.... не можем третьи сутки собрать на корм кошкам... не хватает на мешок еще́ 3100р ... какой-то .... происходит...

ждут маленькие...

любая ваша возможность это их шанс получить свою горстку сухого корма, чтобы выжить в этом дне...

разве они виноваты, что оказались, что попали в эту петлю времени не с теми...

а те, кто их подобрал с улицы не может сегодня их прокормить ... корм подорожал в разы, мы и до этого еле-еле собирали... а сейчас... эконом сегодня стоит как премиум... я не говорю уже об обработках от паразитов...

Спасибо огромное кто слышит, кто понимает...🫂

Все переводы являются добровольными пожертвованиями физических лиц на покупку корма/лечение бездомных кошек и осуществляются на безвозмездной основе

ЭПИЛОГ

Судья замолчал, сжимая ладонями пустой бокал. Глаза его были закрыты. По лицу бежали тени тех давних событий.

Ни один из слушателей не решался нарушить тишины. В окно барабанили капли, непогода совсем разгулялась. Очаг почти погас, но Ила незаметно удержала Фаера, хотевшего было подкинуть поленьев.

Судья Мартен тяжело вздохнул.

— Но, — тихо начал Людвиг, — что было потом, дядя?

— Потом?

— Да. Что стало со всеми людьми?

Судья провел ладонью по лицу, отгоняя морок.

— Через несколько мгновений они начали подниматься на ноги. И, что поразительнее всего, совершенно ничего не помнили о случившемся. Даже пастор Дюваль. Они с Бишаном подбежали к монсиру и стали его поднимать. Но у старика словно ноги отнялись.

А я стоял и смотрел на серебряную птичку в своей руке. Кто-то окликал меня, но я просто стоял и смотрел.

Как-то вышло, что история повернулась другим боком. И пастор и мажордом заявили, что Олен сошел с ума и напал на монсира. Крестьяне забрали тело великана, конечно. К тому времени, как все закончилось, он истек кровью. И ни один из них не помнил ни... Нотиэли, — голос его дрогнул, — ни тех, кто пришел за ней. Может быть, только сам Д'Эпиньи, но он не мог говорить.

Фаер взглянул на бутылку, покрутил по стенкам напиток в бокале.

— Удивительно, что все забыли, — тихо проговорил он и разлил по бокалам остатки янтарного вина.

— Вот видите, — пожал плечами судья. — Вы мне не верите. И сам я не раз за все эти годы сомневался в себе. Но сумасшедший ли я, если помню то, что помню? Да, иногда я пытался убедить себя, что все это могло быть галлюцинацией после удара. Или после айсвайна. Вы же знаете, как странно он на меня действует. Но...

Его длинные сильные пальцы распустили узел шейного платка, и он достал длинную цепочку с украшением. Отблеск гаснущего пламени сверкнул на боку маленькой серебряной птички. А в глазах молчаливой Илы они отразились синими искрами в самой глубине. Она подалась вперед.

— Я верю. Расскажите, что случилось с Д'Эпиньи?

Судья горько усмехнулся.

— Вы можете понять мое потрясение. Я словно был там со всеми и помогал, но словно бы и не был. Мы вернулись на виноградник и с величайшей осторожностью усадили монсира в бричку.

Кажется, я видел заспанное бледное лицо Элозы, когда они с Женевьевой хлопотали, устраивая совершенно разбитого хозяина в постели. Она смотрела на меня с немым обвинением. Но мне было не до чужой укоризны.

Я ушёл к себе и запер дверь. Кто-то стучал ко мне потом, Элоиза или пастор, но я не открыл. Стоя у окна, взглядом я безнадежно искал во тьме светлый образ нежной лесной девы, которую погубили мои горячность и опрометчивость. И даже ледяное дыхание гор не спасало от жгущего меня бессилия.

Д'Эпиньи скончался за час до рассвета. Старый рыцарь не выдержал удара судьбы. Вот так я остался единственным, кто помнит всю историю несчастной Нотиэли.

Судья напрасно истолковал замечание Фаера как неверие. Ила видела сожаление, мелькнувшее на его лице, когда Мартен показал птичку. И это было отнюдь не сочувствие, от того, что пожилой человек сошёл с ума.

— И что же вы сделали? — спросила она, не спуская с судьи внимательного изучающего взгляда.

— Я? Проявил малодушие. Кое-как приведя в порядок свои пояснения и записи, я отдал их Дювалю, чтобы он в ближайшее время отправил их Шантиньяку. А сам сел на лошадку и помчался прочь, стремясь покинуть места, где за каждым деревом, за каждой лозой мне мерещился белый призрак моей скорой любви и не менее скорого горя.

— Но... — Фаер помедлил, формулируя вопрос. — Это же прошло? Вы же как-то объяснили нотиару, что случилось, вернувшись?

— Вернувшись? — на лице судьи появилось недоумение. — Но я не вернулся в Руа-де-Дивэйн. Спустя некоторое время, вновь обосновавшись в Жироне, я написал письмо с извинениями моему бывшему патрону, просил передать мое глубочайшее раскаяние Сесилии. Шантиньяк ответил довольно сухо, что всё понимает и потрясение от событий в лесу не могли не сказаться на моем душевном спокойствии. Но, как вы можете предположить, судари, меж строк читалось завуалированное презрение к "слабому дворянчику". И я порадовался факту, что любезный нотиар более не считает свою дочь достойной для меня партией.

Поверьте, я не был более тридцати лет в Шарли и окрестностях. Но отчего-то думал, что вспомню дорогу.

Ила немного поболтала вино в бокале.

— Вы хотите купить там виноградник? — спросила она внезапно.

— Откуда... Дядя, я не говорил, — Людвиг перевёл взгляд с Илы на Мартена.

— Скажем так, я умею слушать и делать выводы, — улыбнулась Ила.

— Удивительно точные выводы, — в тоне судьи скользнули уважительные нотки. — Да, это правда. Я планирую написать прошение об отставке и удалиться от дел.

Ила неопределенно покачала головой и зябко повела плечами, словно могла замерзнуть.

— Фаер, огонь почти погас... И... не проверите ли вы с Людвигом еще раз лошадей. Заперта ли дверь в амбаре?

Она чуть подняла бровь и быстро указала глазами на парня.

Фаер давно научился распознавать такие молчаливые просьбы. Значит, Ила не хочет, чтобы паренёк что-то слышал.

— И правда. Такой ветрище, что не мешает проверить засов. И прихватим еще поленьев, в комнатах для постояльцев сегодня холодно.

Он встал, не выказав недовольства, хотя ему тоже было любопытно, что именно хочет рассказать Ила.

— Пойдем, парень. Возьми со стойки пару яблок для животных.

...

Подождав, пока дверь закроется, Ила еще немного выждала и спросила:

— Вы хотите их найти? Позвать, как позвала она?

Судья откинулся на стуле и прищурился.

— Более чем верные выводы, — протянул он тихо. — Я пытался, но игрушка сломалась и не издает ни звука. Следовательно...

— Вы, как человек, умеющий вести расследование, решили проверить всю эту мистику. И добраться до того самого места? В ночь святого Лаврентия.

— Возможно. Я кажусь глупцом? Таким же как был? Тоска снедает меня, как снедала Д'Эпиньи. И для меня все реально. Да, я хочу знать, было ли все на самом деле. И не собираюсь умирать, смирившись, как старый рыцарь. Странные заявления для старика, верно?

Ила пожала плечами.

— Вам не стоит этого делать.

— Почему?

— Во-первых, они не отзовутся. Подарок был для Нотиэли и только для неё. Он выполнил своё предназначение. Во-вторых, на зов могут прийти другие... э... существа.

— Что вы об этом знаете? — судья снова выпрямился, глядя на Илу, словно на допрашиваемого в зале суда.

Но леди-призрак осталась спокойна.

— Ах, мастер Ренар... Я знаю достаточно, чтобы желать вам добра. Я вам верю. У всех кроме вас они просто изменили воспоминания. Они это умеют. Я удивлена, что Филамель не сделала этого раньше, когда ушла из шато. Наверное, это из-за того, что ее дочь оставалась с отцом.

Лицо судьи постепенно сменило суровое выражение на удивленное, а затем и на недоверчивое.

— Вы... что? Что вы знаете? Умоляю!

Ила вздохнула.

— Это Эльтенвальд. Иногда здесь происходят странные вещи, которые я не вправе объяснять людям. Ваши лесные пришельцы не принадлежат этому миру, они... пришли с другой стороны. Я не знаю, как объяснить, чтобы вы поверили, как я верю вам. Тропы в лесу путаются и выводят не туда. Но они и... я и... еще кое-кто, умеем по ним ходить. Но это неважно.

— А что же важно?

— Важно то, что... Нотиэли не изменилась ни на каплю. Она только наполовину альв, но... Альвов сложно убить.

— Альв? То есть, это те люди с рогами? Альвы? — судья взволновался, но держал себя в руках.

— В венцах с рогами. И это не люди. А уж милосердие, это нечто, что среди них не совсем принято.

— Но Нотиэли?! Как? Жива... Я... я видел, как она бездыханно лежит и... И... все эти годы...

Голос судьи сорвался на сип. Ила укорила себя, что милосердие точно так же не входит в список ее добродетелей.

— Мастер... Ренар...

— Вы ее видели?

— Достаточно того, что я знаю, — еще раз сказала Ила.

— Вы отведете меня? Что мне нужно сделать? Ох... — судья прикрыл глаза ладонью. — Я веду себя как мальчишка. Простите меня.

Ила молчала, давая ему прийти в себя и собраться с мыслями.

— Не уверена, что вам стоит... Я не смогу привести вас обратно.

Судья протер лицо и взглянул на Илу горько, но уже спокойно.

— Она не изменилась?

— Простите...

Мартен встал и прошел до очага, остановился, глядя в огонь. Он очень старался держать плечи расправленными. И Ила почти увидела того высокого молодого дворянина, каким он был в свои двадцать пять.

— Вы правы, любезная хозяйка. Я стар. Что я скажу ей, если она всё то же лучезарное дитя? Сможет ли она полюбить меня?

Ила допила свой айсвайн, немного растянув ощущение терпкой сладости.

— Вы теперь понимаете, зачем дорога привела вас сюда, в место, которое можно найти только случайно?

Казалось, он не слышит.

— Вы можете передать ей...

— Ренар...

— Да. Да, не стоит. Верно. Но... жива... Боги мои. Жива... Где-то...

Проклиная свои обязанности приносить людям горькое утешение, Ила подошла к судье и положила ему руку на плечо.

— Купите виноградник, Ренар. И это я вам должна. Больше, чем две бутылки айсвайна.

Она собрала бокалы со стола и понесла их за стойку, оставив мужчину в его невеселых думах.

...

Двери снова распахнулись, впуская сырой холод ночи. Фаер почти ввалился с охапкой дров, за ним появился Людвиг, тряся кудрявой головой и разбрызгивая капли. Парень тоже был не с пустыми руками и, несмотря на дождь, даже выглядел довольным.

— Складывай вон там, — кивнул демон на поленницу.

Фаеру не особенно нравился дождь, учитывая его огненную природу, и сейчас было заметно, почему — от него тонко струился пар, высушивая одежду.

Проходя к поленнице, демон не увидел, скорее почувствовал сгустившееся напряжение. Что же такого судье сказала Ила, что тот мрачен как та самая ненастная ночь?

