас: пусть тот, кто точит ножи против нас, знает, что Юрка был в космосе, все видел теперь, все знает. (Аплодисменты.)
А если надо — еще полетит, а если ему надо подкрепление — может другого товарища взять, может полететь и лучше рассмотреть.
Какой вывод из этого?
Вывод тот, что это не должно давать господства какой-либо стране. Это должно привести к большему убеждению всех людей в мире с тем, чтобы больше усилий направить на обеспечение мира, чтобы прийти к разоружению: только при всеобщем разоружении, при всеобщем контроле можно обеспечить мир во всем мире. Только при этом. (Аплодисменты.)
Мы об этом громогласно сказали, не только сказали, но и предложения внесли свои. Мы ждем, когда другие страны ответят нам на наши предложения, и мы будем рады в любое время подписать такое соглашение и покончить с гонкой вооружения, разоружиться с тем, чтобы обеспечить мир. Но покаместь не будет соглашения, то, конечно, как говорится, надо думать об обороне страны.
Но не это сегодня тема нашего торжества.
Я предлагаю поднять бокалы и выпить за торжество человека, разума, гения человека, когда он в результате науки, своего гения оторвался от Земли, поднялся в космос. И недалеко то время, когда будет уже обеспечено межпланетное сообщение не для одного человека.
За первого человека советской страны, который поднялся в космос, описал круг вокруг Земли и опустился там, где ему приказано. За Юру, за которого мы уже пили.
Я хотел бы присоединить к этому тосту ученых, инженеров, этих анонимных людей, которых еще никто не знает, но они среди нас, они творцы. Они создали эту замечательную машину, которая поднялась, которая была послушна командиру корабля и более послушна была тем, которые запустили этот корабль в космос. За инженеров, за ученых, техников, за наших славных рабочих, за наших колхозников! Скажут, а причем колхозники? Без колхозного труда, без труда крестьян никакой науки нет, жизни нет. Потому что они, эти труженики земли, дают средства к жизни. Поэтому они всегда при любых торжествах тут же присутствуют своим трудом, своими усилиями. Я поднимаю бокал и приглашаю вас товарищи выпить до дна за Гагарина Юру, за всех ученых, инженеров, рабочих, колхозников, за весь наш народ и за вас, дорогие гости, послы стран, которые аккредитованы при нашем правительстве, за ваше здоровье! (Аплодисменты)1.
ХРУЩЕВ Товарищи, господа. Мы поздравили Юрия Гагарина с полетом и наградами, присвоением звания № 1. И этот первый номер перед вторым, третьим, он всегда будет первым в веках потому, что это первый наш человек. И это не только вы, а с вами все человечество поднялось в космос, потому что это достояние всего человечества — оторваться от Земли.
Я бы предложил тост за тех, которые создали этот корабль и дали возможность подняться Юрию Гагарину в космическую высь, — за ученых, инженеров, рабочих.
Мы посовещались в Центральном Комитете и правительстве и на днях представляем всех товарищей, участвующих и отличившихся в создании этого корабля, к высшим правительственным наградам. (Аплодисменты.)
Поэтому я предлагаю выпить за этих героев, которые здесь среди вас присутствуют, часть только, но главные вдохновители и строители, они здесь, узнайте по носу или по цвету волос, кто они такие. Сейчас по соображениям нашей безопасности мы не называем их имена, поэтому они не получат полного удовлетворения, которое получил Юрий Гагарин.
Он в кино заснят, а им мы пожмем руки, они возьмут ордена, положат их в несгораемый шкаф. Но пройдет время, и они оденут эти ордена, пройдет время, и мы воздвигнем в честь их монумент и напишем эти славные имена, имена тех, которые своим гением создали эту замечательную космическую машину.
А сейчас поверьте мне, что они здесь присутствуют, и я предлагаю вам выпить за награждение, выпить за их здоровье.
(Аплодисменты.)
АП РФ. Ф. 3. Оп. 47. Д. 286. Л. 60-63. Неправленая стенограмма.
Поздравление от Русской Православной Церкви в связи с полетом Ю. А. Гагарина, направленное телеграммой в адрес Н. С. Хрущева Патриархом Московским и всея Руси Алексием I 14 апреля 1961 г., 19:04
Из МОСКВЫ — 14/ІѴ 1961 г.
