Всё в ней — по канону Невьянска первой половины XVIII века: трилистник на лузге, шрифт, детали свитка.

Когда-то на полях сияли шесть святых — но при старой реставрации их стёрли, поля перекрасили. Утеряно. Остались только следы.

Зато сохранилась роскошь цвета. Богоматерь Смоленская — на розовом фоне с растяжкой. Не просто розовый — а пять оттенков: от нежного до насыщенного. Позём: у кого-то — из тёмно-голубого в светлый, у кого-то — из серого в серебристый. Зато одежды — как праздник: жёлтый, розовый, сиреневый, фиолетовый, красный, бордовый — и везде — тонкая серебряная разделка.

И да — паркетирование и растяжка по цвету пришли от Оружейной палаты. Но дальше — своя дорога. Невьянские мастера-старообрядцы не шли на компромиссы: ни «подрумянки», ни розовых щёк, ни «слезничков» в глазах, ни намёка на «живоподобие». Только графика. Только чистота.

Казанская икона — не просто образ. Это шедевр уральских мастеров. Та же рука, что писала знаменитую Египетскую. Та же белоликость, тот же рельефный лик, тонкая отборка белилами — фирменный почерк Невьянска.

Даже доска — идеал: отшлифована до блеска, без коробления. Так работать с деревом могли только на заводе, где умели делать и гигантские меха для домны, и резные сундуки, и кареты.

Мафорий — с двойной белильной обводкой, как в Оружейной палате. Светлые поля, голубая опушь, белильный трилистник в углах — всё точно, всё по канону.

Икона жила в доме старообрядцев-часовенных. Казанская — самый любимый сюжет на Урале. Здесь её писали чаще, чем любой другой.

Артем пришел в себя от запаха. Резкий, пряный дух сушеного зверобоя и дегтя ударил в ноздри, перебивая железный привкус собственной крови во рту. Он лежал на жестком деревянном топчане, укрытый колючим шерстяным одеялом. Правая рука была прибинтована к туловищу — плечо онемело до самого локтя. Ребра при каждом вдохе отзывались тупой болью.

Сквозь единственное маленькое оконце, затянутое мутным пузырем, сочился бледный утренний свет. В углу комнаты потрескивала та же самая печь-буржуйка. Воздух был сизым от дыма.

— Очнулся, мирской?

Голос Книжника звучал не угрожающе, а скорее деловито. Старик сидел за грубо сколоченным столом и чистил разобранную пищаль кусочком свиного сала. Рядом с ним стояла плошка с мутной жидкостью — самогоном или первачом.

Артем попытался сесть, но тело прострелило такой болью, что он со стоном рухнул обратно.

— Собаки... Игорь...

— Жив твой громила. Баба твоя его выходила, — старик отложил шомпол. — У него кровь внутри ледяная была. Мы ему медвежьего жира внутрь дали да кипятком обложили. Потеть начал — значит, жить будет. А вот руку твою я штопать не взялся. Там жилы порваны. Если хочешь пальцами шевелить через год — вам нужен лекарь из Верхнего посада. Но туда триста верст по льду.

Он встал, подошел ближе. От него пахло хвоей и смертью. Артем заметил, что правая пола кафтана у старика странно оттопыривается.

— Ты прошел испытание, — продолжил Книжник. — Псы признали вожака. Это редкость. Обычно они рвут чужаков в клочья, чуя страх. В тебе страха нет. Есть только дыра там, где должна быть душа. Такие люди полезны.

— Полезны для чего? — прохрипел Артем.

— Для того, чтобы встретить весну, — старик кивнул куда-то в сторону окна. — Лед скоро сойдет. Болота откроются. И тогда придут они. Те, кто летает над лесом. Те, кто жег город. Они ищут чистые места. Наше место чистое. Нам нужны стены выше и ружья точнее. Твоя машинка, — он мотнул головой в сторону двора, где остался обрез, — хороша. Но патронов мало. А моя пищаль бьет один раз. Мне нужно то, что стреляет быстро.

До Артема начало доходить. Их не собирались убивать. Им предлагали сделку. Кров и еда в обмен на автоматическое оружие. Книжник нашел идеальный способ легализовать «скверну» (пистолет-пулемет или автомат), которую община наверняка прятала в схроне, боясь гнева Божьего, но отчаянно нуждаясь в защите.

