Из всей этой горы фильмов и комиксов, я не читал и не смотрел ничего кроме какого-то там человека паука, в остальном только отрывки всякие попадались. И, так из этих отрывков я выяснил что вселенная этих супергероев придерживается теории большого взрыва, вместе с которым появились камни бесконечности. Однако, у меня возник вопрос, а кто собственно такие Локи, Тор и Один? Если они боги, значит авторы придерживаются скандинавской мифологии, что предлагает весьма иной метод образования мира, и большого взрыва там не предусмотрено. Если же все таки говорим о нормальной версии происхождения мира, тогда эти боги не очень то и боги, а скорее просто суперлюди.На марвеловской вики я информации не нашёл, по тамошней информации асгардцы на земле просто были. Я не лоровед и быть им не планирую, не мой профиль, просто перед сном мозг сгенерировал вопросы, ответы на которые я не нашёл.
Моя хорошая знакомая, которая занимается рукоделием делает всякие штуки по игре Disciples II, но, так, как она сама не сидит на Пикабу с её разрешения покажу, что она сделала на днях.
1/2
Вот, что она сама пишет об этом:
Моя одержимость оружием нашла выход в создании предмета, непосредственно связанным с Горными Кланами.
В конце концов, при всей моей любви к скандинавской мифологии - игнорировать гномов и их интересную интерпретацию было бы сущим мучением.
На сей раз я обратилась исключительно к концепции. Наброску Патрика Ламберта.
Не обошлось без определённой переработки.
Судя по размерам великана, лезвие должно быть весьма длинным. Но поскольку я планировала сделать именно подвеску, за основу взяла уменьшенный вариант.
Больше всего я ломала голову над надписями. У рукояти расположены руны явно выдуманного образца, а само лезвие в концепте оставалось пустым.
"Сын Имира" было бы как-то странненько и слишком прямо.
Поэтому я решила оставить просто "Имир", только написать рунами.
А потом пошла головоломка.
Дело в том, что в старшем футарке имя можно записать как ᛁᛗᛁᚱ. В древнескандинавской рунической традиции встречается вариант ᛃᛗᛁᛦ, который визуально показался мне вообще нечитаемым.
Есть вариант на англосаксонском - ᚣᛗᛁᚱ.
Младший футарк - ᛁᛘᛁᚱ.
Я желала увидеть более явно читаемую надпись, поэтому выбрала более простой, но яркий вид. К тому же мне показалось знаковым что в имене дважды используется руна ᛁ (Isa, руна льда.)
Лезвие и рукоять вырезаны из листа нейзильбера толщиной 1,5 мм. Надписи нанесены методом электролиза. Остальное выполнено в технике Wire Wrap, с использованием вставок из гранёных стеклянных бусин.
Шнурок из исскуственной замши, с нейзильберовой фурнитурой.(57см)
Подставка изготовлена из дерева, окрашена акрилом с добавлением соды. В оформлении использованы вставка из ракушки и УФ-эпоксидные «сосульки» с люминофором — в темноте они светятся синим.
У корней Мирового Древа, что зовется в Мидгарде Игграсилем. За гранью времени, где туман как отголосок дыхания бездны, и тишина звенит, как натянутая тетива, сидят три сестры. Древние и одновременно молодые, они как сама мысль о начале и конце, они прядут нити. Первая, что зовется Урд, тянет из пустоты волокно, сотканное из звёздной пыли и эха нерождённых песен. Вторая, чье имя Верданди, берет волокно и тянет из него нити в пряжу, вплетая туда голоса ветра, слёзы дождей и молчание камней. Третья, носит имя Скульд, держит ножницы, ножницы, что режут нить, в тот самый миг - Когда…
Веретено скрипит и в его скрипе звучит слово и это слово - Жить. Веретено - само время, само пространство, оно связывает миры в единый узел и даже Боги не властны над ним. Сестры не пели, они были песней. И в их безмолвном пении рождались и умирали вселенные.
Однажды, когда скрип стал особенно глубоким, из тумана вышла новая нить. Она мерцала серебром, как рыба в тёмной воде и на ней уже проступали узелки, не события жизни, но уже их тени. Урд нахмурила брови, Верданди грустно улыбнулась Скульд рассмеялась, и её смех был подобен северному сиянию, что играет над северными фьордами.
В Мидгарде, в мире людей, над холодным морем разнёсся крик. Это был не просто крик новорождённого - это был звук, с которым душа входит в тело, как меч в ножны. Мать, обессиленная, прижала младенца к груди.