Председателю Совета Министров СССР
товарищу ХРУЩЕВУ Н. С.
В день величайшего торжества отечественной науки русская православная церковь шлет Вам, глубокочтимый Никита Сергеевич, свои сердечные поздравления с беспримерным в истории человечества событием, когда первый человек наш соотечественник, достигнув космоса, показал всему миру замечательные достижения нашей великой страны.
Пути безграничного совершенствования и познания тайн мира даны человеку и мы радуемся ныне, что именно наша страна, наши люди совершили великий бессмертный подвиг.
Мы от души желаем дальнейших успехов нашей стране, лично Вам вдохновителю этой победы, деятелям науки и первому человеку-герою, вступившему за пределы нашей Земли.
Патриарх Московский и всея Руси
АП РФ. Ф. 3. Оп. 47. Д. 307. Л. 20-21. Подлинник.
На бланке правительственной телеграммы. На машинописной копии рукописная помета «Доложено. В архив. 18/Ѵ.61» Подпись неразборчива (см.: АП РФ. Ф. 3. Оп. 47. Д. 307. Л. 19).
Патриарх РПЦ МП Алексий I (Симанский Сергей Владимирович).
Первый пилотируемый полет. Российская космонавтика в архивных документах. В 2 кн. Кн. 1. — М.: Изд-во «Родина МЕДИА», 2011.
Из книги брата первого космонавта, Валентина Алексеевича Гагарина, «Мой брат Юрий»:
«...Мама пригласила Юру и приехавших с ним товарищей отобедать.
— Надо подкрепиться перед митингом, — уговаривала она.
Но не тут-то было. Едва сели за столы, пришёл Борис.
— Юра, — сообщил он, — там к тебе делегация божьих старушек препожаловала.
Юра подошел к окну. У ограды в самом деле стояли старухи — десятка полтора их было. В тёмных шалях, несмотря на жару, сгорбленные, опираясь на палки, стояли и смотрели они на стены дома, и стены, казалось, вот-вот раздвинутся, разойдутся в стороны под пронзительными взглядами их выцветших глаз. Было какое-то странное несоответствие между этим ликующим, солнечным днём и чёрными, похожими на тени старухами.
Юра узнал их.
— Да это ж наши бабушки! — воскликнул он. — С нашей улицы... Вон и тетя Маня, Мария Петровна Петрова... К ним нельзя не выйти — обидятся.
Когда он стремительно выбежал на крыльцо — старушки дружно, как по команде, перекрестили его.
— Здравствуйте, — весело сказал Юра. — Что ж это вы тут стоите? Заходите в дом.
— Да нам и тут хорошо...
— Солнышко старые кости греет...
— Мы, внучек, на тебя полюбоваться пришли.
Подталкиваемая подругами, вышла вперед тетя Маня Петрова.
— Юра, сынок, ты скажи нам: видел ли ты его?
— Кого?
— Кого... Ну, его... Господа бога нашего, — решилась наконец тетя Маня. — И как он допустил тебя туда?
Юра громко рассмеялся:
— Нет, не видел, бабушки, и думаю, вы только не обижайтесь, но думаю я, что его совсем в природе не существует.
Глава 12. Гжатск встречает земляка. Диспут о Боге//Гагарин В. А. «Мой брат Юрий». Литературная запись Валентина Сафонова. — М.: «Московский рабочий», 1972. — 288 с. . Тираж 100000.
В книге «Дорога в космос» Гагарин писал: «Полет человека в космос нанес сокрушительный удар церковникам. В потоках писем, идущих ко мне, я с удовлетворением читал признания, в которых верующие под впечатлением достижений науки отрекались от бога, соглашались с тем, что бога нет и все связанное с его именем — выдумка и чепуха».
Гагарин Ю. А. Дорога в космос : Записки летчика-космонавта СССР / [Лит. запись Н. Денисова и С. Борзенко. — Доп. изд.]. — Москва : Воениздат, 1961. — 239 с., 1 л. ил.: ил.; 21 см. — (Герои-современники)
В интернете есть большая статья Алексея Алексеева на сайте "КоммерсантЪ".