Дверь бани скрипнула. На пороге появилась Елена. Она выглядела постаревшей лет на десять. Под глазами залегли черные тени, руки были стерты в мозоли от стирки бинтов в ледяной воде. За ее ногу цеплялся Димка. Ребенок смотрел на Артема как на восставшего идола.

— Он говорит? — спросила она тихо.

— Говорит, — ответил за Артема старик. — Твой муж теперь наш гость. И защитник. Пока соблюдает устав.

Елена подошла к топчану, села на край. Достала из кармана кусок вяленого мяса.

— Ешь, — сказала она. — Я выменяла это у них на последнюю банку тушенки. Сказали, собачье мясо нам есть вера не велит, а лосятину дадут, если ты поможешь им укрепить северный частокол.

Артем взял мясо левой рукой. Челюсти работали плохо — мешала разбитая скула, полученная еще в аэропорту.

— Что за устав? — спросил он, прожевав жесткий кусок.

Книжник вернулся к столу, достал из-под лавки деревянный сундук. Замка не было — вместо него висела восковая печать с оттиском креста.

— Устав простой, странник. Первое: железо бесовское под крышу не вносить. Обрез свой будешь чистить в сарае. Второе: молитва утром и вечером. Пропустишь — останешься без пайки. Третье: баба твоя больше не жена тебе.

Артем медленно повернул голову. Боль в шее обожгла огнем.

— Что ты сказал?

— Здесь нет ЗАГСа, — спокойно пояснил старик, вскрывая воск кинжалом. — Вы жили во грехе новомодных законов. Чтобы войти в общину, нужно благословение. Завтра отец Варсонофий окропит вас водой. Будете венчаны перед Богом. По-настоящему. Иначе мальчик считается байстрюком, а ему расти среди наших детей.

Это был не просто религиозный фанатизм. Это был контроль. Через веру, через еду, через семью. Они ломали их старые личности, чтобы построить новые, удобные для выживания в тайге.

— А если мы скажем «нет»? — спросил Артем.

Книжник перестал улыбаться. Его глаза стали похожи на два осколка бутылочного стекла.

— Скажи спасибо собакам. Мертвых мы закапываем за оврагом. Без молитвы. С волками пополам. Весной волки уходят, остаются ямы. Никто не узнает, где лежат твои кости. А уйти пешком сейчас нельзя — наст слабый, провалишься. До Большой земли сто верст открытой воды и снега. Ты дойдешь ровно до середины болота.

Старик открыл сундук. Внутри, переложенные соломой, лежали аккуратные стопки книг в кожаных переплетах, несколько золотых монет николаевской чеканки и предмет, от которого у Артема перехватило дыхание даже сквозь пелену боли.

Автомат Калашникова. Старый, потертый АКМ с деревянным прикладом. Рядом — четыре полных рожка.

— Видишь? — Книжник любовно провел пальцем по ствольной коробке. — Грех великий. Дьявольская трещотка. Но когда придет Антихрист на железных птицах, святая вода их не остановит. Остановит свинец.

В этот момент тишину общины разорвал звук, который здесь казался абсолютно невозможным. Протяжный, вибрирующий гул авиационных двигателей. Низкий, давящий на перепонки.

Все замерли. Даже Димка перестал дышать.

Гул шел с севера, со стороны болот. Он нарастал, множась эхом между холмами.

Книжник побледнел так, что седая борода стала почти прозрачной. Он метнулся к двери, забыв про достоинство.

— Спаси Господи... Не успели... Наверх! Все на вышку! Живо!

Он схватил со стола масляную лампу и бросился вон. Елена подхватила сына на руки, прижимая к себе.

— Артем... лестница...

Артем перекатился с топчана, игнорируя боль. Левая нога подкосилась, но устоял. Он доковылял до двери бани, распахнул ее ударом плеча.

На улице творилось нечто невообразимое. Мужики общины, которые вчера смотрели на них волками, теперь носились по двору в панике. Кто-то падал ниц прямо в снег, накрывая голову руками. Другие бежали к центральному дому, где возвышалась смотровая вышка.

Прямо над кромкой леса, едва не задевая верхушки сосен, шли три темные сигары. Не вертолеты. Хищные, угловатые силуэты боевых беспилотников. Камуфляжная окраска сливалась с пасмурным небом. Из-под крыльев одного из них вырвались две дымные черточки и ушли вертикально вниз, в сторону невидимой отсюда старой просеки.

