1.

«Человеку, вкусившему свободу странствующей жизни, тяжело жить на одном месте. Более того, материальные удобства и легкая, беззаботная жизнь являются препятствиями для монашества».

Эта фраза была произнесена Гаури Ма в беседе с её родной матерью, когда та пыталась удержать дочь дома. Гаури Ма объясняла, почему не может остаться в комфортных условиях и снова уходит в паломничество в Пури.

2.

«Вы не найдете лучшего ребенка, чем Он. Пожалуйста, полюбите Его всем своим сердцем и душой, и вы обретете истинный покой».

Один из местных правителей пригласил странствующую Гаури Ма стать гостьей в его дворце. Она отказалась. Тогда правитель, у которого не было наследников, попросил у нее духовного благословения на рождение ребенка. В ответ Гаури Ма указала на храмовое изваяние Божества и произнесла эти слова.

3.

«В чем дело? Ты с таким огромным энтузиазмом приглашаешь майю!»

Однажды Гаури Ма увидела, как Учитель стоит на веранде в Дакшинешваре, смотрит на реку Ганг и, размахивая руками, громко зовет: «Приди, майя, приди, майя!». Удивившись такому поведению, Гаури Ма задала свой прямой вопрос. В ответ Рамакришна смутился и объяснил, что его сознание постоянно стремится раствориться в высших сферах (самадхи), и он вынужден искусственно призывать земную иллюзию (майю), чтобы удержать свой ум на телесном уровне — иначе он не сможет общаться с учениками.

Свами Четанананда

They Lived with God

«Самый большой враг человека — не внешние люди, а его собственный ум. Если ты победишь ум, весь мир станет твоим другом. Если ум не побеждён — даже самые близкие люди будут казаться врагами».

«Знание без любви — как сухой песок. Любовь без знания — как лодка без руля. Только когда они соединяются, человек достигает берега».

«Богатый человек думает, что он защищён деньгами. Но деньги — как тень: когда солнце заходит, тень исчезает. Только имя Бога остаётся с тобой и в этой жизни, и после».

«Терпение — это сила святых. Тот, кто может ждать, не теряя веры, получит всё. Тот, кто спешит, потеряет даже то, что имеет».

«Не ищи Бога в далёких небесах. Посмотри на человека, который страдает, и служи ему. В этот момент ты увидишь Бога ближе, чем в любом храме».

«Многие оставляют мир и надевают оранжевую одежду. Но если в уме остаётся желание славы и уважения, они всё ещё в миру. Настоящий отречённый — тот, у кого в сердце нет „я“ и „моё“».

«Смерть — не конец, а переход. Тот, кто всю жизнь помнил Бога, перейдёт этот мост легко, как по цветочному ковру. Тот, кто забыл Бога, будет переходить его в страхе и темноте».

Суреш Чандра Датта

«Sri Sri Ramakrishnadever Upadesh»

«Человек думает: „Я смиренный“. Но внутри него всё равно живёт гордость: „Я — самый смиренный“. Пока остаётся хоть капля „я“, настоящая преданность не придёт».

«Когда приходит большое страдание, не думай, что Бог оставил тебя. Это Он Сам сжимает тебя в объятиях так сильно, что ты чувствуешь боль. Он хочет, чтобы ты полностью растворился в Нём».

«Много читать писания — хорошо, но если после чтения ум остаётся таким же беспокойным, как раньше, то лучше бросить книги и просто повторять имя Бога. Одна капля нектара лучше, чем океан воды».

«Не измеряй свой прогресс по тому, сколько ты видишь света или сколько переживаешь блаженства. Измеряй его по тому, насколько уменьшились в тебе злоба, зависть и желание хвалы».

«Мир — как сон. Пока ты спишь, сон кажется реальным. Когда проснёшься — понимаешь, что это был только сон. Но чтобы проснуться, нужно сначала осознать, что ты спишь».

«Когда у тебя всё хорошо, ты молишься Богу редко. Когда приходит беда — молишься непрестанно. Но самый высокий уровень — когда ты молишься Богу даже тогда, когда всё хорошо, просто потому, что любишь Его».

«Настоящее отречение — не в том, чтобы оставить дом и уйти в лес. Настоящее отречение — когда ты живёшь в миру, но внутри тебя нет привязанности ни к чему, кроме Бога».

Суреш Чандра Датта

«Sri Sri Ramakrishnadever Upadesh»

Временное правительство

Это финальная часть триптиха о Феврале. В части 3 мы разобрали думское крыло Таврического дворца, в части 4 — прошлись по коридору в Советское крыло. Не путать с Советами из СССР! Принципиальная разница. Обе части закончились в одной точке: вечер 2 марта 1917 года, царь отрёкся, Временное правительство уже собрано, а новое заряженное ружьё повешено на стену. Но про само отречение оба раза прошло по касательной. В части про Комитет вся развязка уместилась в один абзац: «Временный комитет быстренько связался со штабом армии и западными посольствами... во всех властных структурах было принято решение заставить царя отречься».

Настало время рассмотреть этот абзац под лупой. Потому что именно в нём — а не в хлебных очередях и не на Знаменской площади — трёхсотлетняя монархия и закончилась. А заодно станет понятно, почему выросшее из этой развязки Временное правительство оказалось нежизнеспособным с первого же дня своей жизни — и почему восемь месяцев спустя его никто не вышел защищать, да и оно само оказалось нужно разваливающейся стране как собаке пятая нога.

Задачка по арифметике

Начнём с задачки. Уровень — начальная школа, но решения у неё, забегая вперёд, нет ни в одном учебнике.

На одной чаше весов — Российская империя образца 1917 года:

• сто семьдесят с лишним миллионов человек, плюс Финляндия и немножечко минус Польша — её мы уже фактически потеряли в 1915 году, но фантомно она ещё наша;

• порядка десяти миллионов человек под ружьём;

• фронт от Балтики до Персии — и фронт, заметим, держится. Никакой военной катастрофы именно в эти дни нет: немцы и австрияки под Петроградом, в отличие от 1942 года, не стоят, армия не разбита, снарядный голод 1915-го давно преодолён. Кризис снабжения в тылу — есть, очереди — есть, военного краха — нет.

С другой стороны весов:

• беспорядки в одном городе;

• активная фаза — примерно пять дней, от первых хлебных погромов до перехода гарнизона на сторону толпы; неделя — если считать с учётом первых расстрелов демонстраций;

• бастующих — до трёхсот тысяч; взбунтовавшийся гарнизон — те самые 160–180 тысяч, что мы считали в прошлой части, причём это не обстрелянные фронтовые части, а запасные батальоны: новобранцы, немногие выздоравливающие после ранений и унтеры, смертельно не желающие на фронт;

• счёт жертв — идёт пока на сотни. Оценки расходятся, но по сводке городских лечебниц — порядка трёхсот убитых и около тысячи раненых, суммарно под полторы тысячи. Фронт столько теряет за пару дней обычной окопной рутины, без всяких наступлений.

Вне Петрограда — тишина. Москва подключилась уже вдогонку, 28 февраля, и почти бескровно — когда в столице уже всё было решено. Вся остальная страна узнала о революции по телеграфу, или задним числом, из готовых формулировок новой власти. Губернаторы получали депеши, пожимали плечами и шли сдавать дела. Фактически получилась революция одного города, разосланная по империи циркуляром.

Теперь сам вопрос задачки: каким образом вторая чаша перевесила первую?

Ведь эта же самая империя за предыдущие полвека переварила и не такое. Польское восстание. Две волны революционного террора, когда губернаторов и министров отстреливали как куропаток. Наконец, 1905 год — вот уж где был настоящий девятибалльный шторм: два года смуты, всеобщая октябрьская стачка, баррикады на Пресне, мятежные броненосцы, аграрные пожары по всем чернозёмным губерниям. Империя скрипела, гнулась — и устояла. А тут — пять дней хлебного бунта в одном городе, бунт силами запасных батальонов, и трёхсотлетняя династия складывается, как карточный домик.

Так не бывает. Это как поставить боксёра-тяжеловеса и новичка в сверхлёгком, только-только начавшего свою карьеру. И он складывает громаду одним ударом. Да и удар тот был откровенно слабый. Значит, дело в другом: удар «держать» никто не стал.

В части про Временный комитет мы уже сформулировали это одной фразой: «Погасить его [бунт] было можно. Но это было не выгодно никому». Вся первая половина этой статьи — раскрутка той фразы. Поимённо: кому именно было невыгодно и кто конкретно что сделал — вернее, не сделал, — чтобы пожар не потушили.

Одна оговорка, чтобы не съехать в конспирологию. Сам бунт был настоящий — стихийный, снизу, с Тимофеем «Мордобоем» Кирпичниковым во главе и без всякого указующего штаба; это мы подробно разобрали в двух предыдущих частях, и менять сказанное не будем. Но искра и пожар — разные по масштабу и значению феномены. Искра вылетела сама. Из-за аристократической спеси и чванливости офицеров, из-за нежелания унтеров и вчерашних крестьян стрелять в других вчерашних крестьян, помирающих от голода, опосредованно убивая их семьи — всё это были жестокие реалии Российской империи того времени... А вот дальше вокруг неё встали кольцом серьёзные люди — и вместо того, чтобы затоптать, принялись дружно раздувать и подсовывать искре паклю, смоченную в керосине. «Из искры возгорится пламя» — писал когда-то декабрист Одоевский в своём эпистолярном ответе Пушкину, и большевики потом вынесли это на первую полосу своей газеты. Ирония в том, что в феврале 1917-го искру раздували вовсе не профессиональные революционеры. Раздували её председатель Государственной думы, генерал-адъютанты его величества и начальник штаба Верховного главнокомандующего. И у каждого был свой расчёт — но никто не озаботился не то что пожарным щитом, а даже не поставил рядом ведра воды.

