Случаются и заведомо неправильные сведения.

Так вот о театре: в 1956 году почта СССР выпустила памятную марку с изображением выдающегося театрального деятеля второй половины XVIII века Фёдора Волкова. Давайте внимательно прочтём надпись на марке.

Согласно ей, первый в России государственный театр был учрежден в Петербурге в 1756 году.  Фраза эта составлена так, что вводит в заблуждение.  Волкова то и дело называют основателем русского театра. В Петербурге хлопотами Волкова действительно был учрежден государственный театр в 1756 году. Но не первый государственный театр в России!

История театра в России началась значительно раньше XVIII века. Хоть, наверное, не правильно было бы считать русским театром те труппы и скоморошьи балаганы, которые давали представления еще во времена царей Михаила и Алексея Романовых. Но в конце XVII века боярин Матвеев (тот, кто погиб во время одного из стрелецких бунтов) ведал, кроме других своих обязанностей, еще и театром. После него, во времена Петра Первого, театральную деятельность возглавил боярин, а позже первый русский граф Ф. Головин.

О театре начала XVIII века в Москве сохранилось достаточно сведений. В 1703 году повелением царя на Красной площади был устроен обширный театральный павильон. Представления давала привезенная из Европы труппа под руководством Иоганна Кунста. При этой труппе была школа русских актеров, которые также принимали участие в спектаклях.

В дни представлений воротникам Китай-города, Белого города и Земляного предписано было держать ворота открытыми до разъезда зрителей.

Итак, был чиновник, отвечавший за театральную деятельность, было здание для представлений, было финансирование из казны – это ли не государственный театр?

Иностранные пьесы, для демонстрации московской публике, переводились на русский язык. Этим занимались монахи Заиконоспасского монастыря и студенты Славяно-греко-латинской академии. Они же и пьесы пытались сочинять.  И сами ставили спектакли. Так самые образованные люди своего времени приобщались  к драматургии. Кстати, Волков тоже выпускник этой Академии. Значит, приобщение студентов Академии к литературе и театру продолжалось долго. Ведь Волков учился в ней значительно позже.

Не могу удержаться, чтоб не рассказать историю одного из первых русских артистов того времени. Звали его Василий, по кличке Шмага-пьяный. Этот лихой парень всегда носил при себе шпагу. Причем не на перевязи, а всегда в руке. Гуляя по торговым рядам, он забирал себе понравившийся товар (продукты или еще какую-то вещь), и никогда не платил! Видимо он хорошо разбирался в действовавших тогда законах. Его любимой фишкой было спровоцировать продавца на ссору. Из которой Василий всегда ухитрялся выйти пострадавшим! После он обращался с жалобой на обидчика, того призывали к ответу и, чтобы избежать наказания, торговец откупался от обиженного. Либо товаром, либо деньгами.

Эти его проказы надоели москвичам, и они составили донос, в котором все фокусы актёра расписали. Хитрец был сведен в Потешный дворец, в ведомство князя Ромодановского. Где не поскупились сломать об него парочку кнутов.

Интересный исторический парадокс: секли артиста в том месте, где еще недавно был театр. Потешный дворец построен был при царе Михаиле для театральных спектаклей. На сцене этого зала выступала и сама царевна Софья, составившая себе труппу из подруг и слуг.

После смерти в 1706 году Ф. Головина театр перестал существовать. Но в монастыре и в Академии, которая была при нём, театральная деятельность продолжалась. Наверное, как культурная составляющая  общеобразовательного процесса. Читал где-то, что Анна Иоанновна давала Миниху задание привезти в Петербург труппу из Данцига или Дрездена – не помню. Но что-то не сложилось. Тогда нашлись свои артисты и постановщики. Так что у Волкова были и предшественники, и опыт.

Интересный человек этот Фёдор Волков. Незаурядный, по свидетельству современников. Очень хорошую характеристику дал ему известный русский просветитель Н. Новиков. Отметивший не только его артистические способности, но и такие качества как ум, образованность и эрудицию.

Волкову довелось сыграть значимую роль в государственных делах. Так случилось, что он был одним из лишь нескольких людей, кто имел возможность свободно общаться с Екатериной, будущей Великой. Во время царствования Петра Третьего, когда тому стало известно о негативном к себе отношении российского дворянства, Екатерина была изолирована от нежелательных для царя контактов. Голштинская охрана препятствовала  таким контактам. К ней допускался лишь Никита Панин – воспитатель царевича Павла, гетман  Разумовский (которому не решались препятствовать) и актёр Волков. Пётр считал полезным, чтоб Екатерина занималась всякой гуманитарщиной и не лезла в государственные дела.