Он подошёл к стойке и улыбнулся.

— Тепла теперь хватит надолго. Может, ещё по бокалу вина? Конечно, если уже не слишком поздно.

Ила вздохнула, приподняла брови и кивнула в сторону гостя.

— Я бы выпила чая. На сегодня вина достаточно. Мастер Мартен?

— А? Нет. Мы ничего не будем. Что там с погодой?

— Хлещет как из ведра, дядя,— отозвался Людвиг. — И темно, хоть глаз выколи.

— Глаза колоть мы не будем, — пробормотал судья и наконец отвернулся от огня. — Нам всё же придется заночевать, верно?

— Растопишь в комнатах камин, милый? — тихо спросила Ила, чувствуя неминуемый откат после такой порции принятой на себя печали. Зато судья будет спать спокойно, несмотря на то, что ему сейчас так не кажется. — Проводи их и спускайся, хорошо?

— Хорошо, — мягко улыбнулся Фаер и обратился к гостям. — Пройдёмте со мной, судари.

Демон чувствовал, как сердце Илы отзывалось в нём. Значит чай должен быть сегодня не простой.

На растопку камина ушло несколько минут. Фаер запалил бы дрова моментально, но не показывать же вот так сразу свои пугающие особенности. Он спустился и, пока не задавая вопросов, заварил чай. Тишина вдвоём порой намного важнее слов, и сейчас это ощущалось как никогда. Ила снова что-то исправляла в тонких эмоциональных планах, а значит, ей нужна помощь.

Только протянув кружку с горячим напитком, пахнущим цветами, апельсином и уютом, демон тихо проговорил:

— Я чувствую, что упустил что-то важное. Он же не забудет?

Ила потерла руками лицо.

— Я рассказала ему про альвов. Надеюсь, он будет благоразумен и откажется от своего плана искать их в Эльтенвальде. И еще больше надеюсь, что лес, вернее... Гхм... Не решит пошутить и открыть ему тропинки.

— Вот как? — выдохнул демон. — Но зачем ему знать про этих высокомерных... Проклятье, они же просто придурки.

Спустя мгновение Фаер оказался близко к Иле, обнял её.

— Будем надеяться, что для шуток у Него времени не найдется, и тропинки не откроются. Судья хотел виноградник, вот и пусть покупает виноградник.

От такого негодования демону и самому стало смешно, но он лишь снова улыбнулся.

— Прости, я что-то малость вспылил.

Ила тоже тихо засмеялась, отбрасывая напряжение вечера.

— О... Альвы Его любимцы. Хорошо, я не скажу им, что ты нелестно отзывался об их... эээ... образе. Но как бы я объяснила судье, что он не сумасшедший и ему все это не привиделось? Он мне отчего-то понравился... Такое... старинное благородство и прямота. Жаль, что все случилось именно так.

Ила помолчала, перебирая пальцами волосы Фаера.

— Мы просто не можем их понять, вот и всё. Сложная иерархия, сложные церемонии, сложная магия... Филамель могла бы забрать девочку сразу. Но... предпочла эти игры со спрятанным подарком. Как-будто Нотиэли должна была пройти какие-то испытания, чтобы стать достойной их народа! Ах... я начинаю злиться. Это нехорошо. Просто упоминание об этих, как ты сказал, высокомерных придурках, немного раздражает.

— Могла бы не дарить ребёнка человеку сразу, — проворчал Фаер, обнял Илу, подаваясь навстречу её пальцам. — Не злись, моя хорошая. Я знаю, как это бывает, и понимаю твой выбор.

Демон тихо выдохнул.

— В один из моментов рассказа показалось, что Нотиэли осталась жива. Реакция матери была слишком спокойной. Или... — Фаер пристально посмотрел в глаза Илы, понимая, что было сказано, когда они с Людвигом вышли в непогоду. — Это знание не сведёт с ума судью?

— Нет-нет, не нужно вешать на меня еще вину. Я сказала, что не поведу его через Эльтенвальд. Ты же знаешь... Если это сделаю я, дороги обратно не будет. И он уже со мной согласился. В нём еще достаточно сил, чтобы перевести тоску в работу... Но ты прав. Ему повезло, что девочка осталась жива для магии ее родни. В ином случае король бы никого не пощадил той ночью.

Ила снова поморщилась, выскользнула из объятий и заходила по пустому залу.

— Что я могу сделать? Они бросили ребёнка с неконтролируемыми способностями в чужой реальности! Сломали чужие жизни, на которые им наплевать с высоты их "священных" дубов! Потом оказали милость – забрали память! Фаер!

Ила повернулась к наблюдающему за ней демону. Глаза ее потемнели.

— Ты понимаешь, что это девочка была благоразумна?! Она оставалась в одиночестве все годы! Если бы у нее было хоть на каплю меньше ума и благородства, думаю, одной деревней не обошлось бы. Нет... давай постараемся в ближайшее время не встречаться с альвами. Боюсь, что я могу сказать королю несколько резких слов. А ты его знаешь... Все эйсворфы потом "случайно" будут наши.

Фаер не подошёл, а будто перетёк ближе к Иле. Поправил прядь волос, словно та выбилась, но это был лишь жест, чтобы коснуться её щеки.

— Эйсворфов будет жаль. Но да, девочка была не в пример многим их вида, с которым в ближайшее время мы точно не пересечёмся.

Он поманил, кончиками пальцев соскальзывал по щеке, подбородку, оставляя тёплый след, зная, что взгляд в это мгновение сменится.

— Чувствую, ты что-то задумала?

Лицо призрака приобрело обиженное и детское выражение, это было забавно, если вспомнить о том, сколько лет ей самой.

Она прикрыла глаза и выдохнула, успокаиваясь.

— Да. Нет. Не знаю. Вы все хотите от меня новых миров, возможностей, хорошего конца. Но я всего лишь последний проводник... Разве от меня зависит, насколько хорош будет новый мир?

Ила ткнулась лбом в плечо Фаера.

— Ладно. Ладно. Я попробую найти Нотиэли. Но ничего не могу обещать... Если я правильно ориентируюсь, то она какая-то родня королю, поэтому они пришли. Из-за простой интрижки с человеком кого-то из нижнего круга они бы и не почесались. Поэтому всё очень сложно... Это же альвы.

В грудь Фаеру ткнулся палец.

— Учти, — ноздри Илы раздулись, — я делаю это для тебя. Потому что ты тоже всегда хочешь "жили долго и счастливо". Я видела твоё лицо. И не смей сказать ни слова судье. Просто проводи их утром верной дорогой и молчи.

— Ты же знаешь, я – могила. Просто кремень. Ни одного слова, — Фаер принял уморительно-серьезный вид, но горячие руки легли на её спину.

— Фаер...

— Что, моё сердце?

...

В прохладном воздухе, на траве, ветвях, везде ощущалась сырость, оставленная ночной бурей. Однако небо расчистилось и сквозь прорехи в облаках выглядывало утреннее ленивое солнце. И если бы кто-то пригляделся, то среди сверкания капель, увидел, что вдоль кромки леса мчится небольшой огонёк. Завидев трактир, он свернул к нему. 

Часом ранее оттуда демон вывел вчерашних гостей.

Огонёк плюхнулся у порога, немного вырос и... Взъерошил волосы, распахивая дверь, впустил внутрь свежий лесной запах.

— Вот и всё, Ила, — улыбнулся он, запирая дверь на засов изнутри. — Судья с племянником уже почти в Шарли, а у нас...

Демон хитро посмотрел на призрака, что держала в руках кружку с кофе, и подошёл ближе.

— У нас теперь будет "свой" поставщик вина, когда дела у судьи пойдут на лад.

— Ты отдал им обещанный айсвайн? Не хватало ещё, чтобы мы прослыли мошенниками, бесплатно вымогающими секреты у путников? — Ила усмехнулась.

Презрев нормы приличия, она не вышла проводить судью Мартена и Людвига ранним утром.

— Но... Получается, что ты сменял пару бутылок на будущие поставки? Хм, коммерция, — она улыбнулась и отпила кофе. — Тебе сделать?

Фаер улыбнулся во все тридцать два.

— Конечно! К тому же, их ждёт небольшой сюрприз, когда они проверят, сколько бутылок на самом деле.

Демон потянул аромат кофе, прикрыв глаза, и улыбка сменилась, став спокойной.

— Пожалуй, я откажусь, — почти прошептал он, приобняв Илу.

Он чувствовал, что призрак всё равно напряжена после ночной сказки. Хотелось отвлечь её, тем более, когда они остались одни.

— Но я не могу отказаться от другого. Тебе нужно немного развеяться. А я знаю одно местечко с дивным пляжем у разбитой башни...

Ила склонила голову к плечу, глядя на демона скептически и насмешливо, потом перевела взгляд на дверь.

— М, господин соблазнитель... Уже и дверь запер? То есть, моё "нет" ты не рассматриваешь ни в каком случае? И трактир снова будет пустовать?

Демон подался навстречу, почти касаясь кончиком своего носа её, голос стал тише и проникновеннее.

— Ни в каком. Трактир может подождать, а мы пока сходим на пляж. Или на те скалы, где часто бушует море, разбивая волны в мелкую водяную пыль?

— Или и туда, и туда... Правда, я знаю, чем заканчиваются такие походы. Мы встреваем в неприятности. И пока мы в них встреваем, у эйсворфов есть шанс кого-нибудь сожрать.

Ила раздумывала. В конце концов судья не знает, что она затеяла, она никому ничего не обещала, поэтому и ждать никто не станет. А прогулка пойдет на пользу, чтобы тщательнее выбрать слова для общения с альвами.

— Ладно... Соберёмся на пикник?

Отставив чашку, Ила обвила руками шею демона, посмотрела в веселые глаза, потянулась поцеловать.

...

В дверь снаружи грохнул кулак. И еще раз. И третий.

— Соберёмся, — улыбнулся демон.

И лишь едва раздался стук, Фаер мгновенно вспыхнул от такой бесцеремонности. Не буквально, но одно от другого отделяло несколько мгновений. Всё же, он не подал виду, поцеловав Илу. И только потом, будто по старой привычке, сурово спросил у закрытой двери:

— Кто?

— Открывай, Фаер. Это Стрелок.

Ила закатила глаза и развела руками, предоставляя Фаеру спровадить незваного гостя.

— Стрелок? — неопределённо пробурчал демон, глядя на Илу.

Такой момент испортил, доходяга!

— Не открою! Я сегодня вредный, — сказал он громче и уверенно, беззвучно ворча о радости встречи. — Когда тебя эйсворф сожрёт...

— Что тебе нужно, Том? — громко спросила Ила. — Мы закрыты.

— Когда вы здесь, вы не закрыты, — в голосе человека за дверью уверенности поубавилось, а вот усталость дала о себе знать. — Ты будешь держать меня под дверью?

— Я... сейчас совсем не настроена тебя видеть... Стрелок, — немного ядовито ответила Ила.

Но она уже кивнула Фаеру, чтобы тот снял засов.

— Ну, прости. Неприятности устали ждать нас на пляже и пришли сами. Мы просто узнаем, с чем не справился наш мужественный герой-одиночка, и тогда решим, хорошо?

— Хорошо, — вздохнул тихо Фаер, раздумывая, как бы случайно не покалечить "гостя".