в этой статье сказано:
"В июле 1961 года Юрий Гагарин по приглашению кубинского лидера Фиделя Кастро посетил Кубу, чтобы принять участие в праздновании Дня национального восстания.
По дороге Гагарин сделал остановку в Рейкьявике.
На пресс-конференции, состоявшейся в отеле при аэропорте, исландский журналист спросил Гагарина, молился ли тот перед своим историческим полетом.
На что первый космонавт со смехом ответил: «Коммунисты никогда не молятся Богу».
Племянница Гагарина сотрудница Объединенного мемориального музея Ю. А. Гагарина в городе Гагарин Тамара Филатова
в интервью газете «Труд»
в 2000 году на вопрос «Верил ли Юрий в Бога?»
отвечала так: «Он был, скорее, атеистом.
После полета в космос ничего не изменилось.
И когда в город сюда приезжал, то в церковь не ходил».
Правда, в том же интервью Филатова заявляла: «Юрий меня окрестил в церкви, что за железной дорогой...»
12 апреля 2026 года в городе Гагарин состоялись праздничные мероприятия в честь 65-летия со дня полета Юрия Алексеевича Гагарина в космос.
В праздничном митинге на главной площади города приняли участие председатель Смоленской областной Думы Игорь Васильевич Ляхов, Глава Смоленской митрополии митрополит Смоленский и Дорогобужский Исидор, епископ Вяземский и Гагаринский Алексий, заместитель председателя Правительства Смоленской области Анастасия Александровна Гапеева, представители муниципальных образований Смоленской области, жители и гости города Гагарин.
Со словами приветствия к присутствующим обратился митрополит Исидор:
«Ваше Преосвященство, дорогой Владыка Алексий, уважаемый Игорь Васильевич, Анастасия Александровна, дорогие гагаринцы! Христос Воскресе!
Особенно молодежи очень любопытна история, которую я сейчас расскажу. Дело в том, что в ту эпоху с 1945 по 1970 годы Предстоятелем Русской Православной Церкви был Святейший Патриарх Алексий I. И вот Никита Сергеевич Хрущев в 1961 году, когда состоялся этот полет, а это было кульминацией атеистической пропаганды, вот он Святейшему Патриарху Алексию сказал: вот будешь служить в Богоявленском соборе в Москве, вот так верующему народу и скажи, что Гагарин был в космосе и Бога не видел. А Святейший Патриарх Алексий лично был знаком с Юрием Алексеевичем, и он знал, что он верующий человек, православный, и об этом смоляне знали. Так вот Святейший Патриарх Алексий, с одной стороны, выполняя поручение главы государства, а с другой стороны, следуя правде Божией, произнёс в проповеди следующие слова, как об этом свидетельствуют воспоминания того периода. Патриарх Алексий сказал: Юрий Алексеевич Гагарин полетел в космос, конечно же он своими очами Бога не видел, но Бог видел Юрия Алексеевича и благословил его, и порадовался, и пожелал этому великому человеку крепости духовных и телесных сил.
Статья 143. Воспрепятствование совершению религиозных обрядов
Воспрепятствование совершению религиозных обрядов, поскольку они не нарушают общественного порядка и не сопровождаются посягательством на права граждан, - наказывается исправительными работами на срок до шести месяцев или общественным порицанием.
Давайте разберемся, что к чему. Многие сейчас ностальгируют по СССР, вспоминая "стабильность" и "великую державу". Но если копнуть глубже, картинка вырисовывается совсем не радужная, особенно на фоне того, что было до — в Российской империи. Вопреки советским мифам о "царской отсталости", многие современные историки пересматривают взгляды. Оказывается, показатели социально-экономического развития Российской империи при Николае II были весьма впечатляющими, а в некоторых аспектах она даже обгоняла СССР в первые годы его существования.
Рост, а не застой: В 1913 году Российская империя имела одну из самых быстрорастущих экономик в мире. Это было время предпринимательства, развития промышленности и торговли.
Настоящая культура: Серебряный век русской литературы, живописи, музыки и науки — это расцвет свободной мысли, а не "соцреализм" под диктовку партии.
Территория и статус: Кстати, самая большая территория в истории России была именно в 1913 году, а не при Советах. Россия была одной из ведущих мировых держав.