Однажды Волкову представился гвардейский офицер – Алексей Ржевский. Улыбнитесь: это был отец того самого «поручика Ржевского», приятеля Пушкина и Вяземского! Офицер предложил Волкову познакомить его с Михаилом Матвеевичем Херасковым, который временно заехал в Петербург. Волков не мог отказаться от такого предложения. Именно потому, что Херасков и группа близких ему людей – Майков, Княжнин и др., в Москве занимались, в том числе, и театром. В то время  действовавшем не только при Академии, но и при Московском университете.

Приняли Волкова ласково. Он очаровался этой компанией. Но, как умный человек, быстро понял, зачем он им понадобился. И согласился. С тех пор он стал связным между императрицей и гвардией. Поэтому не удивительно, что когда гвардейцы направились в Ропшу, в результате чего император Пётр «скоропостижно скончался», среди них был и один штатский – актёр Волков.

К чести этого человека он не попросил у новой императрицы себе в награду ничего, кроме увеличения финансирования театра!

3. В изучении противоположных взглядов и диалоге рождается объективность, а уважение к фактам и оппонентам - хороший способ по-настоящему понять прошлое, а не разжигать новые конфликты в комментариях.

Панамка готова, накидывайте.

На ум мне сразу приходят два эпизода. Первый 1799 год:

После поражения корпуса Римского-Корсакова под Цюрихом около дохренища русских солдат и офицеров попали во французский плен. Капитан Залесский и поручик Курдюмов написали письмо самому Бонапарту. В нём они благодарили багетного консула за гуманное обращение и просили разрешить им носить оружие, как отличие офицерского звания. Бонапарт ответил лично: поручил генералу Мортье передать, что он всегда почитал отвагу воинов русского народа и поощрял такие добродетели у французов, поэтому удовлетворяет просьбу. В итоге пленным вернули оружие, выдали новую форму русского образца и даже вернули знамёна. Ну и когда состоялся обмен пленными с обоих сторон солдат вернули в целости и сохранности. Смертность пленных не превышала смертность в регулярных французских войсках в небоевое время.

Второй эпизод, наша "ответочка":

Во время Отечественной Войны 1812 года в Нижегородской губернии пленных французских офицеров разместили на «свободном» квартировании: они получали государственное содержание, могли свободно передвигаться по городу, общались с местными. В мемуарах самих пленных есть прям трогательные детали. Один из них, Пешке, писал, что как-то озаботился поисками водки, и добрый мещанин позвал его с товарищем к себе, не только накормил, но и послал подкрепиться другим пленным. Жители постепенно стали носить пленным еду, одежду, тёплые одеяла и другие ништяки.

Если разбирать письма той эпохи, то мы найдём тысячи свидетельств, того как русские солдаты и фоицеры становились друзьями французам, и наоборот. При этом не забывали про присягу: пока мы не деремся, ты мне друг и брат, а придет время скрестить шпаги - будем драться честно. Есть и множество эпизодов, когда французских офицеров отпускали из плена под обещание не поднимать оружие на Российскую Империю, и что характерно почти всегда эти обещания исполнялись.

А теперь отправляемся на Кавказ.

Для меня самый характерный эпизод, раскрывающий всю подноготную "уолков" - это подвиг прапорщика Щербины.

Если вкратце Щербина с четырьмя гренадёрами сдерживал тысячи кавказцев, не давая им нормально штурмовать форт. Когда патроны и порох закончились - наши ребята рубились саблями. Все четыре гренадёра погибли, а Щербина нагнал на "уолков" такого страху, что башню, где он засел, те просто снесли нахуй. Лезть в неё боялись. Потом раненного Щербину достали из под обломков, притащили к воротам русского гарнизона и на глазах у защитников долго и жестоко убивали: надрезали пятки, медленно вытягивали жилы из ног, снимали с него кожу, нарезали на куски.

Блядь, дорогая редакция, мы знаем эпизоды когда даже фашисты отдавали честь русской доблести. Брестская крепость, Сиротинин, Ефремов, Петровский... да я на вскидку без копания в источниках с десяток эпизодов припомню, когда немцы хоронили русских, давая салют, и с пяток эпизодов, когда русских брали в плен отдавая им честь и относясь как к людям. И это всё в рамках войны на уничтожение, где и сотни книг не хватит описать всю ту жесть, которую фашисты творили на нашей земле. То есть я нихуяшеньки не обеляю нациков, отдаю должное - за гитлера воевали не только отморозки, но и офицеры старой закалки, которые были способны на уважение и гуманность. А на Кавказе всё было иначе.

Но самая жесть - это отношение к некомбатантам. Ну люблю я это слово. Кобматант - это непосредственный участник боевых действий - солдат, офицер, казак, просто вооруженный чел, который решил дать пиздов захватчикам. Некомбатант - медсестра, фрач, пресса, мирняк.