Через секунду горизонт вспыхнул. Деревянное строение размером с эту заимку перестало существовать, превратившись в огненный шар. Ударная волна пришла мгновением позже — тяжелый хлопок, от которого зазвенели стекла в единственной избе, а с крыши посыпался иней.

— Грехи наши... — прошептал кто-то за спиной Артема, упав на колени.

Беспилотники прошли точно над поляной. Артем отчетливо увидел объектив камеры под брюхом ведущего аппарата — черный, немигающий глаз сканера. Машины вели картографирование. Искали аномалии тепла, остатки металла, признаки жизни.

Они искали людей. И судя по тому, как методично ракеты превращали лес в пепел, живых они предпочитали видеть мертвыми.

Один из аппаратов замедлил ход над самой общиной. Развернулся боком. Артем встретился взглядом с пустотой стеклянного зрачка. Система распознавания целей брала их на сопровождение.

— Лестница! — рявкнул Книжник с вершины вышки, размахивая старым ручным пулеметом Дегтярева, словно палкой. — Сюда, дурни! Бейте в брюхо! Бейте в Бога душу мать!

Артем понял всё. Община знала об этих налетах. Их «вера» запрещала технику не потому, что они боялись прогресса, а потому, что любая электроника привлекала смерть с неба. Они жили в каменном веке ради маскировки.

И сейчас эта маскировка дала сбой. Запах дыма от их бань, тепло печей, металлический лязг оружия — всё это выдало точку на карте операторов дрона.

Артем посмотрел на свою левую руку. Затем на Игоря, которого двое сектантов вытаскивали из бани прямо на снег, пытаясь спасти от огня. Потом перевел взгляд на сундук Книжника, оставленный открытым.

Если автоматы и обрезы бессильны против брони, нужно вспомнить другое правило выживания, которое вбивали в него раньше: используй слабости врага. А главной слабостью машины всегда остается оптика.

Он подобрал с земли тяжелую пешню, брошенную кем-то у поленницы, и захромал к вышке. Бой за существование начинался прямо сейчас, и правила этого боя писали не патриархи в черных кафтанах, а законы баллистики и физики.

Деревянная лестница, ведущая на смотровую вышку, ходила ходуном. Артем вцепился в перекладины левой рукой, подтягивая тело вверх — правое плечо висело мертвым грузом, каждое движение отдавалось вспышкой белого огня под ключицей. Снизу доносились крики ужаса и молитвы вперемешку с гортанными командами Книжника.

Наверху площадка была открытой. Дощатый настил, перила из нетесаных жердей и старый станковый пулемет «Максим», укрытый промасленной дерюгой. Самого пулемета не было — остался только пустой, ржавый кожух охлаждения и короб для ленты. Видимо, железо давно ушло на переплавку или спрятано так далеко, что достать его за минуту невозможно.

Кружил над поляной один аппарат. Два других ушли куда-то во тьму, продолжая свою жатву. Этот же завис метрах в тридцати от верхушек елей. В днище раскрылся люк. Выдвинулась турель. Тонкое рыло скорострельной пушки начало опускаться, выцеливая центр скопления людей у бани.

— Стрелять бесполезно! — прохрипел Артем, переваливаясь через край площадки. Он рухнул на доски, разбив колено. — Пули его не берут!

Книжник стоял у противоположного края вышки. В руках он держал ту самую пищаль. Старик сыпанул пороха из рога прямо на запальную полку, прищурился единственным глазом против ветра. Это выглядело как самоубийство чистой воды — пытаться попасть из кремневого ружья по бронированному дрону размером с легковую машину.

— Господь укрепит руку мою! — выдохнул старик и взвел курок.

Искра. Грохот. Облако сизого дыма скрыло лицо Книжника.

Снаряд ушел слишком низко. Заряд картечи ударил по стволу ближайшей сосны, снеся ветки, но беспилотник даже не дрогнул. Его гироскопы мгновенно компенсировали отдачу воздуха.

Турель повернулась. Красная точка лазерного дальномера мазнула по груди Артема, остановилась на лице Книжника.

Время замедлилось. Артем видел, как медленно открывается затвор автоматической пушки. Видел вращение блока стволов, которое начнется через долю секунды.

Артем оттолкнулся здоровой ногой от настила. Боль в плече едва не погасила сознание, но инерция бросила его вперед. Он врезался в спину Книжника всем весом, сбрасывая восьмидесятилетнего старика с линии огня. Они покатились по доскам, чуть не свалившись вниз, на колья частокола.