Засов загремел, и демон воззрился на Тома, желая его испепелить. Однако голос прозвучал вкрадчиво и мягко:

— Добро пожаловать в "Сказки Эльтенвальда", путник.

Стрелок слишком хорошо знал местные порядки. Они и правда не могут не открыть любому путнику. Однако, по-хорошему, Том и не гость, он один из тех, кому позволено беспрепятственно ходить через лес. И Фаер приготовился моментально отшить в своей манере столь не вовремя появившегося человека.

Том слабо ухмыльнулся, распознав настроение. На глаза из-под шляпы свисали сальные пряди светлых волос, на щеках клочками пробивалась многодневная щетина. Он оперся на дверной косяк и начал заваливаться вперёд, словно перебравший эля бродяга.

Фаер едва успел подхватить оседающее на пол тело.

— Простите, леди. Мне нужна помощь... — едва пробормотал герой до того, как рухнуть  без сознания.

КОНЕЦ

[Но это, безусловно, не точно. Ведь в Эльтенвальде историй много... Мы просто пока отпускаем судью Ренара ле Мартена. Но сказки Илы и Фаера на этом не заканчиваются.

Спасибо, что были с нами и переживали за судьбу персонажей! Будем весьма признательны за обратную связь в комментариях!

И да. Авторы всё еще не одобряют употребление алкоголя по заветам законодательства РФ.]

___________________________________

Предыдущая часть:

Ледяное вино (8)

XIII.

Её светлая, даже светящаяся, фигурка мелькала среди деревьев. Я рвался к ней, видя как содрогается земля под тяжелой пятой Чудища, почему-то ставшего огромным невероятным существом с серо-бурой шерстью и красноватыми злобными глазками.

Рвался и не мог пошевелиться. Ужасная слабость разливалась по телу, не давая мне заслонить мою сказочную деву от неминуемой гибели. Что он сделает с нею?

Мне казалось, что я закричал, а на самом деле закашлялся и очнулся.

В комнате горела всего одна свеча. Элоиза испуганно вскочила со стула, где задремала, и подбежала ко мне. В ее лице было столько искреннего сочувствия, что мне невольно стало стыдно.

— Мастер Ренар, лежите. Вам не велено вставать...

Она смочила полотенце в тазу и потянулась, чтобы отереть мне лоб, но я перехватил руку.

— Который час, Элоиза?

— Немного после полуночи, мастер.

Я со стоном откинулся на подушки, не отпуская Элоизу. Чёртов безумец! Я погубил девушку! А сам валяюсь здесь уже больше десяти часов! Нужно было хватать ее и уезжать в Шарли, куда угодно. Дьявол...

Элоиза, напуганная моим отчаянием, замерла.

— Позови... Бишана. Пусть готовят лошадь. Мне нужно...

Я сел, голова кружилась, но уже без мерзкой тошноты. Вдох, ещё один.

— Но вам нельзя! — слабо запротестовала служанка. — И в доме нет никого, кроме нас с тёткой.

Ночь святого Лаврентия, все ушли на виноградник, вспомнил я.

— Тогда я сам. Подай сюртук.

Темнота запульсировала перед глазами, когда я встал, но на ногах смог удержаться и похвалил себя.

Призвав остатки своего хладнокровия и разумности, я пристегнул ножны. Элоиза мрачно взирала на меня, сложив руки на животе под передником и, очевидно, предполагая, как ей попадёт.

— Она... красивая? — с горьким любопытством спросила девушка, а я мельком удивился, как быстро разлетаются слухи.

— Да.

— Благослови вас святой Лаврентий, — вздохнула Элоиза и пошла вперед, держа свечу.

Меня тронула ее внезапная кротость. Но я размышлял уже о другом: где и как я собрался искать Нотиэли? А если её уже нашли? У меня волоски вставали дыбом от мысли, что с ней могли сделать. Нет, Д'Эпиньи не тронул бы свою дочь и пальцем. Но где гарантии, что Олен не тронул? Ведь он уже пытался. От этого становилось жутко.

Я понимал, что искать девушку в лесу я не могу без провожатого, и приходил к единственному верному решению — ехать на виноградник, умолять старого рыцаря пощадить Нотиэли и отправить на ее поиски еще кого-то кроме Олена.

Если честно, судари мои... я лукавлю. И думал я тогда по-другому, поддавшись пламенной юношеской страсти. Простите меня за слёзы... Я седлал коня, превозмогая дрожь в руках и ногах, но думал о том, чтобы опуститься перед стариком на колено и просить руки Нотиэли. Умолять пастора Дюваля свершить обряд. И иметь все права увезти её навсегда.

Образ её в голове вытеснил все прочие мысли о последствиях такого шага. Не будьте строги к тому несчастному влюблённому юноше, которым я был. Впрочем, и к почтенному судье тоже. Ведь я до сих пор думаю, что не пожалел бы ни минуты, если бы...

...

Лошадка, моя верная подруга, мчала на свет далеких фонарей, что манили меня в морозной дымке словно мотылька. Я не чувствовал прикосновения ледяного ветра к горящим щекам, только то, что он выдувает лихорадку из головы и мысли становятся яснее.

Люди, собирающие виноград, действовали споро, привычно. Ловкие руки быстро подсекали тяжелые, покрытые инеем грозди короткими изогнутыми ножами. Они мало переговаривались, предпочитая беречь тепло, уходившее с паром при дыхании. Будь это другие обстоятельства, я бы не преминул отметить красоту и торжественность этой почти молчаливой, почти ритуальной ночи.

Я спешился и кликнул, где мне искать монсира. Высокий крестьянин, держащий корзину на плече, велел идти за ним. Он каким-то образом сориентировался в мóрочной дымке, и вскоре передо мной открылась незамеченная мною прежде ровная площадка, чуть утопленная в виноградник, и потому – невидимая с дороги.

Здесь горел костер, где работники могли погреть замерзшие руки. Стояла телега с тихо фыркающей лошадью, ожидая, когда можно будет везти тяжелые корзины на винокурню. Тут же притулилась двуместная бричка пастора. Но ни его, ни Д'Эпиньи нигде не было видно.

Возле телеги я обнаружил старосту, пересчитывающего поклажу. Он не сильно удивился, увидев меня, очевидно, ничего не зная о происшествии в лесу.

— О, мастер Мартен! Как ваш патруль? Спустились к нам погреться? — обрадовался он.

Ни о каком патруле я, естественно, не слыхивал, но сразу заподозрил, что не стоит этого обнаруживать перед старостой.

— А... где же монсир и пастор?

— Вы не повстречались? Ну да, в таком-то тумане. И я был озадачен, когда узнал, что вы поехали по северной границе виноградника. Вы же не знаете здешних мест.

— Где-то в тумане мы разминулись, — немного напряженно улыбнулся я. — Но здесь негде заблудиться, ведь огоньки на винограднике все равно видны.

— И верно, — закивал мой говорливый собеседник. — Но сегодня нам повезло. Хоть Бишан и говорил, что нет житья от волков, но если мы и слышали вой, то очень далеко. Монсир с пастором и Бишаном пошли по восточному краю, вон там, — он махнул куда-то вверх, где я только интуитивно помнил кромку леса.

Я отстраненно рассуждал. Патруль от возможных ночных хищников довольно разумное решение. Но почему не отправить несколько крепких молодцев? Почему пожилые люди решили вести охрану сами?

Вывод напрашивался только один. Нотиэли не нашлась. А привлекать к ее поискам кого-то еще Д'Эпиньи не хотел. От сердца немного отлегло. Пусть она одна, возможно голодна и замёрзла, но Олен до неё не добрался. Но почему ее отец счёл, что нужно искать здесь? Я прикинул расстояние до лесной избушки. Выходило не так уж мало. Да и побежать девушка могла куда угодно.

Старый рыцарь хотел запутать следы? Войти в лес здесь, чтобы по знакомым тропам обогнуть виноградник и углубиться в чащу?

Как бы то ни было, но искать в лесу человека в такую погоду — полное безумие. О, моя Нотиэли! Что я натворил? Какую беду навлёк на твою и без того несчастную голову... Что мне делать?

Староста, очевидно, заметил отражение волнения на моем лице, хотя я пытался его скрыть.

— Холодная ночь сегодня, — сказал он. — Самое то для айсвайна.

— Но не годится для прогулок по лесу, — пробормотал я. — Что ж, пожалуй мне стоит вернуться к границе виноградника. Как бы монсир не посчитал, что я заблудился.

Я понадеялся, что объяснение прозвучало не слишком натянуто, но староста отозвался вполне живо:

— Тогда вам лучше тоже подняться здесь, чем вновь ехать по кругу. Быстрее их догоните. Вы же, наверное условились встретиться у Волчьего клина?

— А? Да. Я, наверное, промахнулся мимо в тумане. Дал крюк в сторону.

— Тогда поднимайтесь пешком, слишком скверно сейчас вести по тропе лошадку.

Староста выхватил одного из крестьян, принесших корзину, чтобы тот провел меня по склону до вершины холма, где начинался лес. И я с признательностью подумал, что он был прав, сказав мне поберечь лошадь. Здесь виноградник располагался террасами, а тропа слегка осыпалась под ногами, круто уводя наверх, заставляя подумать еще раз, почему Д'Эпиньи пошел сам.

Мы взобрались на самый верх, и крестьянин, отдав мне фонарь, поклонился.

Я взглянул вниз, где вдоль угадывающихся в темноте и тумане рядов, рывками перемещались огоньки фонарей сборщиков.

— Будьте осторожны, мастер, — сказал проводник и вознамерился спускаться обратно, когда со стороны леса раздался далекий выстрел, затем еще один. И словно животный вой, приглушенный расстоянием.

Мы переглянулись.

— Никак волки? — он схватился за пояс, где прятался небольшой нож.

Я же больше встревожился о другом, чуя неминуемую беду.

— Позови несколько человек, — приказал я, рассчитывая, что он не станет спорить.

Он и не стал, коротко кивнул, почти покатился по склону вниз.

Сам же я, не теряя ни секунды, направился в сторону затихающего воя, держась за него как за ниточку, боясь, что останусь здесь во тьме, а там...

А там раздался еще один выстрел, судя по звуку, будто из старинного кремниевого ружья.

В лесу тумана почти не ощущалось, он висел легкой прозрачной дымкой меж деревьями. Звуки были где-то недалеко, но мой фонарь светил слабо и я опасался, что запнусь о корень или камень. Я шел как можно скорее, проклиная себя, свою слабость и все обстоятельства. И одновременно вспоминая все молитвы, которым нас с братьями учила матушка в далеком детстве. О, как я молился, внезапно уверовав! Вы скажете — кощунство, я скажу — отчаяние и безумная тревога.

...

Спотыкаясь и уже с хрипами дыша, чувствуя, что сердце рвется из груди, я... нашёл их.

Это даже поляной было трудно назвать. Просто прогал среди древних стволов. И несколько человек в какой-то жуткой картинке. Я оперся о замшелую лиственницу, пытаясь охватить и осмыслить, что увидел в мерцающем свете трех фонарей брошенных там и сям. Люди... никаких зверей. Кровь стучащая в висках и вернувшаяся дрожь мешала мне рассмотреть белое пятно на земле, но... Я знал.

В воздухе еще стоял кисловатый запах пороха. Не могу сейчас объяснить, как я оказался рядом с ней. Добежал, дополз...