Чеченцы вырезали медицинский персонал. Почему? Вот тут я писал про ситуацию с эпидемиями в регионе. В чечню просочился радикальный ислам, и чечены, у которых не то, что своей медицины, даже письменности не были, нихуя не понимали важности карантинных мер. Окуривание вещей, отдельные похороны чумных, запреты на массовое собрание, сжигание зачумленных товаров они воспринимали как магические ритуалы и в первую очередь резали медиков. Самая жесть тут в деталях. В 1815ом в Петербурге была создана организация "сердобольные вдовы", когда женщины из вдовьих домов получали начальное медицинское образование и оказывали помощь в госпиталях. Жены офицеров и солдат на Кавказе узнав об этом, организовали свой женский клуб и стали массово помогать в лазаретах, чумных изоляторах и медпунктах. И вот боевые исламисты, а самый радикальный ислам в те годы процветал именно в Чечне - таких женщин не просто убивали. Сначала, как водится групповое изнасилование, а потом максимально жестокий способ умервщления после пыток.

Историки тех лет не особо стремились описывать всякую жесть. Но, я напомню, что в Чечне нравы не особо сильно изменились на момент чеченских войн. И вот там уже описано достаточно эпизодов жести по отношению к медсестрам. Уберу под кат, чтобы слабонервные не читали: женщин ставили раком и метали в них ножи, есть много эпизодов, когда женщине пихали огнестрел в вагину и убивали очередью. И всё это по отношению к медикам, которые лечили не только русских, но и пленных чеченцев.

Разумеется, адекватные чеченцы тоже были и в начале 19ого века и в конце 20ого. Однако общая жестокость - это что-то блядь с чем-то. Слов нормальных найти не могу.

А теперь представьте, как зверили русские офицеры, чьих жен, дочерей и родственниц так жестоко аннигилировали уолки во время своих набегов.

Чечня жила набегами, и самый дорогой товар - это рабы. Когда баб и детей угоняли в рабство из разгромленных станиц, часто чтобы замедлить преследовавшие войска русских их калечили и бросали на дорогах.

Историк Кавказской Войны Потто описывает это так: женщин и детей чаще всего ослепляли, отрезали им уши и носы, мужчинам отрубали руки и ноги и прижигали раны.

Другие горские народы тоже отличались жестокостью: лезгины любили резать пленным сухожилия, черкесы после боя отрубали трупам головы и насаживали их на пики, оставляя такие артефакты после себя. Но больше всего жестили именно чеченцы, а после их нескольких союзов с дагами - те тоже переняли жестокий обычай.

В итоге мы имеем такую ситуацию:

Русский солдат прошедший пол Европы знал, что в случае с французом, например, его боевая доблесть зачтется, к нему отнесутся с уважением, а если и убьют - то быстро. В случае с чеченами - боевая доблесть - это прямой билет на жесткую и мучительную казнь, зачастую так, чтобы союзники видели или нашли последствия.

Отдельная хуйня - это чеченские переговоры. Русские считали, что жизнь переговорщика священна, чеченам было похуй. Самый яркий эпизод, пожалуй убийство Грекова и Лисаневича.

В 1825ом мастер переобуваний Тайми Биболт поднял массовое восстание в Чечне и Дагестане, разщбил несколько слабых гарнизонов и дофига станиц. Кстати, если чечены могли сжечь станицу - они её нахуй сжигали целиком, и отдельно любили жечь склады и мельницы. Так вот в 25ом году русские войска подошли к Грезель-аулу в котором засело дохуя боевых чеченов. Сам аул был дагестанским, но под пропагандой боевых мулл многие даги примкнули к чеченам.
Русских было немного, меньше тысячи, но чечено-дагестанская конница зассала и дичайше съебалась в закат.

Генерал-лейтенант Лисаневич начал переговоры, жители аула сказали "ми мирный, да?", тогда Лисаневич сказал, что чинить расправ не будет и всё норм, но ему надо чтобы выдали чеченских зачинщиков восстания, некоторые из которых скрывались в ауле. Двое сами вышли к Лисаневичу, всё-таки у некоторых горцев есть честь и не все они отбитые мудаки, но тут дошла очередь до муллы Учар-Хаджи. Вот что пишет на этот счет Потто:

Лисаневич, желая устрашить мятежников, потребовал выдачи виновных. Первые двое вышли без сопротивления, но третий, мулла Учар-Хаджи, в зелёном бешмете и белой чалме, с голыми до колен ногами и с большим кинжалом на поясе, стоял в толпе с диким, блуждающим взором и не хотел выходить. Лисаневич повторил вызов. Но едва переводчик подошел к Учару и взял его за руку, как тот одним прыжком очутился возле Лисаневича и, прежде чем генерал успел уклониться, нанес ему кинжалом смертельную рану в грудь.