Диспетчерская революции

И здесь стоит сразу развести два этажа этой истории, иначе она не сойдётся. Наверху — сцена: манифесты, воззвания, хор, реплики, которые потом попадут в учебник. Внизу, под сценой, — машинное отделение: телеграфный ключ, график движения поездов и бланк для подписи. Всё, что страна в Феврале увидела, игралось наверху. Всё, что в Феврале решилось, решилось внизу.

Зафиксируем исходную позицию Временного комитета. Штыков у него — ноль: единственное, чем он командовал в первые часы, была его собственная солидная репутация. Но уже к исходу 28 февраля в руках Комитета оказались две вещи поважнее штыков: связь и железные дороги. То есть глаза, уши и ноги империи. Для того чтобы сорвать подавление бунта, этого хватило с избытком.

Ход первый: Бубликов занимает министерство.

28 февраля депутат-прогрессист Александр Бубликов — инженер-путеец по профессии, что важно, — с небольшим отрядом солдат из уже перешедшего на сторону революции гарнизона является в Министерство путей сообщения и объявляет его взятым под контроль Думы. Стрельбы не понадобилось: чиновники сопротивлялись примерно так же, как и вся остальная империя — то есть никак.

А теперь оцените, что именно захватил Бубликов в одно лицо. Железнодорожный телеграф — это отдельная, параллельная государственной, сеть связи, дотягивающаяся до каждой станции и каждого разъезда страны. И в тот же день по этой сети во все концы империи уходит телеграмма за подписью Родзянко: старая власть бездействует, Государственная дума взяла управление на себя, железнодорожники — работайте и ждите распоряжений. Командовать парадом, как говорил один литературный герой, буду я.

Вдумайтесь: первое, что узнала страна о революции, страна узнала от Временного комитета — и в редакции Временного комитета. Не «в столице бунт, войска приводят город к покорности», а «власть перешла к Думе, соблюдайте спокойствие». Начальник станции где-нибудь под Самарой узнавал о смене власти раньше и «достовернее» собственного губернатора. Информационная монополия — раз.

И два — диспетчерская. Тот, кто сидит на железнодорожном телеграфе, решает, какой эшелон поедет, а какой «извините, путь занят». В стране, где вся стратегическая мобильность зиждется на рельсах и локомотивах, контроль над графиком движения стоит армейского корпуса. Сейчас увидим, как это работает.

Ход второй: экспедиция, растворившаяся в пути. Вечером 27 февраля Николай II, наконец осознав масштаб происходящего, делает единственный за все эти дни по-настоящему силовой ход: назначает генерал-адъютанта Николая Иванова командующим Петроградским округом с чрезвычайными полномочиями и отправляет его на столицу с батальоном георгиевских кавалеров — а следом, с Северного и Западного фронтов снимаются и грузятся в эшелоны надёжные полки, пехота и кавалерия. Это была единственная реальная попытка потушить пожар. По меркам задачи — сила избыточная: против необученных запасных батальонов, у которых из руководства фактически один унтер «Мордобой», шли фронтовые части с боевыми офицерами.

Что было дальше, вы, наверное, уже догадались. До Царского Села Иванов со своим батальоном добрался — а вот собрать ударный кулак и двинуться на Петроград уже не смог. Эшелоны с фронтовыми полками «задерживаются в пути». Пути «заняты». Станции «не могут обеспечить пропуск». Где-то составы загоняют на запасные пути, где-то паровозы внезапно оказываются в ремонте, где-то не находится машинистов и бригад. Форменное вредительство! А тем временем из Ставки генералу летит депеша Алексеева: обстановка, дескать, наладилась, в Петрограде «постепенно восстанавливается порядок», решительные действия могут лишь всё испортить — воздержитесь. И наконец, из Пскова догоняет телеграмма самого царя: до моего приезда никаких мер не предпринимать.

Единственную пожарную команду империи распустили по дороге на пожар. Обратите внимание на способ: экспедицию Иванова не разбили в бою — её отменили. Задержками в пути, изменениями графиков движения и телеграммами. Ни одного выстрела так и не было сделано.

Ход третий: блуждающий поезд. Сам Николай тоже едет — из Ставки в Могилёве домой в Царское Село, к семье. Выехал в ночь на 28-е двумя литерными поездами. И тут выясняется, что для самодержца всероссийского у диспетчерской тоже есть график. До Малой Вишеры доехали, а дальше нельзя: «Любань и Тосно заняты восставшими». Заняты, не заняты, кем заняты — проверить невозможно, ведь вся связь ведётся через ту же сеть. Поворачивают кружным путём — на Дно, оттуда на Псков, в штаб Северного фронта. Итого почти двое суток император колесит по треугольнику своих же железных дорог, отрезанный от столицы, от семьи и от Ставки, и вся информация о происходящем поступает к нему дозированно и с чужих слов.

К вечеру 1 марта расклад окончательный: хозяин земли русской — фактически пассажир, маршрутом которого управляет чужая диспетчерская. Ну а в Пскове его уже ждут.

Ход четвёртый: Родзянко как единственный источник правды. Строго говоря, это даже не четвёртый ход по счёту, а подкладка под первыми тремя: пока Комитет тормозил эшелоны Иванова и водил по кругу царский поезд, вторая обещанная нами вещь — информационная монополия — работала сама собой. Всё это время, с 26 февраля (то есть раньше всех трёх ходов), в Ставку и лично царю идут телеграммы председателя Думы. «Положение серьёзное. В столице — анархия. Правительство парализовано... Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно». На следующий день — атмосфера накаляется: «Положение ухудшается. Надо принять немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии».

Николай, читая первую из них, отмахнулся знаменитой фразой: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор». Смешно, но толстяк в итоге оказался единственным, кого слушали все, кроме царя. Потому что других источников не осталось: правительство князя Голицына самораспустилось, министр внутренних дел был занят тем, что прятался, военные донесения из столицы пытались идти через занятый Бубликовым (Родзянко) телеграф и, естественно, никуда не уходили. И картину происходящего Ставка собирала из телеграмм Родзянко — а тот рисовал её широкой кистью: анархия! стихия! сотни тысяч! династия висит на волоске! спасти положение может только... — далее по тексту, и с каждой телеграммой «только» становилось радикальнее: сначала «ответственное министерство», потом «отречение в пользу наследника».

А дальше эту односторонне собранную картину Ставке предстояло разослать по фронтам — уже как объективную сводку; но это для следующего раздела. Суть фокуса: испорченный телефон работал в нужную сторону нужным людям, возможно — образованным, не знающим нужды, добрым, верующим и с хорошими лицами. Улица в этой схеме работала шумовым цехом — теми самыми раскатами за сценой, которыми принято изображать бурю. Текст пьесы писали в Таврическом.

Хор генерал-адъютантов

Ночью с 1 на 2 марта происходит разговор, который можно считать смертным приговором монархии — по прямому проводу, между Псковом и Петроградом, между генералом Рузским, командующим Северным фронтом, и Родзянко. Рузский сообщает: государь согласился на ответственное министерство — то самое, о котором Дума мечтала десять лет. Родзянко отвечает — цитируем близко к тексту: поздно, этого уже недостаточно, «династический вопрос поставлен ребром», теперь только отречение.

Оцените траекторию: 26 февраля Родзянко просил у царя новое правительство. 2 марта — уже корону. Аппетит растёт вместе с уверенностью, что сопротивления не будет.

Утром 2 марта начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев — формально второй, но, при вечно отсутствующем царе, первый человек в армии — рассылает командующим фронтами циркулярную телеграмму. Пересказав в ней родзянковскую картину мира (напоминаю: другой у Ставки и не было), он ставит вопрос: похоже, спасти положение и продолжить войну «до победного» может лишь отречение государя в пользу наследника при регентстве Михаила Александровича — прошу срочно сообщить ваше мнение.

Вчитайтесь в конструкцию. По форме — опрос. По сути — ультиматум с заранее вписанным ответом: несогласный должен был бы возразить не абстрактному «мнению», а начальнику штаба Ставки и председателю Думы разом, в разгар войны, поперёк «спасения родины». Такие опросы проводят не для того, чтобы узнать мнения, а для того, чтобы разделить ответственность. Алексеев не спрашивал — он суфлировал: текст роли был вписан в самый вопрос. Генералы это прекрасно поняли — и ответили в течение нескольких часов.

• Великий князь Николай Николаевич Романов (род Гольштейн-Готторп-Романовы), Кавказский фронт — «коленопреклонённо молю» государя отречься ради России и наследника.

• Генерал Брусилов, Юго-Западный фронт — отречение в пользу наследника при регентстве Михаила, единственный исход.