Помню только, что упал на колени перед телом Нотиэли. Белые волосы разметались по желтой хвое лиственниц, платье было порвано и испачкано, как и руки. Холодные тонкие пальцы, которые я взял в свои, не веря.

— Нотиэли... — не голос, а просто сип, словно из груди вышибли весь воздух. — Нотиэли...

Ее веки не дрогнули. И приоткрытые удивленно бледные губы не шевельнулись. На ней не было ран, но... она безусловно была мертва. Моя лесная дева... Прелестный призрак. Несчастное дитя. Я убил ее. Своими горячными и неразумными действиями.

— Нотиээээлиии...

— Сын мой, — рука пастора коснулась моего плеча. — Ренар... Нам нужна твоя помощь.

— Я уже... помог...

Наконец подняв глаза, но не отпустив нежной руки, я попытался сфокусировать зрение.

У ствола, привалившись к нему, стонал Олен, зажимая бок. Через пальцы сочилась черная кровь. Но возле него никого не было.

Бишан склонился над лежащим неподалёку Д'Эпиньи, осторожно держа ему голову, вливая что-то из крошечной фляжки в рот старика.

— Кто? — спросил я пастора.

Он вздохнул.

— Олен, очевидно, преследовал беглянку. А девочка, зная, что сегодня сбор винограда, наверное, хотела просить защиты у отца. Мы не знаем... После твоих слов о том, что Олен чудовище, Дэмьен допросил Бишана. Я не стану говорить, что тот рассказал, это мерзко. Мы... чудом наткнулись на них здесь. Олен навис над девушкой, вопя о том, что должен убить ведьму.

Дэмьен выстрелил. Безумец зарычал как зверь и кинулся на него. Следующим выстрелом Бишан попал, но Олен успел повалить моего бедного друга и нанести страшный удар.

Я кинулся оттаскивать чудовище от Демьена, и он развернулся, чтобы пришибить и меня, но Бишан перезарядил ружье и выстрелил еще раз...

Только тут я разглядел, что пастор и правда немного помят и без шляпы.

— Я кинулся к девушке, но... — Дюваль вздохнул. — Она уже не дышала. Ей уже ничем не помочь, но мой бедный Д'Эпиньи еще жив. Я должен позаботиться о душе Олена, прежде чем он испустит дух. А потом нам нужно отнести Дэмьена к повозке.

Я смотрел на пастора непонимающе, почти не слыша, о чем он говорит. Нежное созданьей с тонким серебряным смехом лежит здесь, в холоде и грязи, а пастор ни словом не обмолвился, что мы должны взять ее с собой...

В лесу замелькали фонари и послышались голоса. И через несколько мгновений нас обступили люди.

Вы, конечно, и представить не можете этой сцены. И я, в тот момент будучи потрясен до глубины души, плохо понимал, что происходит. Что-то говорил пастор, возвышая голос, что-то говорил Бишан. Но я четко различил брошенное одним, потом другим "Белая Дева" и "тело нужно сжечь". Страх и любопытство смешались на лицах, и сквозь слёзы я не различал уже черт, они плыли, плыли...

Кто-то попытался меня поднять и оттащить. И тогда я вскочил и, вытянув шпагу, пообещал насадить на неё любого, кто попробует дотронуться до Нотиэли, как свинью на вертел. И они зашептались, что я обезумел. Начали заходить сзади, окружая нас. Я не видел лиц, только какие-то смазанные маски с гримасами. И даже, кажется, сделал пару выпадов.

…

Дальше... Дальше произошло что-то, что помню только я. Какой-то обман воспаленного воображения. Или потрясение было мое настолько велико. У меня все смешалось, судари. Я просто расскажу вам, а вы уже сами решайте, насколько я сумасшедший. Ведь это видели не меньше двадцати человек, но кроме меня словно бы никто.

Они появились как тени. Не просто выступили из-за деревьев, а возникли из сгустившейся дымки. Прекрасные, светозарные и очень чужие. На поляне стало светлее.

Мы все застыли, опустив оружие, не в состоянии двигаться или проронить слово.

Существа были высоки, стройны. Их плащи ниспадали до земли и словно бы были сотканы из серебряной дымки.

Один из них выступил вперёд, самый могучий, в украшенном оленьими рогами венце. Его темные глаза оглядели людей и, клянусь, я почувствовал себя таким ничтожным, слабым. Крестьяне, только что угрожавшие мне рогатинами и ножами, один за другим начали падать на колени.

Из-за спины лесного властителя выступила высокая ослепительно прекрасная женщина с волосами, как у моей Нотиэли.

— Отдайте нам наше дитя, — то ли сказал рогатый, то ли голос его прозвучал в моей голове. — Мы пришли забрать ее.

И тут краем глаза я уловил, как вырвавшись из рук Бишана, с огромным трудом встал старый рыцарь. Он не смотрел на рогатого, а только на женщину.

— Филамель...

И по его сухим благородным морщинам покатились слёзы.

Пошатываясь, он сделал несколько шагов и оперся на меня.

— Прости... Я не сумел... Не уберёг...

Не знаю каким невероятным усилием, но он поднял с земли тело дочери и шагнул к женщине.

Ладонь Нотиэли разжалась, и оттуда выпала маленькая серебряная птичка.

Женщина закрыла глаза, по неземному лицу пробежало выражение невероятной боли.

Она склонилась над дочерью и поцеловала ее в лоб.

— Мое дитя...

Рогатый сделал легкий жест, и Нотиэли забрали из рук старика, а тот словно бы состарился еще на двадцать лет.

Женщина нежно и печально погладила его седую голову.

— Я прощаю тебя, Дэмьен.

Она поглядела на меня, и я увидел, как они похожи, были похожи.

Чуть задев Д'Эпиньи плечом, Филамель шагнула ко мне, некоторое время пристально изучая мое лицо.

— Ты винишь себя... Что ж... Ты будешь её помнить.

Она взяла мою руку прохладными пальцами и что-то в нее вложила. А я только смотрел и не желал сводить взгляда, чувствуя умиротворение и тепло.

А потом... Женщина отступила к своим. Рогатый кивнул и они просто исчезли в темноте. Растаяли. Свет померк. А люди вокруг меня повалились на землю. Все, кроме Д'Эпиньи. Он стоял на коленях и плечи его вздрагивали.

Окончание следует...

_____________________________

Предыдущая часть:

Ледяное вино (7)

XII.

Голова болела ужасно, в ушах стоял звон соборного колокола. Я открыл глаза и испугался темноты, окружавшей меня.

Очевидно, я застонал, потому что чья-то заботливая рука убрала мокрое полотенце с моего лба и глаз.

В комнате оказалось темновато, а, может быть, это у меня перед глазами пала пелена.

— Что? — собственный голос неприятно отразился в ушах, и я вспомнил, как вскрикнула Нотиэли. — Где девушка?

— Тише, тише, сын мой, — я узнал пастора, это он сидел у моей постели, а значит, меня принесли в шато, но Нотиэли... Я попробовал подняться, однако мир закружился передо мной и я снова рухнул в постель.

— У Олена тяжёлая рука, — вздохнул добрый пастор. — Он не очень умён и страшно перепугался, думая, что убил вас.

— Что с девушкой? — простонал я. — Пастор, молю... Скажите...

В комнату вошла Женевьева, неся на подносе кувшин, из которого пастор щедро плеснул мне темной жидкости. Женевьева приподняла меня сильной рукой, и кружка коснулась губ. Горячее питьё обожгло язык терпкой пряностью добавленных трав, я закашлялся, и голос мой пропал совсем.

— Иди, Женевьева. С молодым мастером все будет в порядке. Олен силен, но и у нашего дворянчика голова не гнилое яблоко.

Он замолчал и подошел к окну, желая приоткрыть узкую створку ставен. И снаружи оказалось не так темно, должно быть часов шесть или семь вечера.

— Вы решили извлечь слишком старые и больные тайны, друг мой, — печально сказал Дюваль. — А они порой не любят света. Да, это говорит священнник. Но жизнь в таких местечках как это учит быть терпимее к людям.

— Нотиэли, пастор, — повторил я, и мне показалось, что он вздрогнул при этом имени.

— Что вы хотите знать, Ренар?

— Всё.

Дверь снова раскрылась, вошёл хозяин шато. А за ним Бишан, волокущий кресло.

Он не смотрел на меня, преувеличенно заботливо устраивая Д'Эпиньи. Я же не сводил с него взгляда, в котором, думаю, он мог бы прочесть весь тот гнев, что я испытывал. Ведь мажордом оказался умнее, чем я думал. И он мог бы торжествовать, что эта партия выиграна. Очевидно, с прессом разобрались раньше, и он, подозревая меня, отправил Чудище в лес. В тот миг я, пожалуй, ненавидел их всех, и себя за свое нынешнее положение.

— Благодарю, Бишан, — сухо сказал Д'Эпиньи. — Принеси нам с пастором вина.

Они выждали, пока дверь снова закроется. Старый рыцарь был спокоен, я не увидел ни одного признака гнева или недовольства мною. Скорее там были печаль и усталость. И возраст, все прожитые годы.

— Начни ты, Пьер, — наконец сказал он пастору. — Ты умеешь.

Я откинулся на подушки, а пастор снова сел рядом со мной.

— С чего же начать? — вздохнул он. — Это не проповедь, и я постараюсь быть как можно ближе к событиям, чем к своим мыслям о них. Ведь я тогда тоже был молод, примерно как вы, Ренар, и только прибыл принять у предшественника приход. Мы довольно быстро сошлись с Дэмьеном, хотя разница между нами составляла десять лет. Бывало, я приходил в шато пешком, созерцая чудесные виды нашей долины. И оставался в гостях ненадолго. Я, увы, не застал в живых жены моего друга, зато прекрасно был знаком с его сыном, Жаном. Такой живой и любознательный мальчуган! Он тоже любил беседовать со мной, и я находил прелестным, что в своем юном возрасте, дитя столь разумное и любознательное. Дэмьен не торопился связывать себя узами брака второй раз, так, друг мой?

Д'Эпиньи неопределенно качнул головой.

— Охота и свобода в то время привлекали меня больше женщин. Не раз я выезжал один или с двумя своими егерями, и оставался на ночёвку в лесу, после привозя отменную добычу.

Пастор взглянул на друга с теплом и затаенной болью и продолжил.

— Жану было лет пять, когда с охоты ты привез не только дичь? Так в шато появилась Филамель.

— Да, — тихо перебил пастора Д'Эпиньи. — Мы забрались далеко, и было странно найти в глухом лесу бездыханную и безусловно благородную, судя по изяществу наряда и черт, даму. Как я мог оставить ее там истекать кровью, Пьер? Рука ее была изодрана каким-то зверем. Бедняжка, как я тогда подумал, должно быть бежала от разбойников, но подверглась нападению хищника. Неподалеку валялся кинжал, которым храбрая дама отбивалась от зверя. Она была очень бледна, и дыхание ее едва ощущалось. Мы со всей осторожностью положили ее на моего коня, и я во весь опор помчался в шато.

— Не суди себя, Дэмьен, — заметил пастор. — Никто бы не смог оставить женщину в беде.

Я соскреб пальцами одеяло. Мать Нотиэли, ну конечно!