По итогу началась заварушка, были убиты 2 русских генерала, прибывших на переговоры, ранили или убили многих русских и союзных русскпим кавказских переговорщиков. Как итог несколько соседних аулов русские войска сравняли с землёй по приказу Ермолова.

"УУУУ КАКИЕ ЖЕСТОКИЕ РЮЗКЕ МЫ ВСЕГО-ТО НЕМНОЖК ЛЮДЕЙ НА ПЕРЕГОВОРАХ ПОРЕЗАЛИ"

Я напомню, что чеченцы и даги с особой жестокостью рещали посты и станицы в ходе восстания. Русские были на нервах и горели жаждой мести, но даже так они предпочли переговоры. На переговорах кавказцы начали резать парламентёров и убили двух генералов. Чего они потом ждали? Пахлавы с вином и извинний?

Отдельно отмечу, что на Кавказ до этого набегали персы и османы. Представьте ответ на подобное вероломство со стороны османских вояк? Или британских, которые и спонсировали османов.

Я напомню, что поскольку в те времена шла Большая Игра, бриты на кавказе присутствовали, как явно, так и финансово. Многие современные "чеченские историки", пишут про то как бриты уважали кавказцев и как было бы хорошо полноценно с ними дружить. С бритами, которые даже для белых устраивали конц-лагеря и истребляли всех непокорных не в пример жестче русских.

Отдельно отмечу, что Ермолов всегда сначала искал мирного решения.

Ну и самая главная мысль этого поста.

Жестокость чеченцев появилась не в момент прихода Ермолова. Они воевали теми же методами, которыми привыкли выяснять отношения между своими тейпами и аулами. Когда чеченец режет чеченских женщин, выжигает аулы, убивает парламентёров - это типа норм, а когда русский солдат приходит и говорит: "А ну раз вы по другому не понимаете, будет по-вашему" - пиздец фашист и угнетатель. Я хуею, дорогая редакция. Чеченцы резали друг друга только в путь, уводили в рабство, мира и райского сада в горах там не существовало. Мир принес русский солдат, и всегда он начинал не со штыка, а с переговоров.

1. О магическом обряде на острове Мурано

«Первое мое воспоминание относится к началу августа 1733 года: мне было тогда восемь лет и четыре месяца. <…>
<…>
<…> Странная женщина, осыпав меня ласками, раздевает меня, укладывает на кровать, возжигает куренья, закутывает в пропитанную дымом простыню, бормочет заклинания, затем распеленывает и дает отведать пять очень приятных на вкус пилюль! Тут же она натирает мне виски и затылок источающей сладкий аромат мазью и лишь теперь одевает меня. Она говорит мне, что мои кровотечения мало-помалу прекратятся, если только я никому не буду рассказывать о том, как меня лечили, и, наоборот, из меня вытечет вся кровь и я умру, если проговорюсь».

Из-за постоянных гастролей матери, а отец умер когда ему было 8 Джакомо воспитывала бабушка Марция Фарусси, которая верила в оккультизм и презирала медицину. Поэтому, когда у восьмилетнего Казановы начались носовые кровотечения, они отправились к колдунье:

«На руках у нее дремала черная кошка, а еще пять или шесть других терлись об ее ноги. Это была колдунья. Обе старухи начали долгую беседу, предметом которой, несомненно, был я. Говорили они на форлийском просторечьи, и в конце концов колдунья, получив от моей бабушки серебряный дукат, открыла большой ларь и, легко приподняв меня, опустила туда».

Бабушка Марция была для Джакомо единственным близким человеком: из-за болезненности мальчика все предполагали его скорую смерть и не искали с ним общения. Веру в оккультные силы он перенял от нее в раннем детстве. В жизни Казановы мистика сыграла важную роль: он не раз представлялся алхимиком и магом. Когда Казанове был 21 год, он якобы с помощью советов духа вылечил венецианского сенатора Брагадина. Еще сенатор и его друзья предположили, что Казанова был знатоком каббалы*, а тот не стал ничего отрицать. Увлечение мистикой было вообще характерно для эпохи Просвещения, и авантюристы виртуозно использовали интерес высшего общества к масонским ложам, розенкрейцерам** и тайнам философского камня.

*Каббала — мистическое течение в иудаизме. В его основе лежит представление о том, что текст Торы можно интерпретировать на четырех разных уровнях, высший из которых раскрывается посредством особенных мистических практик. В частности, особое внимание в каббале отводилось комбинаторике и интерпретации скрытой символики букв и слов.

**Розенкрейцеры — тайное мистическое общество, основанное в период позднего Средневековья в Германии. Целью розенкрейцеров было совершенствование христианства и достижение благоденствия государств.