В общинном доме горел очаг, огонь, в миг рождения, выбросил искры, будто от незримого присутствия, будто кто-то потревожил засыпающие угли. Старый скальд, сидевший у огня, поднял голову и прошептал: - “Влекомый жизнью, услышал слово”. Никто не услышал его слов, но Странник мира, взглянул в колыбель, огладив мальчика по голове и положив свой дар в изголовье.
Мальчика назвали Хельги. Его детство было подобно сну на грани яви: он слышал шум прибоя, похожий на дыхание спящего великана, видел, как тени облаков скользят по волнам, словно чьи-то ладони. Он часто сидел у старого дуба на краю деревни. Прижимаясь щекой к его коре, Хельги ощущал, как внутри дерева течёт не жизненный сок, а время. Ветви дуба шептали ему о том, что было до него и будет после. Он не слышал слов, но впитывал их суть, как земля впитывает дождь.
Он встретил её, ту чьи зелёные глаза являлись ему во снах, где-то между мирами, как отголоски грядущего. Во снах она стояла у корней Мирового Древа и пряла нить, а он был этой нитью. Просыпаясь, он помнил лишь цвет её глаз. Их любовь была как вспышка молнии на затянутом свинцовыми облаками небе, мгновенная, но освещающая всё вокруг. Момент страсти, проявленный в мир, он был как песнь творения, повторяющий изначальный акт, когда из хаоса бездны Гиннунгагап рождался космос. Он женился на Той, что являлась во снах. Свадьба была не праздником, а ритуалом: они связали свои нити в один узел перед ликом Богов. Их первый сын родился под шум зимней бури, вопреки замерзающей жизни. Хельги видел, как Урд вытянула новую нить из тумана, а Верданди передала её в руки его жены. Ребёнок был не просто плотью от плоти, он был продолжением той же пряжи, новым узором на старом полотне рода.
Но не только любовь, но и битва, были его спутниками. Битва пришла не как враг, а как тень, предвестник. Хельги не искал её, но она сама вставала на его пути. Звон стали был подобен песне. Вместо слов крик, срывающийся в вой, и в этом вое он слышал плач оборванных нитей. Но его нить ещё не допрядена. Он выстоял в пылу сражений, потому что так было спрядено. А многие щиты пали и это было благом, с голой душой, полной скорби и счастья, он стал ближе к истине.
Он видел суть вещей. Он смотрел на реку, и река открывала ему свою суть: она текла из истока, не зная берегов, несла свои воды в безбрежный океан. Долго Хельги смотрел на воду, и река показала ему всю его жизнь как единый поток: от первого крика до последнего вздоха. Он увидел, как из жёлудя, упавшего с дуба, рождается новый дуб, как солнце сквозь тучи огревает озимые поля, как зимний огонь согревает озябшие руки, а летний ветер остужает разгорячённые лица. Цикличность жизни была не просто законом - это было вечное возвращение, танец смерти и рождения, в котором нет конца и начала, но есть преображение.
Дуб, что рос на краю деревни, разросся новыми ростками, и Хельги знал, что этот дуб не просто дерево. Это врата. Его корни уходят в мир мёртвых, а ветви в мир богов. Каждый лист на нём, чья-то судьба, каждый жёлудь новая жизнь. Когда сыновья Хельги встали на ноги, одинокий дуб превратился в рощу. Молодые дубки не ушли далеко от старого дуба, но стали самостоятельными стволами, тянущимися к свету.
Старость пришла, как туман с моря. Хельги всё чаще слышал скрип веретена не во сне, а наяву. Его нить истончается, и скоро Скульд прикоснётся к ней ножницами. Он не боялся. Колесо жизни сделало очередной оборот в вечности. И смерть становится не концом, а возвращением к истоку.
В ту ночь, когда он умер, вьюга выла за стенами, но в доме было тихо. Хельги лежал у очага, и огонь, угасая, рисовал на стенах тени, похожие на трёх норн. Он слышал их безмолвную песню, и в ней было всё: радость первого крика, страсть любви, горечь утрат, мудрость старости.
Его душа поднялась, лёгкая, как дым. Он оглянулся и увидел, Ту, что любил, что подарила ему сыновей и дочерей, что всегда его ждала, спящую рядом. Её лицо было спокойно. Увидел сыновей и внуков. Его род рос и множился, а он остался в них, в их снах, в их будущем. Все они были как ветви одного дерева.