— Она была... очень красива какой-то нездешней красотой, — сказал Дюваль, словно оправдывая своего друга. — И даже я не мог не любоваться этим ангелом. Высокая и тонкая, с возвышенным и бледным лицом, с короной из светлых как лен волос – о, так рисуют слуг господних в храмах. Она вскоре пришла в себя и заговорила на чужом распевном языке, а когда поняла, что мы не понимаем ее...

— Я был глуп, как бывают глупы влюбленные, — жестко сказал Д'Эпиньи. — После стольких лет вдовства неудивительно, что небесное созданье вскружило мне голову. Я был легкомысленным. В шато моём не было секретов, а вот любопытных глаз и ушей было предостаточно. И болтливых ртов. В Шарли прокатился слушок, что хозяин шато Д’Эпиньи приютил у себя Белую Ведьму. Тогда я посмеялся над этими слухами. Но Филамель полностью захватила мою жизнь. Она быстро обучилась нашей речи, Пьер учил ее. Она была мила, немногословна и таинственна. И замолкала, как только кто-нибудь затевал разговор о местах, откуда она родом.

Д'Эпиньи взглянул на пастора, тот виновато понурил голову.

— Прости, Дэмьен. Ты же знаешь, что я писал епископу, но по молодости был застенчив и не настоял на своём. Если бы мы добились разрешение на брак, то... Понимаете, Ренар, бедняжка, казалось, совсем не помнила кто она и откуда. А расследование ничего не дало. То, что дама утонченная и благородная, мы понимали по ее манерам,  ее руки никогда не знали труда, а тонкой работы украшения, бывшие на ней, безусловно не могли принадлежать простолюдинке.

— Это она жила в левой башенке? — спросил я.

— Да, а в правой жил Жан. Он искренне привязался к Филамели. И... вообще все были очарованы ею. И это мы тоже упустили из виду. В деревне стали нехорошо шептаться. А потом...

Пастор замолчал, отведя глаза.

— А потом у нас родилась дочь, — твердо сказал Д'Эпиньи. — Я назвал ее Марианна в честь прабабки, но Филамель дала ей другое имя.

— Нотиэли... ваша дочь? — вскричал я. — Ваша дочь? Так вот почему... Но за что же вы изгнали бедняжку в охотничий домик? У вас жестокое сердце!

Д'Эпиньи закрыл лицо руками.

— Нет, погодите, Ренар, — мягко осёк меня пастор. — Вы не знаете всего. Да, Нотиэли незаконная дочь моего бедного друга. Поймите же! Мы делали, что могли, чтобы они могли обвенчаться, но... Филамель и сама не хотела этого. Она со временем начала тосковать по чему-то неясному, бродила одна по винограднику и по лесу, все дальше с каждым днем становясь от Дэмьена. Мне казалось, что это память возвращается к ней, и она тоскует...

— Она тосковала, — сказал Д'Эпиньи. — Как теперь неизлечимо тоскую я. И эта тоска выжигает меня изнутри. От нее нет лекарства.

— Ты губишь себя, — сурово ответил Дюваль. — Ты не идешь к богу, ты не идешь к людям. Ты заперся в своем доме, словно это может помочь.

Он осекся, и они оба взглянули на меня. Очевидно, что этот вопрос обсуждался не раз. И странно забавно было видеть как священник поучает старшего седого товарища, а тот, понурив голову, соглашается.

— Ты не понимаешь, Пьер. Возможно, Олен спас мальчика от той же губительной участи, — Д'Эпиньи взглянул на меня, что-то ища в лице. — Я не прогонял своей дочери. Более того, я люблю ее, но не могу видеть. Она слишком похожа на свою мать. И это тоже убивает меня. Эти женщины... они как погибель.

— Что случилось с матерью Нотиэли? — спросил я.

— Мы не знаем. В ту зиму в долину пришел кровавый кашель, забравший многих. Жан заболел и слёг. Люди в деревне и окрестностях впали в суеверия, как это всегда бывает при отсутствии образования, — горько сказал пастор. — Я был растревожен этими вестями и слухами, что Белая Ведьма, живущая в шато, подчинила себе Дэмьена. Более того, каждый, кто видит ее, с кем она заговорит, попадает под действие колдовства и более не может причинить ей вреда. Но она это сделала из мести людям, и кровавый кашель — ведьмино проклятье за то, что давным-давно люди убили ее. А теперь она вернулась, чтобы мстить.

Сердце мое сжалось. Да, определенно у Нотиэли был дар очарования. Такого, что попадает в самую душу.

— Мне, как их пастору, многие врать не могли, и кое-кто проболтался, что они собираются идти в шато и разобраться с ведьмой прежде, чем все перемрут как мухи в мороз. Я пытался вразумить их, ведь я знал Филамель. Она никому не причиняла вреда, эта печальная и нежная женщина. К ней тянулись цветы, животные и дети. Но я не мог спорить, что на нас ее красота действует странным образом. Однако, ничего дьявольского в том не было. И уж конечно, не было ее вины в болезни, поразившей нас. Она очень трепетно ухаживала за Жаном. И за заболевшими слугами.

Я поступил глупо. Нужно было седлать лошадь и ехать к Дэмьену. Предупредить. Но я возомнил себя великим оратором, пошел в трактир, где собирались заговорщики, чтобы убедить их не брать грех на душу и не обагрять руки кровью невинных. Но... — пастор горько рассмеялся, — меня обманом заманили в кладовую и заперли там.

— Это была страшная ночь, — тихо и задумчиво произнес Д'Эпиньи, светлые глаза его глядели сквозь время. — Я вышел к безумным людям, велев Филамели спрятаться. Они пришли и требовали выдать ведьму, чтобы предать ее смерти, веря, что так напасть закончится. Мои призывы к разуму потонули в реве толпы. Я приготовился сражаться, это были крестьяне, а мы с Бишаном прошли не одно сражение. И он стоял позади, держа наготове мушкеты и мою шпагу.

Но Филамель вышла сама. Отстранила меня, бледная и прекрасная, обратила свой взор на людей. Те примолкли. Я стоял завороженный ее светом, мерцающим в глубоких зимних сумерках. Она чуть возвысила голос и он зазвучал, словно она разговаривала с неразумными, но любимыми детьми. Филамель говорила, что ей жаль тех, кто сгинул в лихорадке болезни, и больше жаль тех, кто стоит здесь, потерявших детей, жен, близких. Они опустили свое немудреное оружие и факелы.

Затаив дыхание, я слушал и любовался ею. Она стояла совсем близко к этим людям, очень высокая, тонкая... А потом она обернулась ко мне. "По-другому решить нельзя, Дэмьен. Я не смогу долго удерживать, их слишком много, они все равно очнутся. Прости меня... Позаботься о детях, позаботься о нашей дочери. Я... не могу взять малышку с собой." Она поцеловала меня и... и я погрузился в состояние близкое к обмороку, ноги обмякли и язык не пошевелился сказать ей, остановить ее.

В глазах благородного старика показались слезы, как если бы он видел всю сцену прямо сейчас.

— А потом? — прошептал я, чувствуя странное волнение.

— А потом она прошла через толпу и те как послушные овцы побрели за ней. Бишан подхватил меня, а я, позор на мою голову, не мог сделать ни шага.

К утру всех деревенских жителей нашли спящими на окраине моего виноградника. Пьер как раз мчался ко мне, он увидел, как люди падали наземь, но Филамели нигде не было. Он добрался в шато проверить, всё ли в порядке, а потом мы собрали все одеяла, что были в доме, и поехали развести костры, чтобы люди не замерзли. Мы никак не могли их разбудить. Все были живы, но... Филамель исчезла бесследно. Напрасно я искал ее в лесу и в округе. Она словно растаяла с туманом, частым гостем предгорий.

Д'Эпиньи тяжело вздохнул.

— У меня на руках остался больной сын и маленькая дочь. Я не мог надолго оставлять их, отлучаясь из дома. Но и это не спасло Жана. Вскоре Нотиэли осталась одна. Что за чудесным ребенком она была! Я не чаял в ней души, хотя меня снедало горе о потерянных мною сыне и Филамели.

— К весне эпидемия сошла на нет, — подхватил Дюваль рассказ друга. — Многих мы потеряли и... кладбище усеялось новыми могилами. Но весна вдохнула в Шарли новую жизнь. Монсира Д'Эпиньи никто не винил, но люди стали сторониться поместья. Сам он тоже больше не стремился к общению. И постепенно живой шато превратился в тихий уголок, каким вы, Ренар, его увидели. Здесь еще оставались слуги. Некоторое время.

Д'Эпиньи отпил вина и прокашлялся.

— А потом Нотиэли выросла. Это случилось, когда ей было лет тринадцать или четырнадцать, когда я понял, какой цветок вырос в моем саду. Повадкой и приветливостью она напоминала мать, но лишенная её печали, порхала и пела как маленькая птичка. И я стал замечать, что она... Это трудно выразить... Особенно отцу.

В один из дней Нотиэли как обычно побежала в конюшню, чтобы посмотреть, как седлают наших лошадей для прогулки по лесу. Я задержался, давая распоряжения Бишану, когда услышал душераздирающий крик. Кричала моя дочь.

Мы опрометью кинулись на конюшню. Конюх, молодой и усердный, вытащив нож, которым подрезают копыта лошадям, стоял напротив одного из работников винокурни. Оба были не в себе и не слышали нас совершенно. У меня помрачился разум, когда я увидел что Нотиэли прижалась к дальней стене, удерживая огромного гнедого, чтобы тот, испуганный дракой, не затоптал соперников. А они... кидались друг на друга как звери, не давая нам пройти к девочке и коню. Все свершилось молниеносно. Конюх был ловчее и моложе неуклюжего молодца с винокурни... Солома обагрилась кровью, его рубаха была покрыта алыми пятнами. С совершенно безумными глазами он повернулся к девочке и протянул к ней руку. Она снова закричала, гнедой вырвался, сшиб конюха, тот отлетел практически к нам под ноги, но самый ужас заключался в том, что он с переломанной спиной полз к Нотиэли и сипел. "Моя..." Вот что вырывалось из его уст. Я похолодел, поняв, что он имеет ввиду. В девочке проявилась та загадочная способность ее матери, но в совершенно неуправляемой форме.

Потрясенный ребёнок, Нотиэли несколько дней пролежала в беспамятстве. А потом она пришла ко мне и со слезами просила простить ее. Но за что? Она – дитя любви и дитя греха, в чем она виновата? Что я не смог связать себя узами брака с ее матерью? В том, что та ушла? В том, что так страшно и нелепо все переплелось с местными поверьями?

Нотиэли умоляла меня отпустить ее из шато. Но куда должен был отпустить ее с этим даром? С проклятием сводить людей с ума?

— И вы поселили ее в старый дом егеря? — спросил я, внезапно поняв, что девушке никто не запрещал вернуться в шато. Просто ее чувствительная душа не перенесла бы причинения вреда кому-то ещё... Бедняжка...

— Вы выбрали Олена, чтобы относить ей еду и другие вещи, потому что он дурачок? — тихо спросил я.

— Да, — сказал Дюваль. — Мы взяли этот грех на себя. Его мать умерла от кровавого кашля. И мы обманули несчастного великана, сказав, что поймали ведьму. Но мы не можем ее убить, иначе она снова отомстит. Что он должен держать ее взаперти, но не должен смотреть на нее под страхом небесной кары.