Теперь посмотрим на советский "прогресс". Да, были индустриализация и победа в войне. Но какой ценой?
Тотальный контроль: Это главное, что отличало СССР. Государство лезло во всё: во что верить, что читать, что говорить. Инакомыслие каралось, вплоть до тюремных сроков.
Дефицит и очереди: Сколько бы ни говорили о "бесплатной" медицине и образовании, жить в стране тотального дефицита — то еще удовольствие. Очереди за колбасой, "достать" по блату импортные джинсы или книгу. Автомобиль — мечта, на которую записывались за годы до его получения.
Железный занавес: Обычный советский человек был заперт в своей стране. Поездка за границу была недоступной привилегией для избранных членов партии. О каком сравнении с Западом могла идти речь, если информацию оттуда просто отсекали?
СССР оставил после себя память о великой державе и ядерном щите. Но внутри этой державы жили люди, лишенные главного — свободы. Российская империя при всех своих недостатках давала своим гражданам больше возможностей для развития и самореализации. Это была страна возможностей, а не тотальной уравниловки. Выбор, как говорится, очевиден.
Из писем Александры Федоровны своему мужу Николаю Александровичу Гольштейн-Готторп-Романову:
22 февраля 1917 г.
<...>
Бог поможет, я верю, и ниспошлет великую награду за все, что ты терпишь. Но как долго еще ждать! Кажется, дела поправляются. Только, дорогой, будь тверд, покажи властную руку, вот что надо русским! Ты никогда не упускал случая показать любовь и доброту, дай им теперь почувствовать порой свой кулак. Они сами просят этого — сколь многие недавно говорили мне: «Нам нужен кнут».<...>
Источник:
Письмо императрицы Александры Федоровны императору Николаю II. № 614. Царское Село. 22 февраля 1917 г. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 115. Л. 479—483 об. Автограф (на англ, яз.); Красный архив. 1923. № 4. С. 201-202.
В качестве консультантов проекта выступили митрополит Екатеринбургский и Верхотурский Евгений, директор Тюменского музейного комплекса им. Славцова Светлана Сидорова, директор Государственного музея-заповедника «Царское Село» Ольга Таратынова, а также насельник московского Сретенского монастыря иеромонах Игнатий.
Проект поддержали пять митрополитов: митрополит Екатеринбургский и Верхотурский Евгений, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Варсонофий, митрополит Тобольский и Тюменский Димитрий, митрополит Пермский и Кунгурский Мефодий, митрополит Ханты-Мансийский и Сургутский Павел.
Создатели фильма заявляют, что в их фильме "последняя правда о семье Романовых".
Однако полностью фамилия последнего российского императора не Романов, а Гольштейн-Готторп-Романов
Из писем Александры Федоровны своему мужу Николаю Александровичу Гольштейн-Готторп-Романову:
2 марта 1917 г.
<...>
Два течения — Дума и революционеры — две змеи, которые, как я надеюсь, отгрызут друг другу головы — это спасло бы положение.
Я чувствую, что Бог что-нибудь сделает. <...>
Благослови и сохрани тебя Бог, да пошлет он своих ангелов охранять тебя и руководить тобой! <...>
Бог поможет, поможет, и твоя слава вернется.
Это вершина несчастий!
Какой ужас для союзников и радость врагам!
Я не могу ничего советовать, только будь, дорогой, самим собой.
Если придется покориться обстоятельствам, то Бог поможет освободиться от них. О, мой святой страдалец!
Всегда с тобой неразлучно твоя
Женушка.
Источник: Письмо императрицы Александры Федоровны императору Николаю II о событиях в столице. № 650. 2 марта 1917 г. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1151. Л. 500—500 об. Автограф (на англ, яз.); Красный архив. 1923. № 4. С. 214-216.
Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III. Скорбный путь Романовых (1917—1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов. — М.: РОССПЭН, 2001
Фильм «Романовы: преданность и предательство» выходит со слоганом «Последняя правда о семье Романовых». Константин Эрнст, генеральный продюсер проекта, объясняет суть так: «Это приглашение прожить с главными героями последние годы великой империи, разделить их чаяния, ужас и катастрофу. „Романовы“ — это не перевернутая страница прошлого, а вечная история про то, как начинает рушиться мир, когда предательство становится нормой, а верность выходит из моды».