• Генерал Эверт, Западный фронт — на армию «рассчитывать нельзя», умоляет принять решение, «согласованное с заявлением председателя Государственной думы».

• Генерал Сахаров, Румынский фронт — назвал предложение Думы «гнусным», Думу — «разбойной кучкой» — и, «рыдая», присоединился.

• Адмирал Непенин, Балтийский флот — флот не опрашивали, присоединился по собственной инициативе.

• Адмирал Колчак, Черноморский флот — флот не опрашивали, Колчак промолчал.

Ответ Сахарова — вообще шедевр эпохи: пол-телеграммы праведного гнева в адрес думских заговорщиков, а в последнем абзаце — «согласен». Весь моральный крах военной верхушки в одном документе: все всё понимали, все возмущались — и все подписали. Хор в античной трагедии тем и удобен, что комментирует происходящее, сокрушается о судьбе героя и никогда в действие не вмешивается. Наш свою партию отработал безупречно.

Теперь главное. Присмотритесь к списку: это не либеральные адвокаты и не подпольщики с маузерами. Это генерал-адъютанты его императорского величества, люди, чья карьера, титулы и сама присяга были замешаны лично на Николае. Дядя царя — первым в очереди. И ни один — ни один — не ответил: «Дайте мне два корпуса, и через десять дней в столице будет тихо». А ведь силовой сценарий ещё оставался на столе: два фронтовых корпуса против запасных батальонов и рабочих дружин — задача решаемая. Вопрос даже не ставился. Обсуждали не «как подавить бунт», а «как использовать бунт». Интересный момент, что адмиралов не опрашивали, хотя непенинский десант мог бы «доехать» к месту восстания практически мгновенно. Но Балтийский флот был самым политизированным, и самого Непенина 4 марта уже застрелили. Кронштадт оказался самым революционным гарнизоном в стране, хоть и несколько позднее Петрограда. Видимо, зная это, Алексеев сознательно не опрашивал флоты, ну а у Непенина не хватило духу навести порядок на вверенной ему территории самостоятельно.

Давайте разберёмся, почему генералы так прореагировали. Тут не нужно никакой конспирологии — достаточно посмотреть на интересы. Для генералов Николай к 1917 году был не знаменем, а помехой: Верховный главнокомандующий, не умеющий командовать; двор, в котором до декабря 16-го распоряжался Распутин; императрица, которую вся страна — от окопа до салона — на голубом глазу считала немецкой шпионкой. Генералитету нужна была война до победы — и им казалось, что без Николая воевать будет удобнее. Думцам нужны были министерские портфели — двенадцать лет конституционных унижений требовали компенсации. Союзникам по Антанте нужна была Россия в войне — и посольства Бьюкенена и Палеолога смотрели на думскую комбинацию с доброжелательным интересом: это был не заговор, а вполне открытая работа на развал страны, про которую особо и не молчали, обычный благожелательный нейтралитет заинтересованной стороны, сопровождавшийся финансовыми и политическими интересами всех сторон. Совпадение интересов вообще работает надёжнее любого заговора: заговор можно раскрыть, а совпадение интересов — нельзя, оно само себя организует.

Вот и весь механизм. Бунт в Петрограде был не тараном, проломившим стену, — тараном стали телеграммы. Бунт был поводом, позволившим каждому из этих людей сказать себе: обстоятельства сильнее нас, я не предаю государя — я спасаю Россию. Удобная формула. Под неё монархию и сдали — оптом, за одни сутки, по телеграфу.

Псков: отречение с двойным дном

Дальше события катятся под горку.

Утром и днём 2 марта Рузский, вооружившись ночной лентой разговора с Родзянко и подоспевшими ответами главкомов, методично дожимает царя. Сцена почти камерная: салон-вагон, за окном заснеженный Псков, командующий фронтом раскладывает перед самодержцем телеграммы его собственных генералов — одну за другой, как карты. К трём часам дня Николай сдаётся: он согласен на отречение в пользу сына при регентстве брата.

Вечером того же дня Николай задаёт лейб-хирургу Фёдорову прямой вопрос о болезни наследника — и получает прямой ответ: гемофилия неизлечима, Алексей Николаевич проживёт столько, сколько проживёт. И тогда царь меняет решение: отрекается и за себя, и за сына — в пользу брата Михаила. По-человечески это понятно. Царь слаб, он любит семью и готов отдать корону — но отдать вместе с короной больного ребёнка, которого регенты и новая власть уже не вернут, — на это он решиться не смог.

По-человечески это понятно. А юридически — это мина, заложенная под всю дальнейшую конструкцию, и мы присвоим ей номер ноль. Основные законы империи знали отречение государя за себя — но не знали отречения за наследника: престол не чемодан, по акту Павла I он передаётся не волей монарха, а законом, автоматически. В момент подписи в Пскове императором всероссийским формально становился двенадцатилетний Алексей — что бы там ни написал его отец. Иными словами, правомерность самого первого документа новой России была крайне спорной, и спорной уже для современников: юристы схватились за головы ещё 3 марта. Запомним: у власти, которая родится из этой бумаги, с легитимностью не просто плохо — у неё дефект прописан уже в свидетельстве о рождении.

Поздним вечером в Псков прибывает делегация — Гучков и Шульгин, снаряжённые Временным комитетом; эту сцену мы упоминали в части про Комитет, теперь поставим её на видное место в общей механике спектакля. Заметьте: к моменту их приезда всё уже решено — царя уговорили не они, такие все из себя думские «революционеры», царя уговорили свои же генералы. Пусть вас не смущает здесь беззубость формулировок — думский революционер своими действиями развязывал тот самый мешок с подарками, по сути оказавшийся ящиком Пандоры. Делегаты привезли не аргументы, а реквизит: бланк для подписи. Их выход в этой пьесе стоит в самом конце — когда всё уже сыграно и остаётся вынести на сцену бумагу. Около полуночи Николай подписывает манифест — карандашом, и в этой детали больше эпохи, чем в ином томе мемуаров. Манифест датируют тремя часами дня — моментом фактического решения: жест, который сам Николай считал вопросом достоинства («решил сам, а не под давлением приехавших депутатов»), а получилась задним числом оформленная бумага. И той же ночью подписываются ещё два указа, антедатированные двумя часами дня: князь Львов — председатель Совета министров, великий князь Николай Николаевич — Верховный главнокомандующий. Новую власть назначает отрекающийся царь, задним числом, в вагоне. С точки зрения права — фарс; с точки зрения Комитета — бесценно: вот теперь у будущего правительства есть хоть какая-то бумажка о преемственности.

В дневнике Николай в ту ночь записал: «Кругом измена и трусость и обман!» Можно как угодно относиться к последнему самодержцу — государственным умом он не блистал, и до этого вагона страну довёл в том числе он сам. Но конкретно эта запись — редчайший случай, когда Николай сформулировал точнее любого историка. Именно измена — генералы, трусость — свита и министры, и обман — телеграммы, в такой последовательности. Бунтовщики и большевики в списке не значатся. Он знал, кто его свергал, — он с ними жил.

И зафиксируем роль Комитета в псковском акте, чтобы она не растворилась в драматургии: делегацию послал Комитет; кандидатуры Львова и Николаевича согласовывал Комитет; текст манифеста ушёл в типографии и по телеграфу через аппарат, контролируемый Комитетом. Отречение не было стихийным итогом бунта — оно было сделкой между Ставкой и Думой, оформленной за сутки. Комитет в этой сделке выступил не революционером и даже не покупателем — нотариусом. Но нотариусом, который сам же составил договор, сам подобрал свидетелей и сам себе его заверил.

Для тех, кто интересуется Ж/Д тематикой и судьбой поездов ЕИВ: nashenasledie.livejournal.com

Миллионная, 12: корона, подвешенная к потолку

Итак, по манифесту у России новый император — Михаил II. Петроград узнаёт об этом утром 3 марта и реагирует однозначно: на вокзале и в железнодорожных мастерских, где Гучков попробовал зачитать манифест, толпа взрывается — какой ещё Михаил, долой Романовых вообще! — и делегата чуть не арестовывают вместе с историческим документом. Солдатская масса, три дня как перебившая офицеров, слышит в слове «император» только одно: реставрацию и трибунал. Это важно понимать, оценивая всё, что произойдёт дальше в тот день: над уговорами висел не юридический спор, а прямая физическая угроза.

Утром 3 марта на Миллионной улице, 12, в квартире князей Путятиных, где ночевал Михаил, собирается вся новорождённая власть: Родзянко, князь Львов, Милюков, Керенский, Некрасов, Терещенко, Шидловский, Ржевский, оба Львова, к середине дня — примчавшиеся из Пскова Гучков с Шульгиным. Повестка одна: принимать ли великому князю корону, которую ему вчера ночью выписал брат.

«За» — только двое, зато самые умные: Милюков и Гучков. Аргумент Милюкова стоит привести близко к тексту, потому что это, пожалуй, самая точная политическая формула, произнесённая за весь Февраль: Временное правительство без монарха — «утлая ладья, которая может потонуть в океане народных волнений»; без привычного символа власти оно одно, само по себе, «не доживёт до Учредительного собрания». Оцените: человек предсказал судьбу правительства, в котором сам же займёт кресло министра, — в день его рождения. Ошибся только в сроке дожития, и то ненамного.