"Но он смотрел..." — с каким-то отчаянием подумал я. Смотрел и теперь так же болен, как я... А возможно и одержим... Но пока приказы Бишана держат его в узде.

— Где сейчас Нотиэли?

Оба пожилых человека молчали, и я вскочил с кровати, но, не пройдя двух шагов, пошатнулся и упал на колени, так закружилась голова. В ушах снова зазвенело, и через звон я слышал, как пастор уговаривал вернуться в постель, пытаясь поднять меня поднять.

— Олен ее ищет...

— Нельзя... — прошептал я. — Нельзя, чтобы он... Он — чудовище...

— Нет, что вы говорите, Ренар?

Кажется, в комнате появился еще кто-то, меня уложили, хотя мне думалось, что я сопротивлялся.

— Нотиэли...

У меня начался горячечный бред.

Продолжение следует...

__________________________________

Предыдущая часть

Ледяное вино (6)

X.

...

Нельзя сказать, чтобы я об этом молился, я вообще не склонен слишко нагружать Господа своими заботами, но погода оставалась сухой, хотя уже изрядно приморозило.

— Неужели будет холоднее? — спросил я Бишана, который почему-то вместо Элоизы принес мне воды для умывания.

— Обязательно. И мы все ждем и радеем, чтобы виноград оставался сухим.

— А выпадает ли у вас снег?

— Выпадает, сударь. Наверху в горах так и ложится до весны.

Он неуловимо переменил свое высокомерное отношение ко мне. Меня это и порадовало и огорчило, что людей порой нужно хорошенько окатить ледяной водой, чтобы они порастеряли спесь.

За сей беседой нас застала запыхавшаяся Женевьева. Очевидно, кухарка бежала по лестнице, что при ее телосложении казалось затруднительным.

— Ох, мастер Бишан! Приехали! Приехали!

— Подыши, Женевьева, — мажордом неторопливо подал мне полотенце. — Кто приехал?

— Да пастор же! И староста! И работники!  Тамочки Олен с ними, вас ждут, чтобы на винокурню идти.

Бишан взглянул в окно на сереющее небо. Клоки тумана еще кое-где окутывали лес.

— Затемно выехали, — пробормотал он, но, опомнившись, обратился ко мне. — Сегодня будем готовить чаны и прочее к сбору.

Я удыбнулся.

— Приду посмотреть, если не возражаете.

— Вы гость монсира, — почтительно склонил голову мажордом.

...

— А, вот и наш молодой друг! — насмешливо произнес Д'Эпиньи, когда я спустился в столовую. Перед пастором Дювалем уже красовался обильный завтрак.

— Очень рад, очень рад, — отозвался он. — Дэмьен уже сказал мне, что вы проявили похвальное любопытство к нашим маленьким винодельческим традициям.

Я тепло приветствовал пастора и сел за стол.

— А после перебирайтесь в Шарли, там будет праздник.

— Неужели ты одобряешь эти, похожие на языческие, праздники, Пьер? — поддел пастора Д'Эпиньи.

— Друг мой... — Дюваль назидательно поднял в воздух вилку с куском ветчины, — нет ничего плохого, если люд немного повеселится после тяжкой работы на твоих виноградниках и винокурне. К тому же, это  праздник почитаемого святого. Ну а на пляски вокруг костра, я закрываю глаза. Ибо впереди предстоят суровые дни зимы, а в них не так много радости для крестьянина.

— Слышал бы тебя епископ... — проворчал Д'Эпиньи.

— Епископу нет дела до такого мелкого прихода, как Шарли, — улыбнулся Дюваль. — А со своими обязанностями я неплохо справляюсь уже более четверти века.

Я не вмешивался в разговор старинных и близких приятелей. Мне было интересно, привез ли староста решение по тяжбе, но не слишком.

Элоиза, подававшая завтрак, покраснела, пряча от меня взгляд. Но я видел, как она отвернулась, чтобы подавить отчаянную зевоту.

Приезд пастора и работников были мне несомненно на руку. Бишан и Олен, занятые подготовкой к ночному сбору урожая, не смогут помешать мне проверить наконец тропу в лесу. Оставалось надеяться, что визит пастора так же отвлечет и монсира от излишнего ко мне внимания.

И так гладко все складывалось, что сейчас я бы стал искать подвох, но тогда... Что вы хотите от молодого романтика? Нужно было тщательнее все спланировать. И я думал, что сделал это, когда сказал Д'Эпиньи, что отправлюсь узнать у старосты про документ, а заодно погляжу на винокурню вблизи. Вторую часть плана, где мой путь снова пройдет вдоль крепостной стены и свернет в лес, я безусловно утаил.

…

На широком и ровном дворе винокурни царила суета несмотря на ранний час. Огромные тяжелые деревянные чаны, больше похожие на кадушки-переростков были выкачены наружу. И сейчас работники таскали воду из колодца, чтобы отмыть их. Ворота винокурни были распахнуты настежь, и в сумеречной глубине тоже ходили люди, что-то перетаскивая и подметая. Я заглянул внутрь, не видя старосту на улице. Они с Бишаном стояли и смотрели на причудливый громоздкий механизм, похожий на жернова с желобом.

— Это давильня для винограда, — пояснил Бишан на мой вопрос. — Видите с той стороны рукоять? Мы засыпаем виноград из корзин в верхнее отверстие, и Олен с помощником вращают рукоять. Сусло по желобу стекает в подставленный чан, а мезга проваливается вниз. Но и на выходе в чан стоит решетка. Чем чище выходит сусло, тем прозрачнее будущий айсвайн.

Из вежливости я походил по винокурне еще, хотя мне жгла карман заветная коробочка и побуждала меня перейти ко второй части плана.

— Нет-нет, простите меня, мастер, — преувеличенно огорченно сказал староста. — Землемер еще не прибыл в Шарли. Но я не забыл про вашу просьбу.

Мажордом же смерил меня таким взглядом, словно я действительно им мешаю. И я увидел недоумение в его взгляде, когда он заметил ножны, на моем поясе.

— Давно не упражнялся, — пожал я плечами. — Немного разомнусь в старом саду.

— Как угодно, мастер ле Мартен. Обрезка нашим грушам не повредит. Однако, будьте осторожны, труха от веток такая мелкая, как пыль, и может вызвать кашель.

Предпочтя не слышать иронию в его тоне, я покинул святая святых и неспеша, чтобы не вызвать подозрения, направился в сторону шато.

...

Через некоторое время я уже блуждал по лесу, потеряв тропу. Начинаясь от тайной калитки в стене, она вывела меня к небольшой поляне, где совершенно неожиданно закончилась. Я проклял Олена. Как этот великан мог бродить тут, не оставляя следов? Или я где-то упустил поворот? И что, черт подери, имел в виду Бишан, говоря о пыли? Элоиза проболталась? Или он подслушивал? Я списал это на чистое совпадение.

Злился ли я? Скорее всего. Зарослям ежевики здорово досталось, но устыдиться я не успел, потому что в прогале между деревьями увидел замшелую крышу с трубой. Сердце забилось чаще. Оглянувшись, я понял, что блуждал по кругу как зачарованный, а домик-то вот он, рукой подать. Безусловно, я себя одернул. Это могла быть просто заброшенная хижина в лесу. Я начал красться, прячась за шершавыми смолистыми стволами лиственниц. Сейчас это кажется глупым, я только что крушил заросли, а теперь старался быть незаметным? Что вы хотите? Ведь я сбежал от военной карьеры, а ума в те годы еще не набрал.

Тропинка к дому была протоптана, но почему-то снова терялась в зарослях. Я еще раз поразился, как Чудище здесь ходит.

Дым из трубы не шёл, окна были закрыты ставнями. И, если не считать птиц, вокруг царила тишина. Выждав несколько минут, умеряя биение сердца, я все же сделал шаг к дому.

Он был совсем невелик. Стены его из мелкого камня понизу заплели ползучие стебли, но крыльцо, высотой в одну ступень, оставалось чистым. Вряд ли дом принадлежал крестьянину, больно добротно сложен, судя по мху, в те же времена, что и стена шато. Дом егеря?

Я толкнул дверь. А потом потянул за кольцо на себя. Да-да, судари мои,  как бы банально ни звучало, дверь оказалась заперта. И в массивной скважине не торчал ключ.

С досады я грохнул кольцом о дерево двери. И о чем же я думал? Что вот так приду и отыщу ее? Спасу от непонятных бед?

— Олен? Это ты? Погоди чуток...

Я замер, в груди разлилось что-то горячее. Нотиэли... Ее звенящий голос я бы не спутал ни с чьим. Внутри дома что-то хлопнуло и проскрежетало. А голос послыщался справа из закрытых ставен.

— Ты можешь открыть дверь, Олен. Я спряталась.

— Нотиэли? — позвал я тихо.

Она не отвечала долгие секунды.

— Ренар? Зачем ты?..

XI.

Ее прозрачные серые глаза, казалось, слегка светятся в полумраке хижины. Но она не отступила, чтобы впустить меня.

В лице её я читал смятение и укор.

— Тебе сюда нельзя... Никому нельзя. Я не могу...

— А Олену можно? А Бишану? И... кому ещё?

Возможно, я сказал это чересчур резко, что дева моя снова сжалась, как в ожидании пощечины. Я не хотел её пугать и протянул руку, чтобы коснуться, но она отшатнулась, закрыв ладонями лицо.

Шагнув внутрь, в порыве я обнял тонкую фигурку, почувствовав, что она дрожит.

— Прости. Прости, Нотиэли...

Она судорожно вздохнула и уткнулась мне в плечо. Боже, какая же тонкая, легкая, почти невесомая она была! Словно и правда призрак, а не человек.

— Ты подумал обо мне плохо... — прошептала она. — Это проклятье...

— Нет! Нет.

Я вдохнул запах ее волос и голова пошла кругом. Кажется, я сжал ее крепче.

— Ренар... Не нужно... — девушка слабо воспротивилась, заставляя меня выпустить ее.

Она заперла дверь и показала мне ключ.

— Я стащила его у Олена. Пойдем…

Обстановка в хижине оказалась более, чем скудная. Грубый холодный очаг, стол без намека на изящество, скамья, несколько посудин на полке, каменные полы, по которым Нотиэли ступала босыми ногами. Меня снова захлестнула волна гнева, почему это нежное создание живет здесь. Кто держит ее взаперти?

— Я принес тебе. Надеюсь, что нашел правильно. Там... письмо, но я не читал его.

Девушка открыла еще одну дверь, ведущую в совсем крошечную комнатку с низким окном, где стояла глиняная вазочка с поздними цветами и веточка с буковыми орешками. Здесь... во всем была она. Я устыдился своих резких слов и мыслей.

Небольшая узкая кровать застелена покрывалом с яркими цветами, перед нею  плетеный из толстой шерсти коврик. Миниатюрные кресло и столик с узким зеркалом. Книги. Станок с незаконченной вышивкой на нём.

— Кто ты, дитя? — озадаченный, я обернулся к Нотиэли. — Почему ты здесь?

Она села на постель и сложила руки на коленях.

— Наверное, никто. Сирота без матери. Скверная девчонка. Отродье зла.

— Ты? Ты?!

— Тебе лучше уйти... Олен не должен знать, а тем более Бишан, что у меня есть ключ. Олену и так попало, когда выяснилось, что он... "потерял" ключ.