2. О способах самосовершенствования

«Я спросил, есть ли здесь хорошие книги, можно ли найти людей пишущих, наконец, просто общество, где было бы приятно провести несколько часов. Он усмехнулся и сказал, что во всем его диоцезе(церковно-административная область с архиереем во главе) нет не только человека, знающего толк в изящной словесности, но и мало-мальски умеющего излагать свои мысли на бумаге; что я не отыщу здесь даже читателя газет, не то что книжника. Он пообещал, однако, что у нас будет возможность заниматься чтением, как только придут из Неаполя выписанные книги.
Это-то будет, но без хорошей библиотеки, без избранного кружка, без соперничества, без литературного общения можно ли совершенствоваться в восемнадцатилетнем возрасте?»

В 1743 году Казанова, получив с помощью своей матери Дзанетты Фарусси рекомендацию, прибыл в городок Мартурано на юго-западе Италии на службу к епископу Бернардо де Бернарди. Дзанетта с 1737 года играла при дворе австрийской эрцгерцогини, а позже саксонской курфюрстины и польской королевы Марии Йозефы, чья дочь была неаполитанской королевой. Некий итальянский монах рекомендовал матери Казановы обратиться к Марии Йозефе, чтобы та написала своей дочери в Неаполь. Она просила, чтобы монаха Бернардо де Бернарди назначили епископом — тогда он взял бы под покровительство ее сына. Путь из Венеции в Мартурано занял у Казановы несколько месяцев и стоил ему украденного кошелька и нескольких недель карантина: в городе Мессина на Сицилии, которая торговала с Венецией, вспыхнула эпидемия чумы. В пути Казанова воображал, что его ждет великое будущее:

«Ожидание самой блестящей карьеры, желание поскорее начать ее совершенно затмили в моей душе сожаление о том, что мне придется бросить, покидая отечество».

Однако, приехав в Мартурано, он разочаровался: епархия приносила маленький доход, в диоцезе не было грамотных людей, а среди прихожан, подчеркивает Казанова, женщины были особенно уродливы. Испуганный перспективой остаться в епархии, восемнадцатилетний Джакомо предложил епископу Бернарди сбежать вместе. Тот в ответ рассмеялся и отпустил Казанову в Неаполь с рекомендательным письмом. Поиск избранного кружка и литературного общения оставался целью странствий Казановы. Он был поклонником итальянской поэзии — особо ценил Лудовико Ариосто, которого знал наизусть, — перевел «Илиаду» Гомера на итальянский язык октавами, написал множество пьес для театра, историческую работу «История смуты в Польше» в трех томах и роман «Икозамерон».

3. О неожиданном выборе

«Отчаянье и досада заставили меня назвать Константинополь.
<…>
Выбор, сделанный мною, удивил меня самого. Вернувшись к себе, я долго размышлял об этом. „Или я сумасшедший, — говорил я себе, — или я ведом таинственным духом оккультных сил, знающим, где судьба предназначила мне действовать“. <…> „<…> И что я буду делать в этом городе? Ладно, я знаю только одно: мой путь лежит в Константинополь“».

После Неаполя Казанова отправился в Рим. Там его сопровождал успех: в 1744 году благодаря рекомендательным письмам и собственной находчивости он стал секретарем влиятельного кардинала Трояно Аквавивы д’Арагоны, заслужил благосклонность папы Бенедикта XIV и попал в кружок некой маркизы Г., в который входили высокопоставленные сановники, в том числе сам кардинал Аквавива. Воодушевленный своими достижениями Казанова писал: «…Рим — единственный город, где человек, не обладающий ничем, может достигнуть всего». Но развитию его карьеры помешали романтические приключения. Сначала Казанова стал любовником донны Лукреции(Ее настоящее имя — Анна Мария Валатти), жены неаполитанского адвоката. Об их романе узнало высшее общество Рима, но скандала удалось избежать: донна Лукреция вместе с мужем по долгу его службы вернулась в Неаполь. Правда, на тот момент она уже была беременна.

После ее отъезда Казанова оказался в двусмысленных отношениях с маркизой Г. Наконец, Казанова укрыл от властей пару любовников, которые спасались от немилости отца девушки и планировали сбежать из города. Все эти обстоятельства принудили кардинала Аквавиву уволить Казанову. Сам авантюрист был уверен, что причиной послужило его посредничество в укрытии влюбленных, а биографы относили это на счет связей с маркизой Г. и донной Лукрецией. Когда кардинал спросил, куда отправить авантюриста с рекомендательным письмом, Казанова выбрал Константинополь и военную карьеру, поняв, что как священнослужитель успеха не добьется:

«Понимая, что теперь вероятность добиться благополучия посредством церковной карьеры мала, я решил одеться как солдат — в мундир, который придумал сам» 

Там он пробыл меньше года и большую часть времени посвящал азартным играм, накопил карточные долги и не завел ни одного романа, отказавшись даже от выгодного союза с дочерью знатного турка Юсуфа Али.