«Против» — все остальные, и громче всех Родзянко с Керенским. Аргументация показательна: не про право, не про пользу — про страх. Гарантировать безопасность вашего высочества мы не можем; примете корону — начнётся резня, и вас, и нас. Керенский, по обыкновению, с надрывом; Родзянко — с думской основательностью; смысл один. Спор выиграли не юристы и не государственные умы. Спор выиграла та самая толпа за окном — не присутствуя на совещании, она была на нём решающим голосом.

Михаил уединяется с Родзянко, потом объявляет: корону не принимаю. Керенский бросается со своим бессмертным: «Ваше высочество! Вы — благородный человек!» — реплика, которую потом будут цитировать все мемуаристы, каждый со своей степенью яда.

Но дьявол, как обычно, в формулировке. Михаил сказал не «нет». Михаил сказал: приму верховную власть, «если такова будет воля великого народа нашего», выраженная через Учредительное собрание, которому и надлежит «установить образ правления и новые основные законы». Не отречение — отсрочка. Корону не выбросили — её подняли к потолку, в колосники: висит над сценой, ничья, дожидается Собрания.

Манифест этот сочиняли в тот же день на той же квартире юристы, призванные Комитетом, — некрасовский черновик перерабатывали Набоков (отец будущего писателя), барон Нольде и Шульгин. То есть и «отказ» Михаила оформлен теми же думскими руками, что и отречение Николая. За два дня одна и та же небольшая группа людей провела империю по всей траектории: «беспорядки в столице» → «отречение в пользу сына» → «отречение за двоих в пользу брата» → «брат подождёт Учредительного собрания». Каждый шаг оформлен нотариально безупречно — если не считать того, что первый же был вполне себе юридически оспорим: наследник жив и здравствует.

И последняя пикантность, вишенка на этом юридическом торте. В том же манифесте Михаил, короны не принявший, — то есть властью не обладающий, о чём сам только что и объявил, — «просит всех граждан» подчиниться Временному правительству, «по почину Государственной думы возникшему и облечённому всею полнотою власти». Человек, не ставший царём, единственным своим квазицарским актом раздал власть, которой у него не было. Вся легитимность Временного правительства висит на этой бумаге. Другой — нет: Дума распущена ещё указом 25 февраля и как учреждение ни одного решения о новой власти не принимала, «почин Государственной думы» — фигура речи про то самое частное совещание, с которого мы начинали часть про Временный комитет.

Вот теперь развилка, о которой пойдёт вся вторая половина статьи, видна целиком. Вопрос о власти в России с 3 марта 1917 года официально подвешен до Учредительного собрания. Форма правления — решит Собрание. Законность правительства — подтвердит Собрание. Земля, мир, всё остальное — Собрание, Собрание, Собрание. Отсюда и слово «временное» в названии: это правительство с рождения не хозяин власти, а сторож при пустом троне — и сторожить ему предстоит до прихода хозяина, которого оно же само будет восемь месяцев не пускать на порог. Та самая бомба, на которой в январе 1918-го подорвётся Учредительное собрание — ей будет посвящена заключительная часть цикла, — заложена вот здесь, на Миллионной, 12, одной оговоркой Михаила, отредактированной юристами Временного комитета.

Искра, которую раздули

Соберём первую половину истории воедино — и сведём счёты с задачкой из начала.

Империю в сто семьдесят миллионов действительно свалил бунт масштаба одного города — но не потому, что бунт был силён, а потому, что его назначили непреодолимой стихией все, кому это было выгодно. Улица дала повод — настоящий, кровавый, но по имперским меркам ничтожный. Всё остальное сделали инструменты, к улице отношения не имеющие:

• телеграф, по которому страна и Ставка узнавали не о том, что происходит, а о том, что считал нужным сообщить Таврический дворец;

• рельсы, по которым не доехало подавление и не доехал царь;

• генеральский хор, за сутки пропевший монарху «уйди сам»;

• и нотариальная контора Временного комитета, оформившая каждый шаг задним числом и с грубыми ошибками в главных документах.

Роль самого Комитета в этой механике теперь можно назвать точно. Он не был штабом революции — революцию, как мы помним, на 28 февраля никто не готовил. Он был диспетчерской саботажа: сам никого не свергал, ни одного выстрела не сделал — он лишь позаботился о том, чтобы никто не пришёл монархию спасать. Перекрыть пути Иванову. Отфильтровать информацию царю. Дать генералам удобную картинку и удобную формулу («не измена, а спасение России»). Подставить бланк под подпись. Монархию не штурмовали — её заблокировали изнутри: тихо, по-канцелярски, руками её собственных слуг.

И у каждого участника был свой расчёт, сложившийся в тот самый «совпавший интерес»: Родзянко видел себя главой новой России, генералы — войну без царя, кадеты — портфели, послы — союзника без слабого звена. Расчёты, заметим, не сбылись ни у кого из перечисленных — но это уже спойлер ко второй половине.

А вторая половина начинается с цены вопроса. Подобрав власть таким способом, победители получили её ровно в том виде, в каком сами и сконструировали: без силы — потому что штыки, как мы видели в части про Петросовет, с 1 марта принадлежали Совету и только ему; и без мандата — потому что вся законность новой власти упиралась в бумагу Михаила и в обещание Учредительного собрания. Правительство, рождённое саботажем, унаследовало саботаж как единственную работающую технологию своей эпохи — и очень скоро обнаружило, что теперь эта технология работает против него.

Как оно с этим наследством прожило восемь месяцев и почему в октябре история с «не доехавшими эшелонами» повторится уже с Керенским в роли Николая — об этом дальше.

2 марта: власть из инкубатора

Вернёмся в Таврический — и вчитаемся в хронологию, она прелестна. Состав нового правительства объявили в Екатерининском зале днём 2 марта — за несколько часов до того, как Николай подписал отречение, и за сутки до того, как Михаил решил, принимать ли ему корону вообще. То есть правительство появилось на свет раньше, чем возникло чьё-либо право его назначать. Афишу с составом труппы вывесили раньше, чем у театра нашёлся хозяин, способный эту труппу нанять. Впрочем, чему удивляться: ещё в части про Комитет мы отмечали, что кандидатуры были «подысканы» заранее — сыны отечества, голубая кровь, имущественный ценз в действии.

На объявлении состава случился диалог, который стоит всей юридической литературы о Феврале. Из толпы Милюкову крикнули: «Кто вас выбрал?» Милюков ответил: «Нас выбрала русская революция!» Ответ гениальный в своей честности. Потому что и правда — больше некому: Дума распущена и ни одного решения о власти как учреждение не принимала, царь ещё не отрёкся, Собрание не созвано. «Революция» в этой формуле — вежливый псевдоним частного совещания цензовиков, но произнесено красиво, а красиво произнесённое в 1917 году заменяло мандат.

Вот этот список:

• Министр-председатель и МВД — кн. Г. Е. Львов (беспартийный, близок кадетам)

• Иностранные дела — П. Н. Милюков (кадет)

• Военный и морской министр — А. И. Гучков (октябрист)

• Пути сообщения — Н. В. Некрасов (кадет)

• Торговля и промышленность — А. И. Коновалов (прогрессист)

• Финансы — М. И. Терещенко (беспартийный)

• Просвещение — А. А. Мануйлов (кадет)

• Земледелие — А. И. Шингарёв (кадет)

• Юстиция — А. Ф. Керенский (трудовик/эсер)

• Обер-прокурор Синода — В. Н. Львов (центр)

• Государственный контролёр — И. В. Годнев (октябрист)

Что видно из списка невооружённым глазом. Четыре кадета — партия Милюкова взяла контрольный пакет. Сплошь цензовики: князья, промышленники, профессора — большинство портретов мы уже разобрали в части про Комитет, повторяться не будем. Социалист на всю компанию один — Керенский, тот самый человек на трёх стульях, легализовавший своё министерство истерикой на пленуме Совета (сцена — в прошлой части). Гучков — пикантная деталь — вообще не депутат этой Думы: «преемственность от Думы» не выдерживает даже взгляда на список.

А теперь любимая рубрика: кого в списке нет. Родзянко. Человек, который две недели изображал глас нации, бомбардировал Ставку телеграммами «настал последний час» и искренне видел себя главой новой России, — не получил ничего. Власть, добытую его телеграммами, поделили без него: председателю Думы оставили Думу — которой больше не было. Мы обещали в конце первой половины, что расчёты не сбудутся ни у кого из поджигателей. Родзянко в этом списке просто первый — очередь обязательно дойдёт до каждого.

Сам Временный комитет, родив преемника, тихо ушёл в тень: формально он просуществует ещё месяцы, но реальный смысл потеряет сразу. Всё, чем он вошёл в историю, уместилось в одну неделю — и мы эту неделю только что видели целиком.

Из новых лиц разберём двоих — по обычной нашей схеме: кто таков, чем владел, с кем связан.