— Это Олен оставил тебе синяки?

Она по-детски спрятала руки за спину.

— Олен несчастный. Не очень умный. Я... сама виновата. Мне нельзя показываться ему на глаза. Никому нельзя, но...

Но она выходит из дому и бродит в сумерках по лесу и винограднику, пугая случайных людей. Это она несчастна и одинока. Ей не дают обуви и теплой одежды, чтобы что? Чтобы она не сбежала? Но почему?

— Олен и мажордом сегодня заняты на винокурне. А ты умеешь читать? — я кивнул на книги.

— Одна из небольших радостей, — тихо ответила Нотиэли, не глядя на меня. — Меня учили. Давно. А теперь я живу здесь. Олен приносит мне еду и воду из ручья неподалеку. Скоро станет холодно и он будет иногда растапливать очаг. Он, правда, гаснет. Но теперь я смогу понемногу втайне собирать хворост, чтобы огонь горел дольше.

Я задохнулся от ужаса. Как она собирается провести здесь зиму, выходя без обуви?

— Но почему они так мучают тебя? Почему ты не можешь жить в деревне или в шато? Монсир Д'Эпиньи знает о тебе?

Глубоко вздохнув, Нотиэли внезапно подняла на меня глаза, чуть расправила плечи и нежно улыбнулась. Я снова поразился свету в ее взгляде. Бледная, с белоснежной кожей и волосами, она не выглядело блекло.

Ее ладонь уперлась в мою грудь, когда я уже склонился, чтобы поцеловать тонкую шею.

— Нет...

— Да... — прошептал я, почти не управляя собой, не понимая, как преодолел два шага отделяющие меня от двери до кровати, где она сидела.

— Ренар! — девушка сильно оттолкнула меня. — Уходи! Со мною нельзя быть долго! Я... ведьма... Они так меня называют! Зря я показала! Меня здесь держат, чтобы я никому не причинила вреда! И очень добры, что не убивают, а приносят еду!

Все еще с туманом в голове от того, как близко она была, я попытался удержаться, чтобы не шагнуть к ней снова.

— Я неблагодарная дрянь... Из-за меня люди сходят с ума. Они хотят... меня трогать. Как ты. А потом дерутся между собой, чтобы я... Мне нельзя к ним, понимаешь? 

— Нотиэли...  — я не знал, что сказать. Никаких ведьм нет, это деревенские сказки. — Хочешь, я заберу тебя с собой?

Она покачала головой.

— Нет... Я жила в шато. И там... Мне нельзя рассказывать. Меня отправили сюда, так лучше для всех. Я не хочу, чтобы люди убивали друг друга. Мне нужно лишь то, что оставила мне мама. Умоляю тебя, Ренар...

В огромных глазах стояли слезы, сердце мое сжалось. Как я могу оставить ее здесь? Но если она действительно обладает этим неизъяснимым очарованием, магнетизмом, как сказали бы сейчас господа учёные... Не укоряйте меня, что я тогда ничего не сделал. Да, можно было заключить ее в слои ткани, укутать в вуали, чтобы это сокровище не увидел никто, но... У меня не было права настаивать.

Я положил коробочку на столик. Нотиэли прикрыла рот рукой.

— Да... я помню... У нее были такие красивые руки и длинные пальцы. Она перебирала мои волосы, заплетая в них цветы...

У неё тоже были длинные пальчики, я стоял и жадно смотрел, как она касается ими коробочки, открывает. Все внутри горело жаждой, чтобы эти пальцы касались меня.

Она права. Я бы убил не колеблясь, если бы сейчас кто-то смотрел на неё так же.

Ленточка, перехватывающая совсем маленький свиток скользнула на пол. Нотиэли, утирая слезинки, шептала слова, забыв про меня. Потом достала из бархатного плена серебрянную птичку, маленькую игрушку-свистульку.

Я видел всё это еще ночью. Там ёще были какие-то высушенные цветы, незнакомые мне, и длинная шпилька с россыпью дымчатых прозрачных камешков в навершии.

Нотиэли вдохнула давно улетучившийся аромат растений, подержала в руках шпильку, закрыв глаза прижала к груди письмо.

— Иди, Ренар... Все будет хорошо... Не тревожься...

— Но я хочу видеть тебя. Я могу прийти ещё?

Она горько улыбнулась далекой нездешней улыбкой.

— Тебе пора... Ведь и я могла бы любить, если бы...

— Что? Что, моя девочка?

— Всё поздно... Прощай. Я не забуду твоей доброты.

Опьяненный дурманом одного поцелуя, который Нотиэли подарила мне на прощанье, я шагнул за порог. Увы, во всем моем поведении вы видите влюбленного дурака, судари мои. Так и было. Но я не могу обвинять в этом несчастное дитя, наделенное странными способностями. Я дал себе слово, что вернусь более подготовленным, и сумею убедить ее уйти со мной. Я приду с лошадью, с одеждой, заберу с собой.

Поплатился ли я за свои несвоевременные мечты? Через несколько мгновений. Я всего лишь обернулся посмотреть на нее, стоящую в темном проеме. Я увидел как взметнулись брови и приоткрылся рот, взгляд скользнул мимо моего плеча. Рука потянулась за шпагой, но... Меня успели оглушить раньше, чем оружие выскочило из ножен. Помню, что Нотиэли отчаянно закричала, а дальше... Я погрузился во мрак.

Продолжение следует...

________________________________

Ледяное вино (1)

Ледяное вино (2)

Ледяное вино (3)

Ледяное вино (4)

Ледяное вино (5)

VIII.

Видели бы вы лицо Бишана, когда он открыл мне дверь. Впрочем, недовольство скользнуло тенью, тут же сменившись высокомерной почтительность.

— Вы решились ехать так поздно, мастер? В лес могут спускаться волчьи стаи.

— Прикажите Олену обиходить лошадь, Бишан.

Мой холодный тон привел мажордома в чувство. А у меня не было настроя более сносить его повадки. Опытный прислужник, он сразу почуял перемену во мне, отступил в холл и почти заискивающе промямлил:

— Обед уже прошел. Но я велю Элоизе накрыть...

Я отдал ему стек и шляпу. Мне следовало умыться и немного умерить странную ярость внутри. Всё, что я узнал, должно как-то складываться вместе, просто мне не хватает деталей. Нотиэли... Фея из снов. И синяки на тонкой руке. Схватить бы надменного коротышку, прижать в углу да отходить стеком, но... Я усмехнулся. И вылететь из шато. Монсир не станет терпеть такого отношения к верному слуге. И я сначала должен найти то, что нужно девушке, а до того определить, что это может вообще быть. "Она оставила..." Женщина из шато? Покойная жена Д'Эпиньи? Служанка?

Голова шла кругом. И, поверьте, я не на секунду не задумался, почему я должен помочь Нотиэли. Потому что... Она казалась такой печальной? Такой юной, полумистической и так странно на меня влияла? Ах, или это я был молод, горяч и, несмотря ни на что, романтичен?

Я с грустью думаю о том времени. Я не знал ее. Она не дала мне ни одной возможности, оставив о себе лишь эти щемящие воспоминания... Так ли важно "почему"? Дева в беде... Рыцарь должен помочь. Вот и всё, простые объяснения.

Стоит ли упоминать, что я почти забыл о своей основной цели, зачем я приехал?

В ту ночь мне не спалось. Я пытался немного работать с бумагами, но цифры и буквы разбегались, перед моими глазами вставал образ девушки в тумане. Встав и походив по комнате, я задержался у окна. Туман подкрался совсем близко, я не различал даже грань стены, отделяющей двор от леса. Неотступно горела во мне мысль о том, что где-то там находится Нотиэли. И волки. Я одернул себя, она прожила здесь достаточно времени и лучше знает места. И не бродит же она одна в темноте, наверняка у нее есть дом, убежище.

Девушка не выглядела изможденной или голодной нищенкой, поверьте, я повидал таких в Жироне. Она чиста и опрятна. Но не живет в шато. Ее речь правильна и разумна, но в соседних поместьях нет девушек, схожих с нею. Значит ли это, что она живет в лесу? И прежде бывала в этом доме? Но почему же она не осталась здесь?

Чувствуя, что под рассуждениями моими начала появляться почва, я почувствовал с этим и привычную приятную ясность в уме.

С девушкою дурно обращаются, но не слишком. Ее руки не знают следов труда.

Удерживают насильно? Это предположение я отринул. Если бы это было так, то у нее не было бы свободы бродить по окрестностям. При этом она не бежит в Шарли. Ей известно поверье о Бледной Деве? Кто внушил ей, что она зло?

Ответ напрашивался сам собой. Обитатели шато должны что-то о ней знать. Ведь это земли Д'Эпиньи. И пастор Дюваль тоже что-то знает. Но прежде, чем спрашивать их, я должен спросить саму Нотиэли, не принесет ли ей это вреда.

…

Вы спросите, пошел ли я в башенку в ту ночь. Конечно, я пошёл, выждав, что в доме воцарилась тишина!  Ах эти три десятка шагов по коридору, стараясь оставаться тихим как мышь! Забавно, право, когда я вспоминаю, как крался, чтобы подняться по короткой лестнице и убедиться, что дверь заперта. Что ж... удачу я попытал. Не сочтите меня наивным, я предполагал, что дверь закрыта, а я не взломщик.

Что было дальше? О, простите великодушно цинизм молодого повесы.

Утром меня призвал монсир и потребовал детального отчета о моем дне в деревне. Он с удовольствием послушал, как я говорю о пасторе, который действительно располагал к себе, и фыркнул на мои попытки рассказать сплетни о соседях. Впрочем, он меня и не перебивал. Но затем пустился в пространные рассуждения и воспоминания об их беседах с Дювалем. И даже припомнил особенности тяжбы, решение по которой я ждал. Признаюсь, я молил судьбу, чтобы землемер был медлителен, и у меня осталось время еще немного побыть в шато.

— Монсир, не разрешите ли мне остаться, пользуясь вашим гостеприимством, и взглянуть на ночной сбор винограда? Это чрезвычайно любопытно.

Мои слова польстили старику.

— А! Это похвально, юноша! Что ж, если вы закончите ваши дела с моими бумагами, то я с удовольствием приглашу вас погостить ещё. Поедем вместе.

— Монсир... — я склонил голову в признательном поклоне. — Для меня честь. Но как же...

— А! Чепуха. Умереть я и так умру. А сбор винограда по традиции начинается с грозди, которую срезает владелец винокурни.

Как видите, с одной стороны дело мое наладилось, а с другой... Вы же понимаете, что я не мог не связать Олена, Бишана, корзину, нежелание Чудища пускать меня в лес? Да, я тоже подумал, что история, пусть и без подробностей, достаточно ясна. Оставалось загадкой, знает ли о чем-то сам хозяин шато. Ведь он болен и давно на выезжает на охоту. Поймите, любезные судари, обвинение дворянина в подлости — это очень серьёзно. Поэтому я гнал от себя мысли, что старик, аристократ, рыцарь, может держать в неволе невинную девушку!

Так вот, план, проследить за Чудищем в лесу сорвался. Но зато я, нет, не каюсь, умело воспользовался своим положением и привлекательной внешностью, немного заигрывая с Элоизой. Несколько приятных слов, двусмысленный комплимент, намёк и... пара монеток на бусы — и она пообещала стащить ключ со связки, которую ей дают, когда она идет прибирать комнаты.