Красная точка перескочила на пустое место.

Грохот очереди разорвал барабанные перепонки. Тяжелые разрывные пули прошили воздух там, где секунду назад была голова старика. Осколки дерева брызнули в лицо. Один воткнулся Артему в бровь.

Беспилотник начал разворот для второго захода. Теперь оптика целилась точно в грудь лежащего Артема.

«Оптика...»

Мысль вспыхнула ясно и холодно, отрезав боль.

Артем пополз к краю вышки, цепляясь ботинками за щели. Под ним, в сорока метрах внизу, бежали люди. Елена тащила Игоря к землянке. Димка сидел на снегу и смотрел вверх, открыв рот. Если эта штука сейчас выстрелит, она испарит половину общины вместе с ребенком.

— Куда?! Лежать! — закричал сверху Книжник, пытаясь схватить Артема за ворот футболки. — Там смерть!

— Нет, — просипел Артем. — Там стекло.

Он добрался до края платформы. Беспилотник выходил на боевой курс. Турель зафиксировалась. До залпа оставалось три секунды.

Вместо того чтобы прятаться, Артем свесился с края вышки головой вниз, удерживаясь только ногами, зацепившимися за поперечную балку. Мир перевернулся. Земля оказалась сверху, небо — снизу. Желтое брюхо машины неслось прямо на него. Огромный стеклянный шар — обтекатель камеры и тепловизора — заполнил всё поле зрения. Он блестел, словно выпуклый глаз насекомого.

Артем размахнулся. Левая рука казалась чужой, тяжелой и неповоротливой. Но мышцы помнили базовую технику десантирования: бросок предмета перед собой, а не сверху вниз, чтобы пробить сопротивление воздуха.

Тяжелая стальная пешня, подобранная внизу, летела острием вперед. Она кувыркнулась в воздухе, поймав солнечный луч, и вошла точно в центр стеклянного пузыря.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну гигантской арфы.

Удар был такой силы, что металлическая рукоять пешни задрожала. Оптика разлетелась вдребезги. Внутренности аппарата — провода, платы управления, линзы — обнажились на морозе.

Беспилотник резко клюнул носом. У него больше не было глаз. Автоматика потеряла цель и ориентацию. Вместо того чтобы расстрелять вышку, машина врезалась в нее на скорости двести километров в час.

Удар пришелся ниже площадки. Хвостовая балка дрона снесла левую опору вышки. Дерево застонало. Конструкция накренилась градусов на сорок. Артема сбросило с балки. Он полетел вниз, спиной вперед, видя, как рушится их единственный шанс на обзор.

Земля неслась навстречу.

Но падение оказалось коротким. Что-то тяжелое и мягкое приняло его на себя, спружинив. Раздался испуганный визг. Бурый пес — тот самый, ослепленный вчера, которого община оставила жить из жалости — поймал человека своим телом. Собака умерла мгновенно, сломав позвоночник о мерзлую землю, но ее масса погасила скорость падения.

Артем ударился плечом о лед, потеряв остатки сознания. Последним, что отпечаталось в угасающем зрении, были обломки беспилотника, разбросанные по всей поляне, и черный дым, поднимающийся к небу вместо утренней звезды.

Запах жженого пластика и озона перебивал вонь псины и крови.

Артем открыл глаза. Было темно. Он лежал на чем-то жестком. Голова гудела. Правая сторона тела отсутствовала как понятие — сплошной комок пульсирующей боли.

Над ним нависало бородатое лицо. Книжник. Старик держал в одной руке плошку с водой, а в другой — кривую иглу с суровой ниткой.

— Живучий, бес, — хмыкнул старик, заметив открытые глаза. — Второй раз за сутки тебя земля принимает. Надоела ты ей, должно быть.

— Вышка? — выдавил Артем.

— Горит. Как свечка полыхает. И баня наша сгорела. Всё добро погорело. Зато птицу эту железную мы на куски разобрали. Мужики сейчас ножами оттуда медь выковыривают да провода тянут. Хороший улов.

Старик смочил тряпицу и стер кровь со лба Артема.

— А главное вот, — Книжник кивнул куда-то в сторону.

Там, прислоненный к стене землянки, стоял открытый сундук. Тот самый АКМ теперь лежал на коленях у Елены. Женщина неумело, но уверенно протирала ствол масляной ветошью. Рядом сидел Димка, подавая ей патроны из цинка. Ребенок делал это сосредоточенно, совсем по-взрослому.