Скульд ждала его у порога. Она не была старухой и не была девой, она была самой судьбой, принявшей облик. Её рука, коснувшись его ладони, была холодной, как лёд, и тёплой, как материнское молоко.
- Пойдём, - сказала она. - Пора.
Они пошли не по земле, а по нити, что тянулась от его сердца к корню Древа. Вокруг плыли туманы и в них проступали лица: отец, мать, павшие в битвах братья. Они улыбались и растворялись, как капли в реке.
У корня Древа сидели сёстры. Веретено продолжало скрипеть и этот скрип рождал музыку сфер. Нить его жизни лежала перед ним, и он видел на ней все узелки: рождения, встречи, битвы, любовь, утраты. Скульд взяла ножницы.
- Страшно? - спросила она.
- Нет, - ответил Хельги. - Я видел многое, я жил.
Скульд кивнула.
- Ты понял суть. Жизнь не остановить. Твоя нить вплетается в общий узор. Ты будешь и рекой, и берегом. Ты станешь дубом, который вырастет из жёлудя, упавшего с его ветви.
Щёлкнули ножницы. И в этот же миг из тумана вышла новая нить серебра. Веретено скрипнуло и этот скрип был уже не о смерти, а о рождении. И так будет всегда, пока у корня Древа сидят три сестры и прядут нить из тумана, вплетая в неё жизни, смерти и возрождения. И этот цикл не остановить. Он - сама суть бытия.
Мудрый король Густав I, видя жестокий нрав своего старшего сына Эрика, решил изменить завещание и передать корону младшему сыну Юхану. Узнав об этом, Эрик направился к местному колдуну, которого горожане называли «лапландский карлик», стараясь обходить его жилище стороной.
Говорили, что карлик навел порчу на старого короля, по другой версии – кудесник изготовил сильный яд, который Эрик собственноручно добавил в питье отца. Правда это или наговоры врагов, но король Густав I вскоре умер, не успев изменить завещания.
Корону получил принц Эрик, который мечтал отыскать молот бога Тора, дарующий мировое господство, панически опасался заговорщиков, однажды в припадке безумия он зарезал слепого старика, приняв его за колдуна, наславшего на него проклятье. Будучи современником Ивана Грозного, король Эрик создал свою «опричнину».
Король Эрик XIV мечтал о покорении народов. Он верил, что в Стокгольме спрятан молот скандинавского бога Тора, нашедший которого получит власть над миром.
Эрик утверждал: «Я отыщу священное оружие Тора. Я занесу его молот над миром. И мир содрогнется. И мир смиренно склонит голову…»
По воле Эрика начались войны с соседями: Данией, Польшей, Эстляндией, Россией. Принц Юхан не одобрял политику брата, за что был обвинен в государственной измене и заключен в тюрьму.
А женился безумный король по любви своей фаворитке — финской простолюдинке Катерине Мане (Монсдоттер) , чем вызвал недовольство знати. «…Величество своё унизил постыдной женитьбой» — шептались при дворе.
Будучи тираном в политике, король оказался заботливым супругом и отцом, как часто бывает у маньяков.
Историк Коббе в книге «История Швеции» пишет: «…дикость Эрика, его развратная жизнь возбуждали сильное негодование народа. Видя тщетность мнократных попыток получить руку иностранной принцессы, Эрик женился на любимице своей, Катерине Мане, дочери простого крестьянина из Мадельгада»
Сражаясь с врагами внешними, король особенно опасался врагов внутри государства, ему всюду мерещились заговорщики. По лживым доносам и подозрениям «врагов короля» казнили семьями. Снова центральная площадь города стала местом массовых казей.
Если подданный отказывался исполнить приказ короля — покарать изменника, его ждало наказание. Так король расправился с военачальником Нильсом Стура, которого отправил в имение своих вассалов, заподозренных в измене. Стура узнал, что семью вассала оклеветали, и не стал исполнять королевский приказ.
Разгневанный король приказал нарядить своевольного полководца в лохмотья, надеть ему на голову соломенный венок, и в таком виде возить по Стокгольму. Горожанам было велено кидать в осужденного куски грязи.
Унизив гордого полководца, король на время успокоился, но публичное унижение Стура вызвало у горожан больше сочувствия, чем презрения. Король снова забеспокоился о заговоре.