— Зачем вам ключ, мастер Ренар? — спрашивала зардевшаяся девица.

— Элоиза, ну как же... Там нас никто не станет искать. Ты сможешь ускользнуть от зоркого глаза тётушки?

Не судите девушку, ей было смертельно скучно в шато. И интрижка с молодым франтом живо будоражила кровь, а мое внимание ей льстило. Конечно, она поотказывалась для приличия, но в те времена я умел убеждать девиц в своем искреннем расположении.

— Мы же не пойдем на конюшню или в заброшенный сад, милая? К тому же мне дьявольски любопытно, что там в башнях. Старинная архитектура... Но я не хочу просить мажордома. Ты сама туда поднималась?

Она туда не поднималась. Просто потому, что ее радовало отсутствие обязанности убирать там. Элоиза сочла меня странным, но я был "образованным", а это многое объясняло.

— Там наверняка пыльно и холодно.

— Так ты не придёшь? Со мной не так уж холодно.

И бедняжка конечно согласилась.

Если вам интересно, вина я в тот вечер не пил, лишь пригубил, делая вид. Меня снедало нетерпение, от того я был рассеян. Д'Эпиньи почувствовал и, усмехнувшись, высказался в духе, что я очень любезен, раз не просто сношу старика, но и оказываю ему милость задержаться еще на некоторое время. Бишан, стоявший за его стулом едва дернул щекой.

Всё же, нетерпение мое было отнюдь не из-за Элоизы, сверкавшей карими глазами из-под скромно опущенных ресниц. Она подавала в тот вечер на редкость ловко, все норовя чуть задеть меня тканью платья.

Ужин тянулся невероятно долго.

IX.

Нет, судари мои, я не собирался обижать Элоизу. Тем более, что не о ней были мои грезы.

Я надеюсь, что она вспоминает этот "грешок молодости" с улыбкой, если вспоминает вообще. У нее теперь, верно, муж и толпа детишек? Где ей помнить наше маленькое приключение? Тем не менее случилось все презабавно, если учесть, что воришки из нас оказались бестолковые.

Элоиза пришла и поскреблась в мою дверь уже заполночь. Надо отдать ей должное, она прихорошилась по-своему, по-деревенски. Взбила волосы в подобие изящных причесок горожанок, сняла вечный фартук, и оказалась весьма хороша, если вам нравятся крепкие и стройные женщины с сильными руками и парадоксально детскими лицами. Я почувствовал укол совести, когда она поняла, что обнимать ее я не собираюсь.

— Не здесь. Проныра Бишан может спит, а, может быть, и нет. Я слышал его ворчание в коридоре не так давно.

Упоминание мажордома заставило Элоизу примолкнуть и раскрыть глаза шире.

— Пойдём? Ключи у тебя?

Она вынула из лифа ключ и отдала мне. Он был теплый. Я надеялся, что не покраснел.

Прихватив светильник со свечой, мы выскользнули тенями в коридор. Если Элоиза и не понимала, почему мы не можем остаться у меня, она всё равно молча следовала за мной.

…

Замок заело, как это обычно бывает, если долго не пользоваться. Он заскрежетал так громко, что эхо разнеслось по башенке. Я услышал шумный выдох моей невольной соучастницы.

— Мастер Бишан меня побьёт.

— Он часто распускает руки? — тихо спросил я, медленно открывая тяжелую рассохшуюся дверь.

— О... Нет. Бывает, что хлестнет хворостиной по ногам, но, — она хихикнула, — не трогает меня. Ну... это...

Она снова хихикнула.

— Говорят, что он неровно дышит к мадам Фуатю, тавернщице. Но... Он же старый!

Я же подавил смешок, припомнив насмешку мадам, и вовремя.

В нос пахнуло пылью. Я поднял свечу повыше и едва сдержал вздох разочарования. Сколько же здесь было всякого хлама! Сломанная мебель, какие-то корзины с рухлядью, деревянные сундуки. И все это было плотно вжато в совсем крошечное помещеньице. Естественно, на сундуках висели огромные замки. Если Нотиэли нужно что-то оттуда, я не представлял, как это достать.

Элоиза, любопытствуя, заглянула через мое плечо.

— Сударь, право, — кокетливо прошептала она, — я бы рискнула вернуться.

Но я затащил ее внутрь и велел держать светильник. Сам закрыл дверь и протиснулся мимо девицы между скарбом.

Не зная, с чего начать, я просто озирался, пока не заприметил в густой тени маленький туалетный столик с пустой рамой для зеркала. Если женщина, что-то и оставила, то возможно это там. Упрекнул ли я мысленно Нотиэли? Нет. И это было странно.

— Посвети мне, Элоиза, — приказал я.

Она послушно подняла фонарь и пролезла ко мне.

— Вы вор, мастер Ренар? — сипло спросила служанка.

— Нет. И если ты проболтаешься... — отозвался я, вытаскивая наружу ящичек стола.

— Упаси святой Лаврентий, — девушка сделала охранительный жест. Она вздохнула, поняв наконец, что поцелуев и прочей романтики не будет. — Но, чтобы я молчала, и вы молчите тоже! Я не хочу потерять место.

— Я дам тебе еще несколько монеток, хорошо? Я не собираюсь красть ничего ценного, — в этом я не был уверен. — Мне просто нужно найти одну вещицу. Я встретил упоминание о ней в бумагах монсира. Лучше расскажи, что ты знаешь о Бледной Деве.

— Святые с вами, мастер! Разве ж можно такую жуть поминать ночью?

Я перебирал старые письма в ящичке, понимая, что влезаю в чужое прошлое.

— Во-первых, я с тобой. Во-вторых, это все сказки, Элоиза, — я провел рукой по дну, пытаясь обнаружить тайник. Так что за жуть?

— Нуу... давным-давно, говорили, что в горном лесу жила Белая Ведьма. И ей прислуживали страшные звери, мохнатые и с рогами. Она приносила много зла людям из деревни. Но как-то они поймали ее и убили. Только она не померла до конца. Теперь Ведьма ходит в облике Бледной Девы. Кто ее увидит и заговорит с ней, того ждут несчастья.

Элоиза понизила голос:

— Я была совсем крошкой, когда на деревню пало проклятье кровавого кашля. Это она. Бледная Дева наслала на людей мор. Она не простила. И это не сказки. А как только люди снова пошли в лес, чтобы пастор Дюваль изгнал ее, так мор и прекратился.

— Так пастор — герой? — пробормотал я, обернувшись. И наконец понял, что комнатка и правда была жилая. Окно заколотили ставнями, набили помещение вещами, но чуть дальше стояла старая кровать с провалившимся балдахином. И тот шкаф скорее всего составлял прежнюю обстановку, скромную, но изящную. Должно быть, в хороший день отсюда можно было разглядеть виноградники. Если здесь кто-то жил, то вряд ли нужная штучка таится в корзине или сундуке.

— Пастор – хороший человек, — зевнула Элоиза и уселась на корзину с каким-то барахлом, а я сделал вывод, что Нотиэли правильно не показывается в деревне. Ее бы убили прежде, чем поняли, что она живая, ей от силы двадцать лет, она никак не может быть ведьмой из сказки.

— Разве ж я спорю? На-ка, Элоиза, — я накинул девице на плечи свой сюртук. — Здесь и правда холодно.

Я забрал у нее фонарь и перелез через сундук, решая головоломку, как же проникнуть под кровать, если он весит не меньше откормленного хряка, да сделать это бесшумно. Да и перину я не подниму без того, чтобы мы не задохнулись от пыли.

— Кто здесь жил прежде?

— Я не знаю, это лучше спросить у тётушки.

— Она помнит еще покойную жену монсира?

— Да. И мальчика. Говорит, он был такой хорошенький, большеглазый, но худенький. Мор забрал его.

— Тётушка Женевьева его любила? Поэтому носит венки в склеп?

Я просунул руку под перину, ощупывая дерево изголовья.

— Да что вы такое говорите, мастер! — Элоиза вскинулась. — Мы и шагу-то в склеп не сделаем. Страшно-то! Покойники не в земле! Какие венки? Да и хозяин не разрешает. Нехорошо тревожить мёртвых.

Она поджала губы, показывая, что спорить бесполезно.

Палец пребольно укололо, я получил здоровенную занозу. Прийти бы сюда днём...

Однако я был готов перевернуть всю комнатушку, если нужно, то остаться здесь сколько потребуется. Элоиза немного поникла. В ее глазах, я выглядел безумцем и обманщиком, но это было  неважно.

Дальше мы немного "поиграли в камешки", знаете эту детскую забаву, где определенным образом расставляются камни, а потом битком нужно выбить определенные? Мы вместо камней переставляли поклажу, чтобы у меня появился доступ к днищу кровати. С тающей одинокой свечой это было не просто. И я снова ничего не нашел. Ни тайника, ни зацепки. Взгляд мой скользил по каменным стенам в отчаянии. Я поднял светильник выше, не понимая, куда тут вообще было что-то прятать, чтобы не нашли.

— Элоиза!

— А? — служанка задремала на тюках, оперевшись на стену в неудобной позе.

— Скажи мне... Если ты убираешь, куда ты ленишься дотягиваться, чтобы смахнуть пыль? Вот здесь, например?

Она слегка оскорбилась.

— Я не ленюсь, — но все же медленно оглядела комнату. — Но здесь я бы ни за что не полезла на шкаф и... вон туда. Это очень высоко. Не буду же я таскать с собой лестницу.

"Вон туда" оказалось выступающим каменным карнизом над высоким и узким окном. Я посветил насколько мог, но даже со своим ростом не увидел ничего в густой темноте.

Элоиза зевнула и поежилась, собираясь дремать дальше. Она смирилась со своей участью наблюдателя и соучастника странного гостя. Однако, ей пришлось помогать мне, когда я потянул массивный стул с проломленным сиденьем, сочтя его достаточно крепким, чтобы выдержать мой вес.

— Придержи стул, Элоиза. Я встану, а ты дашь мне фонарь.

Должно быть, это было презабавнейшее зрелище, когда я вытянулся, с фонарём, балансируя на остове стула, как петух на плетне, а служанка пыталась укрепить собой хлипкую конструкцию. И мне показалось...

— Элоиза! Ты гений! — крикнул я и тут же прикрыл рот. Это свело мое равновесие на нет. Мы оба рухнули на тюки на кровати, задохнувшись от пыли. И затихли, чувствуя, что произвели достаточно шума, чтобы сюда сбежался весь дом. Но ночь была тиха, по лестнице не шаркали шаги, и не было слышно тревожных голосов. Впрочем, какой-то странный звук был. Элоиза, казалось, кашляла, но это было сдавленное хихиканье. И я тоже тихо рассмеялся.

— Ох и дурной вы, мастер Ренар! Зачем же вы вопили?

Чтобы это узнать, следующие полчаса мы снова решали головоломку, как достать то, что темной тенью притаилось на карнизе. При определенной ловкости мне удалось добраться до окна. Тяжелые ставни почти не оставили места, чтобы наступить, зато я ухватился за засов. Невероятным усилием, удерживая себя одной рукой, я дотянулся и достал узкий сверток в темной ткани.

Продолжение следует...

______________________________

Ледяное вино (1)

Ледяное вино (2)

Ледяное вино (3)

Ледяное вино (4)