— Сказал им, — продолжил Книжник тише, чтобы слышала только Елена, — что Антихрист послал нам искушение, но Господь обратил зло во благо. Железо осталось снаружи, на пожарище. А этот греховный инструмент я освятил сам. Теперь это «Страж Веры».

Он взял автомат, любовно провел ладонью по прикладу.

— Ты научишь нас убивать ими правильно, мирской. Покажешь, как чистить, как целиться. Взамен получишь еду и право дышать нашим воздухом. И бабу твою я повенчаю с тобой завтра вечером. После того, как мы похороним собаку, которая спасла тебе жизнь. Справедливость должна быть полной.

Книжник поднялся, хрустнув суставами. Посмотрел на горизонт. Дым от сбитого дрона уже рассеялся, но зарево далеких пожаров никуда не делось.

— Остальные две птицы вернутся. Они видели пламя. Пойдут проверять, кто выжил. Нам нужно много таких «Стражей».

Старик перешагнул через труп своего пса, вышел на улицу, оставив дверь землянки приоткрытой. Внутрь потянуло едким запахом горелой резины.

Елена отложила автомат. Ее руки дрожали. Она посмотрела на Артема. В ее взгляде больше не было страха жертвы. Была тяжелая, страшная усталость солдата, принявшего присягу.

— Двадцать два года, — тихо сказала она. — Я последний раз держала оружие в школе, на НВП. Автомат Калашникова образца сорок седьмого года. Забавно. Думала, умру от гриппа или рака. А придется...

Она подняла взгляд на него:

— ...от рук тех, кого мы пытались спасти.

Артем попытался пошевелить пальцами правой руки. Мышцы отозвались слабым спазмом. Чувствительность возвращалась.

— Мы никого не спасаем, — прохрипел он, глядя в низкий потолок землянки. — Мы просто выбираем, чья пуля оборвет наш пульс. Сегодня выбор сделали за нас. Завтра выбирать будем мы.

За дверью завывал ветер. Где-то в лесу, учуяв запах гари и смерти, тоскливо откликнулась настоящая волчья стая. Зима только начиналась.

Желтый огонек не двигался. Он просто висел в черном воздухе, пульсируя с частотой человеческого дыхания. Это была не фара автомобиля и не светодиодный фонарь — слишком теплый, слишком живой спектр. Керосин или животный жир.

Они шли еще минут сорок. Носилки стали неподъемными. Ноги Артема и Елены превратились в механические поршни, работающие на чистом адреналине. Димка давно перестал хныкать и только тяжело, со свистом втягивал морозный воздух через рот.

Огонек начал расти, превращаясь в прямоугольник света. Окно. Низкое, затянутое чем-то мутным — то ли бычьим пузырем, тоще залитым толстым слоем воска.

Избушка стояла на самом краю острова, вжимаясь в склон холма. Классическая охотничья заимка: низкий бревенчатый сруб, крыша, заваленная метровым слоем снега для теплоизоляции, и высокий частокол из заостренных кольев, окружающий поляну. Ворота были массивными, сколоченными из горбыля в два наката.

Артем сбросил свою жердь и перехватил обрез поудобнее. Пальцы не слушались.

— Стоять! — крикнул он в темноту, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Кто дома? Мы пришли от тракта!

Тишина. Только треск лопающегося льда на болоте где-то позади. Окошко погасло. Артем почувствовал, как ледяной пот стекает между лопаток. Если они сейчас закроют ставни и сделают вид, что дома никого нет, им конец. До утра у Игоря часа три, максимум четыре. Потом отказ почек или отек легких.

Прошла вечность. Затем раздался звук, от которого у всех троих одновременно подкосились ноги — скрип тяжелого деревянного брусья, вынимаемого из пазов. Ворота дрогнули и приоткрылись ровно на ширину одного человека.

В проеме стоял старик.

Он был одет в домотканую рубаху до колен, подпоясанную простой веревкой. На ногах — плетеные лапти поверх онучей. Ни синтепона, ни гортекса. Казалось, этот человек вышел прямиком из учебника истории Древней Руси. В руках он держал не ружье, а старинную кремневую пищаль, опирающуюся на рогульку. Дуло смотрело прямо в грудь Артему.