4. Об обвинении в продаже отечества

«Эти честные люди уверяли под присягой, что когда я проигрывал деньги — минута, когда все набожные люди разражаются проклятиями, — я никогда не возмущался против дьявола. Кроме того, меня обвиняли в том, что я ем скоромное ежедневно и что я — франкмасон. Ко всему этому прибавляли, что я посещаю иностранных посланников и что, живя с тремя патрициями, я раскрываю за большие деньги, проигрываемые мною в карты, все государственные тайны, узнаваемые мною от них.
Все эти обвинения, не имевшие никакого основания, служили предлогом страшному трибуналу считать меня врагом отечества и важным заговорщиком».

Довольно скоро Казанова уволился со службы в Константинополе и вернулся в Венецию. Там он какое-то время бедствовал и даже подрабатывал театральным музыкантом, но в 1745 году Казанове повезло попасть под покровительство венецианского сенатора Маттео Джованни Брагадина. Авантюрист спас его от того, что сам счел апоплексическим ударом, а потом помог восстановиться, выдав интуитивные действия за магию и знание каббалы.

После этого Брагадин неформально усыновил Казанову и вместе с двумя друзьями обеспечивал его, закрыв глаза на разгульную жизнь подопечного. За это время Казанова побывал почти во всей Европе, написал пьесу для Королевского театра Дрездена, вступил в масонскую ложу, а еще очень много играл в карты и постоянно заводил романы. В 1753 году авантюрист возвратился в Венецию. Любовные скандалы и неограниченное влияние на Брагадина настроили высшее общество против него: Казанову обвинили в развращении молодежи, масонстве, атеизме и хранении запрещенных книг. В качестве предупреждения власти нанесли Казанове визит, который расценивался как совет покинуть город. Не чувствуя себя виноватым, тот остался. 26 июля 1755 года к Казанове прибыло около сорока человек для ареста от имени инквизиции.

5. Об ужасе одиночного тюремного заключения

«Я увидел, что человек, находящийся в одиночестве, не способен ничем заняться; что будучи одиноким, в темном месте, где он видит только раз в день того, кто ему приносит пищу, где он двигается только согнувшись, он — самое несчастное существо. Я желал бы быть в аду — если бы только мог верить в ад, — лишь бы не быть одному. Это чувство так сильно, что я в конце концов желал иметь товарищем хоть убийцу, хоть заразительного больного, хоть медведя. Одиночество в заключении — ужасно, но чтобы убедиться в этом, нужно испытать его, а подобного испытания я не желаю даже злейшим моим врагам».

Без суда и приговора Казанову на пять лет заключили в тюрьму Пьомби во Дворце дожей. Ее также называли Свинцовой, потому что вместо крыши она имела свинцовые пластины, которые зимой не защищали от холода, а летом раскалялись до очень высоких температур — все это становилось пыткой для пленников. Однако для Казановы особой пыткой оказалось одиночество, сначала принятое им за роскошь. Изоляция едва не свела его с ума: даже охранникам было запрещено говорить с Казановой. Кроме того, он до последнего верил, что заключен в тюрьму случайно и скоро выйдет на свободу:

«Мое право казалось мне неопровержимым; на основании этого я и рассуждал, но не на основании разума должен был рассуждать по отношению к трибуналу, отличающемуся от всех других трибуналов своим произволом».

Осознав, что не сможет противостоять церковной власти правовыми методами, Казанова решил устроить побег из тюрьмы. Он тайно затачивал найденный железный прут в пику, чтобы проделать дыру в деревянном полу и сбежать во время карнавала. Но неожиданно Казанову перевели в другую камеру, а спустя время к нему подселили сокамерника. Тогда он договорился о совместном побеге с заключенным соседней камеры, священником Марино Бальби: Казанова передал Бальби пику, Бальби проделал отверстие в потолке своей камеры, выбрался на крышу, а затем таким же образом освободил авантюриста. Соучастники сбежали во время празднования Дня всех святых: они проникли из тюрьмы в основную часть дворца, притворились случайно запертой внутри прислугой и выбрались на свободу. Так 1 ноября 1756 года Казанова и Бальби совершили первый и единственный в истории побег из Свинцовой тюрьмы.

6. О гонораре для Вольтера

«— Это лучший момент в моей жизни, г-н Вольтер, — сказал я ему, — вот уже двадцать лет, как я состою вашим учеником, и мое сердце исполнено счастья видеть моего учителя.
— Милостивый государь, почитайте меня еще двадцать лет и обещайте к концу этого времени уплатить мне мой гонорар».