Нильс Стура и его семейство были арестованы. Эрик велел полководцу признаться в измене и просить о пощаде, но Стура настаивал на своей невиновности, клялся в верности шведской короне «Не было заговора, король! Никто из моих близких не предавал тебя! Готов повторить это и на Страшном суде! Клятву на верность шведской короне я сохранил».
Король желал устроить публичное покаяние изменников на главной площади города, а потом казнить их. Нильс Стура настаивал на своей невиновности.
В приступе безумия король выхватил кинжал и вонзил в грудь полководца. Нильс Стура вынул кинжал из раны, поцеловал клинок и произнес: «Даже сейчас я остаюсь верен шведской короне». После этих слов он упал на колени…
Эрик приказал казнить полководца, а его семью задушить в тюрьме. Среди родственников Стура был слепой старик, в молодости сражавшийся за свободу Швеции в армии покойного Густава I. Старик попросил исполнить его последнее желание, прикоснуться к плечу короля. Эрик милостиво согласился.
Подойдя к королю, старик вцепился в его плечо и произнес:
«Ты проклят, Эрик Васа!.. Сегодня я общался с духом твоего отца, великим правителем Густавом. Он воздает тебе за подлые деяния на том свете, а здесь, на земле, тебя вскоре покарает…»
Произнеся эти слова старик упал замертво.
Перепуганный проклятьем, король в припадке безумия пинал мертвеца и кричал. «Врете!.. Не быть по-вашему!.. Я еще долго буду править!.. Никто не посмеет поднять на меня руку!..»
Успокоившись, король приказал продолжить казни, и удалился в свои покои. Говорили, что король всё время бормотал о «молоте Тора», который хочет найти. Однажды Эрик тайком покинул дворец и исчез. Отправившиеся на поиски короля стражники нашли тело раздетого слепого старика, рядом с которым лежала королевская одежда.
Перепуганный мальчик-поводырь рассказал как знатный господин избил старика с криками: «Верни назад свое проклятие!.. Говори, где хранится молот Тора!..»
Мальчик спрятался неподалеку и с ужасом наблюдал за безумцем, который, не получив ответа, зарезал старика, переоделся в его одежду и убежал.
Короля Эрика нашли в лесу, он отказывался возвращаться в город. Эрик говорил, что напасть на слепого старца его заставил колдун-карлик, который хочет забрать его душу в обмен на раскрытую тайну о молоте Тора. Король твердил, что скоро сам извлечет волшебный молот всевластия из-под земли.
Вернувшись в город, король на время затаился, казни прекратились, Эрик даже приказал выпустить из тюрьмы своего ненавистного брата Юхана.
Горожане не верили в королевскую милость и шептались: «Чудит наш безумный король, как бы от его чудачеств хуже не стало!»
Опасаясь безумного Эрика, подданные перешли на сторону принца Юхана, которого также поддержал младший брат Карл.
На свержении короля Эрика настаивала супруга Юхана — Катерина Ягеллонка. Она ненавидела Эрика за унижение, которое ей пришлось перенести – раскланиваться перед его женой-королевой, которая была простолюдинкой по происхождению. Такого гордая принцесса крови простить не могла. Только корона Швеции могла утешить ее.
Юхан решился действовать. Король-безумец был свергнут, а его приближенные, казнившие и пытавшие врагов короны, сами оказались на эшафоте. Был казнен и руководитель «королевской спецслужбы» — Йоран Перссон, которого обвини в большинстве злодеяний. Правил король Эрик XIV всего девять лет.
«Действительно, я безумец, что дал тебе свободу!» — сказал Эрик своему вероломному брату.
Юхан не желал смерти Эрика, он заключил его вместе с семейством в просторный замок, позволил оставить верных слуг. Бывшему монарху были обеспечены королевские условия проживания. Даже вино ему привозили самое лучшее из средиземноморских стран. Так Эрик и его семейство прожили два года.
Эрик не желал мириться со своей участью, он начал плести заговор, чтобы вернуть престол. Старания не увенчались успехом, планы Эрика были раскрыты. Король Юхан III в наказание разлучил брата с семьей. Катарина с детьми была перевезена в финское поместье, когда дети выросли — ее разлучили с ними. Эрика из просторного замка перевели в арестантскую комнату крепостной башни. Приближенные уговаривали Юхана убить Эрика, дабы избежать смуты.
«Эрик страдает, но все же еще живет, а покуда он жив, мне не будет покоя!» — согласился король.