Князь Георгий Львов. Во главе ещё нерождённой республики поставили Рюриковича — родословная подревнее романовской, ирония номер раз. Не революционер ни в каком смысле: земец, глава Всероссийского земского союза — гигантской общественной машины, которая в войну снабжала армию всем, чем не умело снабжать казённое ведомство. Отсюда и репутация: «вся Россия его знает, вся Россия ему верит». Человек безупречной порядочности, толстовского склада — мягкий, совестливый, принципиально не любивший принуждение. Вчитайтесь ещё раз: правительство без единого штыка возглавил человек, по убеждениям не приемлющий насилия. Ирония номер два, и уже не смешная. Выбор Львова объясняется просто: это была единственная фигура, которая устраивала всех и не пугала никого. Но «не пугать никого» в 1917 году — не достоинство, а, можно сказать, психиатрический диагноз: премьер председательствовал в кабинете, как земский либерал на уездном собрании, — выслушивал всех и ничего не решал. Судьба сложилась соответственно: после Октября — арест, побег, эмиграция; умер в Париже в 1925-м, небогато и тихо — едва ли не единственный человек этой истории, о котором никто не сказал дурного слова. Для политика такого ранга это, увы, тоже характеристика.

Михаил Терещенко. Самая загадочная строчка списка: министр финансов воюющей империи — тридцать один год, сахарозаводчик-мультимиллионер, меценат, издатель Блока. Фигурой первого ряда в большой столичной политике он не был — не депутат, не партийный вождь, — но и человеком из ниоткуда тоже: председатель Киевского военно-промышленного комитета, заместитель председателя Центрального ВПК, свой человек в Земском союзе и Особом совещании по обороне. И всё же на пост министра финансов воюющей державы этого маловато — современники пожимали плечами: откуда вдруг? А мы с вами ответ уже встречали — в части про Петросовет, где поминали ложи «Великого востока народов России». Керенский — Некрасов — Терещенко — Коновалов: та самая четвёрка, чьё членство Старцев прослеживает документально, и вся она целиком — в новом кабинете. Утверждать не будем, со свечкой в ложе не стояли: это не тайное мировое правительство, а сеть знакомств. Но на вопрос «почему финансы воюющей империи достались именно молодому сахарозаводчику, а не тяжеловесу первого ряда» сеть знакомств отвечает лучше любой другой версии — а другой версии, собственно, никто и не предложил. Судьба: арестован в Зимнем в октябре, Петропавловка, освобождение, эмиграция — и вторая, вполне успешная карьера международного финансиста. Умер в Монако в 1956-м. Из всех героев Февраля Терещенко, пожалуй, единственный, кто в итоге остался при своей профессии. Масоны своих в обиду не дают!

Остальные новички — Шингарёв (земский врач, кадетский спец по бюджету), Мануйлов (экс-ректор Московского университета), Годнев — добротная массовка, на сюжет не влияющая.

Наследство, вступившее в силу

Теперь посмотрим, чем новорождённое правительство располагало — помимо бланков и прочей макулатуры.

Формулу двоевластия мы вывели в прошлой части, повторим её одной строкой. У правительства — печати, признание союзников (те признали новую власть в первые же недели, с неприличной для дипломатии поспешностью — будто спешили закрепить уже свершившийся и вполне устраивающий их факт) и ответственность за всё; у Совета — гарнизон, заводы, телеграф и право революционного вето, оформленное как «поддержка постольку-поскольку». Реальная сила с первого дня находилась совсем не там, где висела государственная табличка.

Дальше это наследство начало работать. Приказ № 1 формально касался Петроградского гарнизона — но его логика расползлась по всей армии со скоростью телеграфа: в каждой части — комитет, каждый командир проверялся на революционную благонадёжность, каждый приказ офицера обсуждался солдатами на митинге. Приказ не породил развал из пустоты — фронт и так был измучен, — но он узаконил новую реальность: офицерская вертикаль перестала быть единственным источником власти в войсках. Параллельно исчезла и вторая, силовая опора любого государства: полицию и жандармерию улица снесла ещё в феврале — участки были разгромлены, архивы охранки сгорели, городовых арестовали и разогнали, а случалось, и поубивали. Правительство лишь оформило случившееся, упразднив старую полицию и объявив народную милицию — рыхлую смесь дружин, комитетов и вчерашних активистов, которая заставлять себя слушаться ещё не умела. Старый порядок уже снесли, новый ещё толком не сформировали — в результате по всей стране происходила форменная швондеровщина, как показано во многих фильмах про революции уже в наше время. Совершенно правильно, кстати, показано, только прямо не сказано, что никакого отношения к творящемуся на улицах славного города Питера беспределу тогдашние большевики не имели и иметь не будут, а этот самый беспредел им достанется в наследство и наводить порядок придётся в нём долгие годы гражданской войны.

Вернёмся к нашим баранам. Подчеркнём то, что обычно проскакивает мимо: правительство приняло это наследство добровольно и с полным пониманием. Все его участники видели, как в феврале сработали рельсы и телеграммы, — они сами их и дёргали. Они знали, что штыков у них нет, — они сами согласились на условия Совета в ночь на 2 марта. Власть без силы была не несчастным случаем, а условием сделки, на которую они пошли, — потому что очень хотелось в министры.

Три кризиса, или как уронить власть за восемь месяцев

Дальше можно было бы рассказывать восемь месяцев по дням, но история милосердно разложила агонию на три акта. Схема каждого одинакова: правительство упирается в вопрос, который нельзя отложить, — откладывает — теряет кусок власти и кусок доверия — большевики подбирают и то и другое. Меняется только масштаб потерь.

Кризис № 1 — Апрельский

Первый же серьёзный экзамен правительство завалило ровно там, где двоевластие было натянуто туже всего, — на вопросе о войне.

• Две внешние политики в одном кабинете. Петросовет требовал мира «без аннексий и контрибуций». Формула была пьесой в двух действиях, причём шли они одновременно. Действие первое: объявляем во всеуслышание, что чужого не хотим, — немецкий и австрийский рабочий потребуют того же от своих правительств, и мир придёт быстрее. Действие второе: пока он не заключён, Россия обороняется, и солдат воюет уже не за Босфор с Дарданеллами, а за завоевания революции, за собственную, месяц как добытую свободу. Революционное оборончество — так это и назвали, и назвали честно. Солдату в окопе оно давало то, чего не дал за два с половиной года ни один царский манифест: внятный ответ на вопрос, за что он тут сидит. Не «за веру, царя и отечество» вообще, а за конкретное своё. А вот правительству эта формула была вилкой в глаз: спорить с ней публично невозможно — популярна до неприличия, а согласиться означает вслух отказаться от проливов, ради которых, собственно, и воевали.

• Декларация 27 марта. Под давлением Совета правительство выпустило заявление о целях войны — и вот в него стоит вчитаться, потому что всё дальнейшее вырастет именно отсюда. Текст неделю выторговывали с Контактной комиссией Совета, и следы торга видны невооружённым глазом: рядом, буквально через запятую, стоят отказ от «насильственного захвата чужих территорий» — и обязательство в полном объёме соблюдать соглашения, принятые в отношении союзников. Это не компромисс, при котором каждый чем-то поступился. Это две несовместимые внешние политики, отпечатанные в одной программке: Совет прочитал свою страницу, союзники — свою, и все разошлись довольные. Казалось бы, консенсус.

• Нота Милюкова (18 апреля). К декларации, отправляя её союзникам, приложили сопроводительную ноту. Смысл: не принимайте революционные лозунги всерьёз, Россия воюет до решительной победы и все обязательства выполнит. И тут — главное, что обычно проскакивает мимо. Это подают как самоуправство министра-англомана, за страсть к проливам прозванного «Милюковым-Дарданелльским»: дескать, один человек взял и переписал политику страны. Никакого самоуправства не было. Ноту согласовал весь кабинет — включая Керенского, который потом старательно это отрицал. И декларацию Милюков не нарушил: он всего лишь предъявил её вторую половину, ту самую, про обязательства. Формально он не соврал ни единым словом. Ружьё, повешенное на стену 27 марта, выстрелило точно по Чехову — в начале следующего действия, при первом же контакте с внешним миром.

• Взрыв. Нота попала в печать 20 апреля — и Петроград впервые после Февраля вышел на улицу с оружием. «Долой Милюкова!», навстречу — манифестации в поддержку правительства, стрельба на Невском, первые с февраля убитые в столице. Командующий Петроградским военным округом генерал Корнилов — запомним фамилию, она ещё выстрелит — распорядился вывести на Дворцовую войска и батареи Михайловского артиллерийского училища. Приказ отменили дважды, сверху и снизу: Исполком Совета объявил недействительными любые распоряжения командующего округом без своей санкции, а юнкера с солдатами и без Исполкома никуда не пошли. Через два дня Корнилов подал рапорт с просьбой вернуть его на фронт. Узнаёте жанр? Второй раз за два месяца выезд пожарной команды отменяют бумагой: в феврале это проделали с экспедицией Иванова думцы, теперь с Корниловым — Совет. Пушки в городе подчиняются не тем, у кого печать, — урок повторили для тех, кто не понял с первого раза.