За спиной старика маячили тени. Еще трое мужчин. Все бородатые, все в темном сукне. У двоих в руках были тяжелые ослопы (дубины), третий целился из арбалета. Никакой паники, никакой спешки. Они выглядели так, будто к ним каждую среду вечером выходят люди из-подо льда.

— Опусти железку, странник, — голос старика был сухим, как шелест осенних листьев. От него пахло дымом и дегтем. — И ты, женщина. Железо бесовское нам под благословенную крышу вносить не след.

— Там человек гибнет, — выдохнула Елена, делая шаг вперед. — Замерз. Ему нужен огонь и сухая одежда. Мы заплатим. Патроны... консервы...

Старик даже не взглянул на нее. Его глаза, выцветшие от возраста, буравили лицо Артема.

— За грехи Антихриста Господь стирает скверну огнем. Вы принесли эту скверну на своих подошвах. Гость с большой земли несет дыхание гнили. Нам такого тепла не надобно.

Игорь застонал в носилках. Негромко, протяжно. Просто звук живого существа, которому больно.

Один из мужиков с дубиной шагнул было вперед, но старик поднял сухую ладонь, и тот замер.

— Стар я стал, Книжник, — снова подал голос Игорь из спальника. Речь его была вязкой, но внятной. — Забыл слова Писания. «Болен был, и посетили меня». Или ваши правила выше Слова Божьего?

Старик вздрогнул. Имя «Книжник», видимо, что-то значило. Аргумент попал в цель. Религиозный фанатизм всегда имеет брешь в виде собственной догматики.

— Молчи, отступник, — прошипел старик, но пищаль чуть опустилась. — Твоя душа уже почти предстала перед судом. Зачем тянешь братьев за собой в геенну?

— Моя душа подождет, — усмехнулся Игорь краешком посиневших губ. — А вот плоть остывает. Дай войти коню под навес, прежде чем судить хозяина. Не ради нас. Ради отрока.

Димка выглядывал из-за спины матери, сжимая в руках какую-то грязную куклу. Ребенок смотрел на вооруженных сектантов без страха, с каким-то тупым, животным любопытством выжившего. Этот взгляд пробрал старика сильнее любых слов. Дети в их общине наверняка считались высшей ценностью.

Книжник медленно кивнул своим людям.

— Заноси. В баню его. Прямо в снегу. Пока кожа цела.

Он посторонился, пропуская Елену с носилками. Но когда попытался пройти сам Артем, дуло пищали снова поднялось.

— Ты жди здесь. И железо свое оставь. Под порогом гнилого места быть не должно.

— Я его не брошу, — отрезал Артем.

— Бросишь, — спокойно ответил старик. — Иначе ляжешь тут же, рядышком. А бабе твоей придется тащить мертвеца и сына разом. Оставляй. Мои собаки караулят лучше твоего обреза.

Артем посмотрел на дверь бани — низенькую, прокопченную. Внутри мелькнул свет. Елена уже затаскивала Игоря внутрь. Он услышал плеск воды и приглушенный вскрик — видимо, снимали с него остатки мокрой одежды.

С тяжелым сердцем Артем положил обрез на пень для колки дров, специально выставленный снаружи. Рядом легла кувалда. Он остался абсолютно беззащитным посреди леса, полного безумцев.

Баня встретила их жаром, способным расплавить кости. Елена, сорвав с себя куртку, работала молча и быстро. Она раздела Игоря догола. Кожа мужчины была восковой, с мраморными пятнами — синими там, где кровь отступила, и мертвенно-белой на груди.

— Горячей воды, — скомандовала она кому-то в темноту.

Одна из женщин общины — молодая, с тяжелой русой косой — плеснула кипятка из чугунного чана на раскаленные камни. Пар ударил плотной волной, выдавливая из легких холод.

Елена начала растирать тело Игоря жесткой мочалкой. Это варварский метод согревания, запрещенный современной медициной (резкий приток крови к коже может убить сердце), но выбора не было. Кровь нужно было разогнать любой ценой.

Артем сидел на лавке у двери, глотая сухой, горячий воздух. Его собственный озноб наконец-то отпустил. Голова кружилась от переизбытка кислорода после часов на морозе.

Дверь бани снова скрипнула. На пороге возник Книжник. Он больше не казался сгорбленным — в тесном помещении он нависал скалой. В руке он держал ту самую пищаль. Взведенный курок поблескивал в свете лучины.