Продюсер картины Олег Урушев объясняет смысл названия и слогана так: «Английская разведка рассекретила новые документы предательства двоюродного брата Николая II, короля Англии Георга V, который отказал в приеме семье родственников, когда Керенский был готов их отправить в Туманный Альбион. Англичане признались и в убийстве Григория Распутина. И становится ясным, что ни Юсупов, ни Пуришкевич не убивали «сибирского старца». Чтобы война России и Германии состоялась и страны уничтожили самих себя, англичане убили ряд политиков-пацифистов в Европе. Вот поэтому наш фильм — это последняя правда о семье Романовых. Открылись новые факты мировой истории!»
По официальной версии, Распутина в 1916-м убила группа заговорщиков: князь Феликс Юсупов, великий князь Дмитрий Павлович и депутат Государственной думы Владимир Пуришкевич.
Как создавали сценарий
В основе фильма лежит роман лауреата Патриаршей литературной премии, автора из Тюмени Сергея Козлова. Он же написал сценарий. И писателю, и съемочной группе активно помогал историк-архивист Владимир Хрусталёв, под чьей редакцией изданы все письма Николая II, его супруги Александры Фёдоровны и великого князя Михаила.
3 марта 1917 г.
<...>
Ах, мой ангел, Бог над всеми — я живу только безграничной верой в него!
Он — наше единственное упование. «Господь сам милует и спасет их» — на большой иконе.
У нас был чудный молебен и акафист перед иконою Божией Матери, <...>
Любовь моя, любовь!
Все будет, все должно быть хорошо, я не колеблюсь в вере своей!
Ах, мой милый ангел, я так люблю тебя, я всегда с тобою, ночью и днем!
Я понимаю, что переживает теперь твое бедное сердце.
Бог да смилуется и да ниспошлет тебе силу и мудрость!
Он не оставит тебя!
Он поможет, он вознаградит за эти безумные страдания и за разлуку в такое время, когда так нужно быть вместе!
<...>
Я вполне понимаю твой поступок, о, мой герой!
Я знаю, что ты не мог подписать противного тому, в чем ты клялся на своей коронации.
Мы в совершенстве знаем друг друга, нам не нужно слов, и, клянусь жизнью, мы увидим тебя снова на твоем престоле вознесенным обратно твоим народом и войсками во славу твоего царства.
Ты спас царство своего сына, и страну, и свою святую чистоту,
и <...> ты будешь коронован самим Богом на этой земле, в своей стране.
Обнимаю тебя крепко и никогда не дам им коснуться твоей сияющей души.
Целую, целую, целую, благословляю тебя и всегда понимаю тебя.
Женушка.
Источник: Письмо Александры Федоровны Николаю II. № 652. 3 марта 1917 г. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1151. Л. 502—503 об., 504. Автограф (на англ, яз.); Красный архив. 1923. № 4. С. 218-219.
Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III. Скорбный путь Романовых (1917—1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов. — М.: РОССПЭН, 2001
Любимый мой, ангел дорогой, боюсь думать, что выносишь ты, это сводит меня с ума!
О, Боже! Конечно, он воздаст сторицей за все твои страдания.
Не надо больше писать об этом, невозможно!
Как унизили тебя, послав этих двух скотов**!
Я не знала, кто это были, до тех пор, пока ты не сказал сам.
Я чувствую, что армия восстанет...
<...>
Примечание:
Датируется по сопроводительным документам.
** Речь идет о Шульгине и Гучкове, ездивших к Николаю Романову в Псков с предложением подписать отречение от власти
Источник: Письмо Александры Федоровны Николаю II. № 653. 4 марта 1917 г. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1151. Л. 505—506 об. Автограф (на англ, яз.); Красный архив. 1923. № 4. С. 220-221.
Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. III. Скорбный путь Романовых (1917—1918 гг.). Гибель царской семьи. Сб. документов и материалов. — М.: РОССПЭН, 2001
«Мне большевизм был близок и дорог не только как радикальное политическое направление, — он привлекал меня своей глубокой человечностью. Поэтому для меня Октябрьская революция была великим счастьем, счастьем победы Справедливости и Добра на Земле».