• Итог: первая коалиция (5 мая). Кабинет теряет двух сильнейших игроков — и по-разному. Гучков 29 апреля уходит сам, хлопнув дверью: военный министр публично расписывается, что управлять разлагающейся армией в этих условиях не может, и снимает с себя ответственность. Милюкова 2 мая выдавливают — предлагают пересесть из иностранных дел в просвещение, он отказывается и уходит совсем. Обратите внимание, кто выпал из власти первым: те двое, что ездили в Псков за отречением и единственные на Миллионной требовали сохранить монархию как опору. Расчёты не сбылись — пункты второй и третий. Чтобы удержать конструкцию, в кабинет впервые впускают социалистов — сразу шестерых: Керенский получает военное и морское министерство, эсер Чернов — земледелие, меньшевик Церетели — почту и телеграф, дальше Скобелев, Пешехонов, Переверзев.

• И вот тут защёлкивается ловушка. Пока социалисты стояли рядом и поддерживали «постольку-поскольку», ответственность за войну висела на «буржуях». Войдя в кабинет, умеренные социалисты взвалили её на себя: теперь это ИХ война, ИХ нерешённый земельный вопрос, ИХ невыполненные обещания. А война как шла, так и идёт — только теперь за неё впряглись эсеры и меньшевики, вошедшие в правительство.

• Кто в выигрыше. Ровно те, кто в правительство не пошёл и рук не запачкал. Ленин ещё в апреле, едва вернувшись, объявил: никакой поддержки Временному правительству. Над ним посмеивались, как над оторванным от жизни эмигрантом. После апреля смеяться стали заметно реже.

Кризис № 2 — Июльский

Счёт, выписанный продолженной войной, пришёл в июне — и оказался катастрофическим.

• Наступление Керенского. Новый военный министр объезжал фронт с зажигательными речами — за что получил от солдат кличку «главноуговаривающий» — и готовил большое наступление: доказать союзникам, что Россия ещё воюет. 18 июня армия пошла вперёд; краткий начальный успех быстро выдохся, а австро-германский контрудар превратил отход в разгром — и фронт посыпался. Массовое дезертирство, полки митингуют — Приказ № 1 в действии, каждый приказ офицера сперва обсуждается — и расходятся по домам. Декорация боеспособности рухнула прямо на глазах у зала, и за ней обнаружился развал.

• Июльские дни (3–5 июля). Известие о провале легло на всё остальное — и Петроград рванул сам: солдаты-пулемётчики, кронштадтские матросы, рабочие, лозунг «Вся власть Советам!», стрельба, хаос. По сути — генеральная репетиция Октября, только сыгранная без режиссёра, сценария, суфлёров и сильно раньше срока.

• А где большевики? Тонкий момент, важный для всего цикла. Их потом рисовали режиссёрами этих дней — на деле они и сами метались: низовые организации толпу подогревали, верхушка понимала, что выступление преждевременно и обречено, и пыталась его то возглавить, то удержать. Получили худшее из двух миров: и обвинения в организации мятежа, и репутацию тех, кто в решающий момент замялся. Наша сквозная формула — «во главе бунта, но не его авторы» — в июле сработала против них самих.

• Расплата. Правительство ввело верные части, толпа схлынула — и следом пошёл заранее заготовленный козырь: в печать вбросили «доказательства», что Ленин — немецкий шпион, а восстание оплачено германским золотом. На измученного войной солдата подействовало мгновенно. Редакция «Правды» разгромлена, Каменев, Троцкий, Луначарский — за решёткой, Ленин с Зиновьевым — в подполье: шалаш в Разливе, затем Финляндия.

• Запомним эту точку. Июль 1917-го — низшая точка большевиков за весь год: лидеры в бегах или в тюрьме, партия заклеймена как немецкая агентура, лозунг «Вся власть Советам» Ленин временно снимает — потому что Советы, где заправляют эсеры с меньшевиками, только что помогли правительству его же разгромить. Любой уважающий себя аналитик летом 17-го списал бы большевиков со счетов.

• Керенский наверху. Князь Львов уходит — мягкий человек оказался не нужен ни одной из сторон, расчёты не сбылись, пункт четвёртый. Премьером 8 июля становится Керенский: человек, в феврале сидевший на трёх стульях, теперь собрал их все под собой. А вопрос о земле? Министр земледелия Чернов свою же реформу протолкнуть не может — кадеты блокируют, всё откладывается «до Учредительного собрания». Песня знакомая.

Итого к августу: война проиграна, но продолжается; земля обещана, но не дана; большевики разгромлены и почти неопасны. И главным человеком, который вернёт им и оружие, и репутацию, окажется вовсе не Ленин — а генерал, которого мы просили запомнить в апреле.

Кризис № 3 — Корниловщина, или выстрел себе в ногу

Апрель и Июль правительство пережило. Август — не сумело, потому что на этот раз стреляло себе в ногу собственноручно.

• Керенскому нужен «сильный человек». После июльского развала премьер хочет навести порядок: вернуть дисциплину в армии, найти управу на Советы, положить конец митинговщине. И подбирает исполнителя на роль сильной руки. 18 июля Верховным главнокомандующим назначен Лавр Корнилов — боевой, популярный, с репутацией твёрдой руки. Для правых — наконец-то спаситель. Ошибку кастинга Керенский обнаружит через месяц: исполнитель решил, что у него роль Главного Героя.

• Чего хотел Корнилов: смертная казнь на фронте и в тылу, милитаризация железных дорог и заводов, обузданные Советы. На Государственном совещании в Москве его встречают как национального героя. Между премьером и главкомом намечается союз.

• Мутный август. Дальше — история, в которой до сих пор спорят, кто кого обманул. Через посредника (по иронии — тоже Львова, только другого, того самого В. Н. Львова из первого кабинета) Керенский и Корнилов договариваются двинуть на Петроград надёжный конный корпус — официально, чтобы задавить ожидаемое большевистское выступление. Но то ли суфлёр переврал текст, то ли каждый услышал своё, то ли Керенский в последний момент испугался, что генерал заберёт власть себе. Отметим симметрию: в феврале суфлёром при отречении работал Алексеев — и отработал безукоризненно; в августе роль досталась Львову, с обратным результатом сразу для обоих исполнителей. 27 августа премьер объявляет Корнилова мятежником. Тот подчиниться отказывается и двигает войска на столицу уже всерьёз. Был ли это мятеж или спровоцированная подстава — вопрос открытый; для нас важно, что было дальше.

• И тут выясняется, что у Керенского нет армии. Своих штыков у премьера не оказалось — июльская зачистка и общий развал оставили его генералом без войска. Защищать Петроград от собственного главкома некем. И Керенский делает ход, который задним числом выглядит как чистой воды политическое самоубийство: обращается за помощью налево — к Советам и к вчерашним арестантам.

• Он вооружает тех, кого месяцем раньше травил. Рабочим дружинам — Красной гвардии — раздают десятки тысяч винтовок. Большевиков выпускают и реабилитируют; Троцкого — под залог из «Крестов». Те самые «немецкие шпионы» из июля к сентябрю выходят на свет спасителями революции: с оружием, с легальностью, с отмытой репутацией.

• Как кончился «мятеж». Почти без единого выстрела: железнодорожники загоняют эшелоны Корнилова в тупики, агитаторы разлагают его части прямо в вагонах — и грозный корпус тает, не дойдя до столицы. Почерк узнаёте? Февральский приём, один в один: ровно так не доехал до Петрограда генерал Иванов. Рельсы и слова вместо пуль — фирменная технология этой революции; сменился только хозяин диспетчерской. Генерал Крымов, командовавший походом, застрелился; Корнилов арестован.

• Кто вышел из августа победителем. Кто угодно, только не Керенский. Правые теперь видят в нём предателя последней надежды на порядок, левые — несостоявшегося подельника генерала-диктатора. Он остаётся в пустоте, ненавидимый всеми. А большевики за считанные недели проходят путь от июльского дна до большинства в Петроградском и Московском Советах; Троцкий возглавляет Петросовет. Ленин достаёт из-под сукна лозунг «Вся власть Советам» — потому что теперь Советы означают их власть. Винтовку, из которой большевики в октябре застрелят Временное правительство, зарядил и подал им сам Керенский.

И последняя симметрия — самая убийственная, ради неё мы и раскрыли первую половину статьи так подробно. В ночь на 25 октября Керенский окажется в положении, до смешного знакомом читателю этого цикла: глава государства, которому «не могут подать» ни одного эшелона. Его телеграммы в Ставку и по фронтам будут уходить в пустоту — у Николая в феврале были хотя бы генералы, которые отвечали, пусть и хором «отрекайтесь»; Керенскому не ответил никто. И за войсками он поедет — оцените издёвку географии — в Псков, в штаб Северного фронта: в тот самый город и тот самый штаб, где восемь месяцев назад дожимали Николая. Те же декорации, та же сцена, почти тот же текст — сменился только исполнитель главной роли. Наскребёт семьсот казаков Краснова — против гарнизона, который сам же вооружил в августе. Бумеранг, запущенный в феврале телеграммами Родзянко и стрелками Бубликова, вернулся точно в руки последнего председателя Временного правительства. Технология «не приехать, не ответить, не защитить» оказалась единственным, что новая власть по-настоящему освоила, — и последним, что она увидела.