Поддавшись доводам, Юхан издал распоряжение «убить Эрика, если тот попытается бежать». С одобрения Юхана на обед арестованному был подан отравленный суп… Эрик скончался в возрасте 43 лет, всего в заключении он провел 8 лет, шесть из них вдали от семьи.
Убийство королем Юханом родного брата (хоть и тирана-безумца) не нашло одобрения в народе. Люди шептались, что братоубийцу будут ждать муки адские за грех Каина. В последние годы жизни Юхана начали преследовать жуткие видения, будто пришел час расплаты за тяжкий грех.
По легенде, разлученные в заключении супруги Эрик и Катарина находились по разным берегам реки. Они тосковали друг о друге, глядя на другой берег. Эта романтическая история нашла отражение в скандинавском фольклоре.
Ещё сильнее был бы рад опубликовать видео прямо здесь, однако двенадцатикратная попытка не возымела успеха, поэтому благодарю за внимание всех, кому, возможно, будет интересно перейти на Ютуб, чтобы оценить мелодию, придуманную под впечатлением от строк из "Прорицания вëльвы" (в переводе А. И. Корсуна):
Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
Привязь не выдержит -
вырвется Жадный.
В переводе В. Г. Тихомировой:
Вот Гарм залаял
там, в Гнипахедлире -
вервь оборвётся,
зверь выйдет голодный!
Речь здесь идёт о чудовищном псе, который охраняет вход в царство мёртвых, где правит дочь Локи - великанша Хель. Лай Гарма предвещает гибель богов.
Интересно, что некоторые исследователи сложных древних текстов "Старшей Эдды" склонны отождествлять Гарма с волком Фенриром, в сражении с которым, согласно пророчеству вëльвы, погибнет старший ас Один:
Настало для Хлин новое горе, Один вступил с Волком в сраженье, а Бели убийца с Суртом схватился, — радости Фригг близится гибель.
(Фригг - жена Одина)
К слову, из "Младшей Эдды" можно узнать, что именно Гарм погубит одного из сыновей Одина, а точнее - бога чести и отваги Тюра, который в прошлом уже лишился руки в противостоянии с волком Фенриром, когда последний был пленён асами с помощью обмана и тонкой шёлковой цепи, изготовленной из шума кошачьих шагов, голоса рыбы, птичьего молока, корней горы и т. д. Другими словами - из всего невозможного.
Тем не менее в песнях, дошедших до наших дней, Гарм и Фенрир представляются двумя обособленными персонажами со своими ролями и функциями (страж и разрушитель), хотя оба находятся на привязи где-то в пещерах.
Для меня как для простого читателя "Эдда" интересна прежде всего деталями, которые дополняют друг друга, иногда вступают в противоречие и дают нам пространство для размышлений. К примеру, в песне "Сны Бальдра", рассказывающей о путешествии Одина в загробный мир, пёс Гарм встречает верховного аса, выбегая к нему из Хельхейма, то есть привязь в этом эпизоде уже как будто вовсе отсутствует.
Должен признаться, что отдельные фрагменты становятся слишком трудными для моего понимания, в связи с чем мне хочется задать вопрос более сведущим людям - к кому из двух персонажей относится эпитет (точнее - хейти) "жадный" в первом приведённом отрывке ("Гарм лает громко у Гнипахеллира...")?
В "Языке поэзии" Снорри Стурлусона сказано, что хейти "жадный" надлежит применять в отношении волка, однако в комментариях к современным изданиям "Эдды" чаще указывается, что этим словом характеризуется сам Гарм. Вероятно, последний факт связан с тем, что их образы в данном фрагменте сосуществуют слишком тесно. Понимаю, что для более точного толкования неплохо бы осилить и оригинальный текст.
Может ли существовать вероятность, что Фенрир и Гарм имеют общий праобраз? Или же лай из Гнипахеллира выражает только характерное поведение собаки перед появлением волка? Если найдётся человек, который подскажет ответы на эти вопросы, я буду очень ему признателен.
Напоследок приведëм ещё одно неожиданно милое упоминание о Гарме в речи самого Одина (песнь - "Речи Гримнира"):
Дерево лучшее - ясень Иггдрасиль, лучший струг - Скидбладнир, лучший ас - Один, лучший конь - Слейпнир, лучший мост - Бильрёст, скальд лучший - Браги и ястреб - Хаброк, а Гарм - лучший пëс.