Тюремное заключение и побег не изменили ритм жизни Казановы. Он отправился в Европу и в каждом городе, который посещал, ввязывался в очередную финансовую авантюру. Например, он организовывал государственные лотереи, представляясь алхимиком или каббалистом (этим он завел себе врага — графа-оккультиста Сен-Жермена), заводил новые романы. И, конечно, Казанову, как и прежде, интересовал поиск избранного кружка. Почти случайно он встретился с Жан-Жаком Руссо:

«Мы увидали человека, который рассуждал здраво, держался просто и скромно, но ничто, ни внешность его, ни ум, не поражали своеобычностью. Особой учтивостью он не отличался».

Казанова сумел познакомиться и с другим философом и литератором — Вольтером, которого называл своим учителем. Несмотря на преувеличения, которые Казанова позволяет себе в мемуарах, где называет себя равным собеседником и приближенным Вольтера, они действительно оба увлекались поэзией. В мемуарах есть красочный эпизод о том, как Вольтер и Казанова наизусть читают «Неистового Роланда» Ариосто и, обнявшись, плачут над сценой, в которой Роланд сходит с ума.

7. О женщинах у власти в России

«Кажется, что Россия есть страна, где полы перепутались; женщины управляют, женщины председательствуют в ученых обществах, женщины участвуют в администрации и в дипломатии. Недостает лишь одного этой стране, одной лишь привилегии этим красавицам: быть во главе войска».

В 1765 году Казанова приехал в Российскую империю. На поездку его могла вдохновить «История Российской империи при Петре Великом» Вольтера. Также вполне вероятно, что авантюрист надеялся извлечь из путешествия какую-нибудь выгоду: например, провернуть аферу с государственной лотереей в стране, где его имя никому не известно, или стать фаворитом Екатерины II. Ни один из этих замыслов Казанове осуществить не удалось, хотя он и встретился лично с императрицей. Единственной темой их разговора, сменить которую Екатерина II не позволила, оказался календарь: на григорианский календарь перешла уже вся Европа, в то время как Российская империя по-прежнему жила по юлианскому. Казанова пытался убедить императрицу, что в стране, где существует Академия наук, невозможно старое летоисчисление. Разговор этот, по его словам, привел к тому, что отныне Екатерина все официальные письма отправляла с указанием двух дат — по обоим календарям. Несмотря на стратегические неудачи, Казанова уважительно отозвался об императрице. Даже удивление от того, что во главе той самой Академии наук стояла женщина, княгиня Екатерина Дашкова, было скорее одобрительным. Только в отношении главенства над войском Казанова был не прав: за два года до его приезда закончилась Семилетняя война, которую неофициально называли «войной разгневанных женщин» — в честь стоящих во главе армий императриц.

8. О прощании с купленной крестьянкой Заирой

«Все утро, то плача, то смеясь, Заира укладывала свои пожитки. Сколько раз, завидев у меня на глазах слезы, она кидалась ко мне, чтобы меня утешить! Когда я ввел ее к ее отцу и передал ему паспорт, все семейство окружило меня, встав на колени.
Я еще раз был смущен тем, до какой степени рабство искажает человеческую природу».

В Российской империи Казанову едва ли не впервые ждал полный провал еще и в любовных делах. Биографы объясняют это и его возрастом (Казанова отметил в России сорокалетие), и появившимся цинизмом. Осторожность, экономность из-за отсутствия покровителя, расчетливость в отношениях стали отличительными чертами Казановы в те годы. При этом, по его словам, «россиянки скупость почитают за великий грех и никому его не прощают». В итоге Казанова купил за сто рублей четырнадцатилетнюю невинную крестьянку у ее отца. Он назвал девушку Заирой, как в одноименной трагедии Вольтера. Казанову поражала преданность девушки, но в общении с ним она воспринимала только насилие. Он писал, что в России «палку настолько почитают, что она может творить чудеса».

В России Заира сопровождала Казанову повсюду — от встреч с офицерами за карточной игрой до посещения бани, которая всегда удивляла Казанову тем, что в ней никого не интересует чужая нагота. Когда Казанова уезжал, он продал полюбившую его крестьянку старому итальянскому архитектору Антонио Ринальди, который работал в России.

9. Об испанской инквизиции

«Когда я отправился в театр первый раз, я увидел против сцены большую ложу с решеткой, занятую отцами инквизиторами, которые цензурируют театральные пьесы и наблюдают не только за актерами, но и за зрителями. Bдруг я услыхал привратника у дверей партера, воскликнувшего: Dios! (Господь!), и в ту же минуту все, не различая пола и возраста, пали ниц и находились в таком положении, пока не утих звон колокола, раздававшийся на улице. Этот колокол извещал, что около дверей театра проходит священник со Святыми Дарами(в исторических Церквях Тело и Кровь Христа, ритуально приготовленные для причащения и имеющие вид хлеба и вина) для умирающего».