Бомба замедленного действия

Кризисы кризисами, но подорвалось Временное правительство не на них. Кризисы только расшатывали конструкцию — взрывчатка была заложена в сам принцип, на котором она держалась. Мы видели место и время закладки своими глазами: Миллионная, 12, утро 3 марта.

• «Решит Учредительное собрание» — универсальная отговорка на любой трудный вопрос. Форма правления? Решит Собрание. Земля? Собрание. Мир? Оно же. Само слово «Временное» и означало: мы никто, мы мостик до Собрания. Проблема в том, что мостик так и не достроили, а решать надо было каждый день.

• Заряд первый — мир. Войну протащили через все восемь месяцев и не закончили и, такое впечатление осталось у солдат, не собирались. Армия к осени не воевала, а разбегалась, и каждый лишний день войны работал на тех, кто обещал мир немедленно и без условий.

• Заряд второй — земля. Восемь из десяти подданных бывшей империи — крестьяне, и у них ровно одно требование. Но реформу похоронили в согласованиях — правильно, «до Учредительного собрания». Крестьяне ждать перестали и начали делить землю сами, явочным порядком. Большевикам осталось не мешать и пообещать вслух то, что уже происходило по факту.

• Детонатор — само Учредительное собрание. Тут ирония на иронии. Орган, которым восемь месяцев затыкали каждую дыру, правительство упорно не желало созывать: выборы откладывали и в итоге назначили на ноябрь — когда самого правительства уже не будет. Но заложить мину оно успело: избирательную машину настроили ещё летом, по старым партийным спискам — до того, как Октябрь расколол эсеров на правых и левых. Будущий парламент заранее собрали под расклад сил, которого к его открытию уже не существовало.

Дальше в цикле мы назовём это «бомбой, заложенной Временным правительством», — и теперь видно, что правительство её не просто заложило. Оно восемь месяцев вручную наматывало фитиль: каждая отсрочка, каждое «решит Собрание», каждый нерешённый вопрос — ещё один виток. 25 октября Временное правительство пало почти без сопротивления — защищать его было уже некому и незачем. А как именно рванула заложенная им бомба — об этом заключительная часть цикла, «Конец парламентаризма».

Выводы

Если советский учебник учил, что Временное правительство свергли злые большевики, то честнее сказать иначе: большевики его не сваливали. Оно осело само — а они просто оказались рядом, когда оно окончательно упало. Причём этот фокус в нашей истории уже второй: в феврале точно так же рухнула монархия, которую тоже никто не штурмовал.

В этом, собственно, главная ирония всей статьи. Империю в феврале свалил не бунт — бунт был ничтожен по её масштабам. Её свалил отказ собственных элит бунт тушить: генералы, думцы и союзники в три дня сложили совпавшие интересы в общее «пусть падает», а Временный комитет отработал диспетчером — перекрыл рельсы подавлению восстания, отфильтровал информацию царю, организовал генеральский хор и нотариально оформил результат. Революция как логистическая операция: ни одного выстрела со стороны победителей — только телеграммы, графики движения и бланки. Наверху, на сцене, в эти дни шла историческая драма — с хором, монологами и отречением в финале. Работало при этом машинное отделение под сценой, и страна разглядела его сильно позже, чем сыграли последний акт.

Но взявшие власть таким способом получили её ровно в том виде, в каком сконструировали сами: без силы — штыки с 1 марта принадлежали Совету; и без мандата — вся законность упиралась в юридически ничтожное отречение, в бумагу Михаила о «воле народа» и в вечное «до Учредительного собрания». «Временное» оказалось самым честным словом всей истории: правительство с первого дня определило себя как сторожа при пустом троне — и просторожило восемь месяцев, ни разу не решившись ни на один из вопросов, ради которых люди выходили на улицы: ни мира, ни земли, ни своевременного созыва того самого Собрания.

Дальше всё довершили три кризиса. Апрель показал, что вопрос о войне правительство решить не может, — и втянул в кабинет умеренных социалистов, повесив на них ответственность за чужой провал. Июль обнулил остатки доверия и, казалось, добил большевиков. Август руками Керенского вернул большевикам оружие, легальность и ореол спасителей революции. А в октябре сработала последняя ирония: технология Февраля — не приехать, не ответить, не защитить — была применена к её собственным изобретателям. Керенский кончил как Николай: в поисках эшелонов, которых нет, в том же Пскове, с той же пустотой в ответ на телеграммы. Только Николаю на само падение хватило пяти дней, Керенскому — суток. Разница не в агонии, а в разбеге: у Николая на то, чтобы к ней прийти, было двенадцать лет и империя в сто семьдесят миллионов, у Керенского — восемь месяцев и разваливающийся огрызок. Оба распорядились своим сроком одинаково.

И расчёты, с которых всё началось, не сбылись ни у кого. Родзянко не получил ничего. Милюков и Гучков вылетели первыми. Львов ушёл, никем не удерживаемый. Генералы вместо «войны без царя» получили армию без дисциплины, а потом Быховскую тюрьму и Гражданскую. Союзники вместо надёжного партнёра — Брестский мир. Единственными бенефициарами Февраля оказались те, кто в феврале не сделал ничего, — и это не комплимент большевикам, а приговор всем остальным.

Отсюда и вывод, который сшивает весь цикл. Большевики не разрушали ни монархию, ни «молодую российскую демократию» — так же, как в заключительной части мы увидим, что они не разгоняли мирный парламент светлого будущего. Они подобрали власть, которая к октябрю лежала на земле: без армии, без полиции, без денег, без доверия и без решённых вопросов. «Подобрали» — не значит «нашли на пустом месте»: к октябрю за ними уже стояли большинство в Петросовете, Военно-революционный комитет, гарнизон и балтийские матросы — ту опору они себе за осень выстроили, и как именно, мы разберём в заключительной части. Но выстраивали её не в вакууме, а на месте, которое конкуренты сами и освободили. И, в отличие от предшественников, взяв власть, большевики не побрезговали применить силу, чтобы её удержать. А заложенная «временными» напоследок бомба — та самая, из-за которой в январе 1918-го разгонят Учредительное собрание, — была не большевистской диверсией, а прощальным подарком уходящей эпохи безответственности. Но это, как мы помним, уже совсем другая часть.

Реакция Церкви на отречение Николая II

В 2000 году Московский патриархат РПЦ после многолетней работы комиссии по канонизации Архиерейский собора признал Николая II и его семью, бессудно расстрелянную в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, святыми в лике страстотерпцев.

Ранее, в 1981 Русская православная церковь заграницей причислила семью к мученикам. У неё был свой взгляд на обстоятельства гибели и свой богословский акцент. Разница между мучениками и страстотерпцами: мученики — это святые, пострадавшие за исповедание веры и отказавшиеся отречься от Христа, а страстотерпцы — те, кто смиренно и без злобы принял страдания и смерть, не будучи принуждаем к отречению от Бога.

О половцах и печенегах(с) или немного предыстории

В Российской империи РПЦ была не самостоятельной церковью с собственным верховным управлением, а частью государственного механизма.

В 1700 церковь на Руси всё еще отделена от государства. Умирает патриарх Адриан. Пётр I откладывает избрание нового. Он видит скопившиеся проблемы — а когда их не было? Но давайте вкратце пробежимся по ним:

А. Патриархия — фактически являлась вторым центром власти в государстве. Они действовали без оглядки на царя и даже пытались пререкаться с Петром по вопросу реформ или его личной жизни. Даже не знаю, что сильнее расстраивало того — отказ постричь в монахини его первую жену Евдокию Лопухину, или вопрос с бритьём бороды?! Ну а местоблюститель Яворский вообще поддержал нелюбимого царевича Алексея, назвав того "единой надеждой" России — это уже чистая политика!

Ниже изображение "Петр I и патриарх Адриан. Иллюстрация из книги Михаила Вострышева «Москва и Россия в эпоху Петра I»"

Б. Церковь была экономическим субъектом огромных размеров. Земля, крестьяне, привилегии, собственное производство и другие экономические структуры. И всё это слабо или вообще никак контролировалось государством и не приносило ожидаемых налогов. Ещё до реформы 1721 года Пётр начал предпринимать определенные шаги по исправлению ситуации — в 1701 году был восстановлен Монастырский приказ, в ведение которого перешли патриаршие и монастырские земли и хозяйства.

В. Падение нравов и проблемы с образованием внутри церковной иерархии были видны царю невооруженным взглядом. Личные и финансовые заботы отвлекали церковных пастырей от окормления паствы на более мирские дела. Низкий уровень образования, мракобесие, узкий кругозор — в понятии просвещенного царя — зачастую делали церковных иерархов противниками проводимых государством и Петром реформ и преобразований. Царь хотел, чтобы церковь стала инструментом государственной политики — помогала внедрять образование, культуру, выполнять просветительские и миссионерские задачи, но при этом находилась в полном распоряжении государства.

Г. А ведь можно по другому! Получивший образование и изрядно расширивший свой опыт и кругозор в Европах, Пётр прекрасно знал, что церковь может и должна быть подчинена государственной необходимости, что она так же должна способствовать решению, а не углублению социальных проблем и росту общественного благосостояния и помогать сплочению общества перед лицом растущих вызовов и внешних угроз. Он поручил составить документ "Духовный регламент" (автор — Феофан Прокопович) где коллегиальное управление обосновывалось и практическими доводами: соборное решение считается более объективным, в коллегии меньше места пристрастиям и злоупотреблениям, а народ, видя, что орган учреждён монаршим указом, будет спокойнее и не станет видеть в духовном руководстве опору для бунтов. По сути, Пётр выстраивал модель, близкую к протестантской (цезаропапизм), где светская власть доминирует над церковной.

Год 1917, обиды Синода

В 1721 году Пётр I провел реформы церкви, ознаменовавшие слияние церкви с государством. Что это означало на практике:

1. Вместо патриарха — бюрократический Синод. С 1721 года патриаршество было заменено Святейшим правительствующим синодом. Формально это был высший орган церковного управления, но его члены назначались императором, а важные решения зависели от верховной власти. То есть церковь лишилась собственного предстоятеля и соборной полноты управления.

2. Над Синодом стоял светский чиновник — обер-прокурор. Обер-прокурор был представителем императора при Синоде. Первоначально он задумывался как “око государя” и надзорный чиновник по церковным делам; в XVIII–XIX веках его влияние усиливалось. Для иерархии это выглядело унизительно: епископами фактически надзирал мирской бюрократ.

3. Церковь несла ответственность, но не имела полной свободы. От неё требовали поддерживать государственную идеологию, воспитывать лояльность, вести метрические книги, участвовать в системе образования, цензуры и общественного контроля. Но при этом кадровые, финансовые и административные решения сильно зависели от государства.

4. Церковь была “ведомством православного исповедания”. В глазах многих церковных людей это превращало духовную власть в министерскую структуру. Священник и архиерей оказывались не только пастырями, но и винтиками имперской администрации.

5. Соборность была фактически заморожена. Поместный собор не созывался веками. Поэтому накопилась претензия: важнейшие вопросы церковной жизни решались сверху — императором, чиновниками, Синодом, но не всей церковью через собор.

В 1917 году Синод увидел ШАНС — сбросить петровскую модель церковного управления. Очень шустро собрали Всероссийский Поместный собор.

Уже 5 (18) ноября жеребьёвкой избрали патриархом митрополита Тихона, а 21 ноября (4 декабря) состоялась его интронизация — и всё это происходило на фоне революционных потрясений и последующего конфликта Церкви с новой советской властью.

Довольно обидны ваши слова! (с) Шариков

Вот несколько характерных цитат.

1. «Свершилась воля Божия»

Из послания Синода от 9 марта 1917 года: «Свершилась воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни. Да благословит Господь нашу великую Родину счастьем и славой на ее новом пути».

2. “Доверьтесь Временному Правительству”

Признание Временного правительства церковью: «…оставьте в это великое историческое время всякие распри и несогласия, объединитесь в братской любви на благо России, доверьтесь Временному Правительству…»

3. Молитва о Временном правительстве

Религиозная легитимация новой власти через молитвенное благословение её “трудов и начинаний”: «Святейший Синод усердно молит Всемогущего Господа, да благословит Он труды и начинания Временного Российского Правительства…»

4. Замена поминовения царской семьи

Определение Синода от 7–8 марта 1917 года. Политически это один из самых сильных жестов: царский дом убрали из богослужебного поминовения и заменили Временным правительством. «…во всех случаях за богослужениями вместо поминовения царствовавшего дома возносить моление “о Богохранимой Державе Российской и Благоверном Временном Правительстве ея”».

5. Читать послание вместе с актами отречения

Определение Синода №1280 от 9 марта 1917 года: «…с поручением сделать распоряжение о прочтении его в церквах одновременно с актами об отречении бывшего Императора Николая II за себя и за Сына…»

Обратим внимание на формулу “бывшего Императора” — она показывает, что Синод уже говорит о Николае II как о власти, ушедшей в прошлое.

Выводы

Синод не произнёс “царя предали” или “монархия погибла”. Посыл принципиально иной: Божия воля, новая государственная жизнь, доверие Временному правительству, прекращение поминовения царствующего дома. Именно поэтому монархисты потом воспринимали эту реакцию как очень резкий разворот.

Так же понятна и реакция новой, Советской власти на всё это безобразие. Большевики действовали и мыслили совершенно в контексте Петра I — им это возвращение в дикое средневековье было совершенно ни к чему.

В прошлом году на июньские праздники решили съездить в Пушкинские горы. И так вышло, что была пересадка в Пскове с поезда на автобус. Чуть более четырёх часов. Грех не воспользоваться временем для знакомства с древним городом. Куда идти и что смотреть представляли только в общих чертах. Но очень хотелось успеть и объять необъятное. Посмотрите,, что из этого вышло.

Маргарет Вудро Вильсон (Margaret Woodrow Wilson, 16 апреля 1886 — 12 февраля 1944) — старшая дочь 28‑го президента США Вудро Вильсона. Её жизнь — яркий пример духовного поиска американской интеллектуалки начала XX века, которая оставила привилегированную жизнь ради индийской духовной традиции.

Родилась в Джорджии в семье Вудро Вильсона и Эллен Аксоны Вильсон, была старшей из трёх дочерей (сестры — Джесси и Элинор). Получила хорошее образование, изучала музыку (сопрано) в Peabody Institute и выступала с концертами, в том числе в поддержку Красного Креста во время Первой мировой войны.

В 1914 году, после смерти матери, Маргарет почти 18 месяцев исполняла обязанности Первой леди США — до повторной женитьбы отца на Эдит Боллинг Голт в 1915 году. Это сделало её заметной фигурой в вашингтонском обществе.

После ухода отца из политики (1921) Маргарет жила в Нью‑Йорке (Гринвич‑Виллидж). Она работала в рекламе, занималась суфражизмом, пела и вела относительно богемный образ жизни.

К концу 1920‑х у неё возник глубокий духовный кризис. К 1929 году она писала, что жаждет только «реализации Бога» и мало интересуется мирским.

В начале 1930‑х Маргарет начала изучать индийскую философию и веданту. Она посещала занятия Свами Никхилананды в Ramakrishna‑Vivekananda Center в Нью‑Йорке и познакомилась с традицией Рамакришны.

Поворотным моментом стал 1932 год: в Нью‑Йоркской публичной библиотеке Маргарет открыла для себя книгу Essays on the Gita Ауробиндо. Книга настолько её захватила, что она читала её ежедневно до закрытия библиотеки. Маргарет начала переписку с Ауробиндо, и постепенно её тяга к «интегральной йоге» (трансформации жизни, а не только отречению) стала сильнее.

Никхилананда помогал ей разбираться в текстах Ауробиндо на ранних этапах, а позже Маргарет участвовала в редакторской работе над английским переводом Sri Sri Ramakrishna Kathamrita — знаменитым The Gospel of Sri Ramakrishna (опубликован в 1942 году). В этом проекте также участвовали:

известный мифолог и востоковед Джозеф Кэмпбелл;

поэт Джон Моффитт (переводил гимны).

Маргарет шлифовала литературный стиль перевода, превращая буквальный текст в «плавный американский английский».

В 1936–1938 годах Маргарет просила разрешения приехать в ашрам Ауробиндо в Пондичерри (Индия), но сначала получала отказы — из‑за проблем со здоровьем и рекомендаций подготовиться.

В сентябре 1938 года (в 52 года) она всё‑таки уехала в Индию. По прибытии почувствовала себя «дома» и вскоре получила духовное имя Ништха (Nishtha — «однонаправленная преданность и вера в Божественное»).

В ашраме Маргарет: вела относительно независимый образ жизни: жила в доме в городе, ежедневно приходила для медитации; оставалась вегетарианкой, продолжала носить американскую одежду и читать западную прессу; практиковала йогу, помогала в ашраме — в том числе печатала тексты для Ауробиндо и мыла тарелки после еды (ученики не позволяли это делать слугам); продолжала редактировать The Gospel of Sri Ramakrishna для Свами Никхилананды по почте.

1942 год (март) — Когда Маргарет тяжело заболела, Свами Никхилананда напрямую обратился к Ауробиндо с просьбой убедить её вернуться в США для лечения. Это было личное письмо-просьба. Маргарет ответила через консульство, отказавшись уезжать.

Она отвергала просьбы семьи, друзей и даже правительства США вернуться (особенно во время войны), объясняя: «Доктора в Америке могут вылечить тело, но кто позаботится о моей душе?»

В интервью The New York Times (1943) Маргарет отмечала, что йога Ауробиндо не требует радикального разрыва с прежней жизнью.

Маргарет умерла 12 февраля 1944 года от уремии в Пондичерри в возрасте 57 лет. Похоронена на кладбище ашрама под двумя именами: Nishtha и Margaret Woodrow Wilson.

Ауробиндо и Мать высоко ценили её преданность. Маргарет использовала своё имя и связи, чтобы продвигать книги Ауробиндо в американских университетах.

Её путь отражает духовные искания эпохи: от христианского фона и американского прагматизма через Миссию Рамакришны к интегральной йоге Ауробиндо.

Её редакторская работа над The Gospel of Sri Ramakrishna и преданность ашраму сделали её важным мостом между Востоком и Западом в середине XX века. Сегодня её история напоминает, что настоящий духовный поиск часто требует смелости оставить комфорт ради внутреннего зова.