После постигших его неудач в Российской империи Казанова отправился в Польшу, которую ему пришлось покинуть из-за дуэли. Затем авантюрист поехал в Вену — оттуда его изгнали за шулерство. После этого Казанова решил вернуться во Францию, но в 1767 году король Людовик XV подписал указ о его изгнании из Парижа. Тогда авантюрист отправился в Испанию, где его почти никто не знал. Испания середины XVIII века была одной из самых экономически отсталых стран Европы, и в ней, несмотря на антиклерикализм тогдашнего короля Карла III, инквизиция имела сильную власть. Испанская культура оставалась традиционной, религиозной и очень закрытой. Например, нельзя было запирать двери на ночь, чтобы инквизиторы могли в любой момент зайти в дом и проверить, не спят ли мужчина и женщина в одной комнате, или не едят ли в доме скоромное в пост. Нельзя было носить штаны с гульфиками: в тюрьму могли попасть и те, кто носил их после появления запрета, и те, кто делал это раньше, и даже портные, которые когда-то шили такие штаны. При въезде у Казановы изъяли французский табак, запрещенный в Испании, и на всякий случай «Илиаду» Гомера на греческом.

Падение ниц зрителей театра, описанное Казановой, отражает старинную традицию — перед тем, кто несет умирающему Святые Дары, нужно было вставать на колени. Показательно, что инквизиторы наблюдают не только за пьесой, но и за зрителями, чтобы отследить нежелательные реакции. В Испании свободолюбивый Казанова дважды оказывался за решеткой. В первый раз он просидел два дня в мадридской тюрьме при гарнизоне. Позже его схватили в Барселоне и задержали на сорок три дня. Впрочем, благодаря заступничеству покровителей спустя два месяца его отпустили, но попросили навсегда покинуть страну.

10. О ценности воспоминаний

« — А если мне, Казанове, придет охота когда-либо приподнять завесу, скрывающую мою жизнь, — что бы вы сказали?
— Я бы сказал вам, что вы напрасно это делаете: в подобной публикации вы можете только раскаиваться. Человек, который таким образом добровольно становится на подмостки, рискует весьма многим. Не говоря уже о том, что его честь постоянно страдает, он подвергается, кроме того, бесчисленным оскорблениям своему самолюбию. Мемуары, в которых автор не говорит всей правды, ничего не стоят, а кто посмеет сказать ее?
— Я посмею».

После Испании Казанова снова отправился в Италию — сначала в Рим, а затем в Венецию. Право вернуться и жить в родном городе ему вернули инквизиторы, из-за которых он когда-то был вынужден бежать. Казанова также получил постоянную работу, став исследователем торговли между Венецией и Папской областью, но не смог усидеть на одном месте и отправился во Францию. Там он стал секретарем венецианского посла. После его смерти Казанова нашел себе новое место: с 1785 года он начал работать смотрителем библиотеки в замке графа фон Вальдштейна в Богемии. В 1789 году Казанова начал писать мемуары и продолжал до самой смерти. Единственным его занятием было творчество: граф не уважал его в той степени, что былые покровители, и не приглашал в кружок. Помимо прочего, в замке Казанова имел те же права, что и прислуга, с которой у них установилось взаимное презрение: авантюрист не принял Французскую революцию и считал, что его никак нельзя приравнять к простонародью. Тогда же начало ухудшаться его здоровье.

В 1797 году Венецианская республика прекратила свое существование. Казанова захотел вернуться на родину, но не успел: он умер летом следующего года. Мемуары остались незавершенными, хотя насчитывали около 3500 страниц текста на французском языке. И хотя Казанова еще при жизни продал права на публикацию графу фон Вальдштейну, мемуары впервые опубликовали только в 1820-х годах и на немецком языке. Они сразу приобрели популярность: начали появляться «пиратские» издания и обратные переводы на французский язык.

В XIX веке сформировалась легенда о Казанове — ловеласе, прожигателе жизни и великом авантюристе. В первой половине XX века из-за фактических неточностей, хронологических нестыковок и сомнительной репутации автора мемуары Казановы перестали воспринимать как историческое свидетельство. Считалось, что Казанова исказил нравы тогдашнего общества. Во время Второй мировой войны оригинал рукописи чудом спасли из горящего после бомбежки здания в Лейпциге. Сейчас рукопись хранится в Национальной библиотеке Франции, и в ней до сих пор есть неопубликованные и неразобранные страницы. В последние 50 лет мемуары Казановы вновь приобрели статус исторического документа: обнаружились новые источники, которые подтвердили: несмотря на художественность повествования, Казанова довольно точно изобразил свою эпоху

Источники

• Казанова. Мемуары Казановы.

  М., 1991.

• Келли И. Казанова.

  М., 2011.

• Строев А. Ф. «Те, кто поправляет фортуну». Авантюристы Просвещения.

  М., 1998.

• Цвейг С. Три певца своей жизни: Казанова.

  Цвейг С. Полное собрание сочинений. В 10 т. Т. 3. М., 1996.