— Выходи, мирской, — сказал он. — Поговорим о цене спасения. Справедливость требует жертвы. Ваш приход принес нам угрозу. Скверна липнет к железу. Чтобы очистить мой дом, мне нужно смыть ее кровью.

Он сделал шаг в сторону, открыв обзор на двор.

Там, привязанный к столбу навеса, стоял рюкзак Артема. А рядом с ним, поводя носами, сидели две огромные лохматые зверюги размером с теленка. Кавказские овчарки. Их пасти сочились слюной, а глаза неотрывно смотрели на чужака.

— Собаки чувствуют болезнь, — продолжил старик, улыбнувшись одними губами. — Они знают, что внутри тебя сидит смерть. Если хочешь забрать свои вещи и уйти утром — докажи, что ты чист. Одолей их голыми руками. Или оставайся здесь навсегда. Без оружия. Как один из нас.

Артем перевел взгляд с собак на свой обрез, лежащий в десяти метрах на пне. До него не добежать.

Затем он посмотрел на Игоря, который лежал без сознания на полке, укрытый ворохом шкур.

— Хорошо, — сказал Артем и начал медленно расстегивать пуговицы на куртке. — Правила ваши. Пол — ваш. Начинайте спускать псов.

Куртка упала на пол с глухим стуком. Жар бани мгновенно обволок тело, но Артем не почувствовал облегчения — только липкий страх, от которого пересохло во рту. Он остался в одной пропотевшей футболке. Против двух центнеров тренированной ярости у него не было ничего, кроме голых рук.

— Снимай всё, — приказал Книжник, кивнув на остатки одежды. — Железо и синтетика — яд для настоящей плоти. Выйдешь к ним таким, каким мать родила. Так честнее.

Артем подчинился. Ткань прилипла к коже, пришлось рвануть. Он шагнул из предбанника на утоптанный снег двора. Мороз ударил по разгоряченному телу как плеть. Зубы свело мгновенно. Собаки подняли головы. Их желтые глаза сузились. Они не лаяли. Эти звери были вышколены убивать молча.

Первая — черная, со шрамом через всю морду — медленно переступила лапами. Цепь натянулась. Второй — бурый гигант — прижался к земле, напружинив задние ноги.

— Не убивай, если сможешь, — бросил старик в спину Артему. — Покалечь. Хорошая собака нынче дороже человека. Но если они порвут тебя — значит, такова воля Господа. Закопаем за оградой.

Черный пес прыгнул первым.

Он целился не в горло — слишком очевидная цель. Массивное тело врезалось Артему в бок на уровне ребер, сбивая дыхание и отбрасывая прямо на кучу заготовленных дров. Деревяшки рассыпались. Артем перекатился через плечо, уходя от клацнувших челюстей второй собаки. Бурый промахнулся, впившись зубами в толстое бревно.

Мозг работал отстраненно, словно наблюдая за схваткой со стороны. «Не бороться с массой. Используй инерцию».

Артем вскочил на ноги. Сердце гнало горячую кровь к конечностям, вымораживая внутренности. Пес снова атаковал, целясь в бедро, чтобы перерубить связки. Артем встретил его ударом ноги в грудь. Хрустнуло. Пес жалобно взвизгнул, кубарем покатившись по снегу, но тут же поднялся, мотая головой. Из пасти капала пена.

Бурый зашел слева. Артем развернулся, выставляя руку. Это была ошибка. Челюсти сомкнулись чуть выше запястья. Острая боль пронзила до самого плеча. Пес мотнул башкой, пытаясь вырвать кусок мяса. Ткань треснула. Артем увидел свои собственные кости в красном месиве.

Вместо того чтобы вырывать руку — это бы стоило ему мышц до локтя, — он сделал то, чего собака не ожидала. Он шагнул вперед, всем весом наваливаясь на зверя, лишая его маневра, и свободной левой рукой вцепился глубоко в глазницу пса.

Вой перешел в ультразвуковой визг. Желтое яблоко лопнуло под пальцами, брызнув теплой слизью. Бурый разжал челюсти, ослепленный, обезумевший от боли. Артем оттолкнул его, чувствуя, как рукав моментально тяжелеет от крови.

Черный оправился от удара. Он двигался низко, стелясь над землей, заходя за спину. Артем слышал его сопение, но поворачиваться было нельзя — там был частокол. Спина открыта.

Прыжок.

Время замедлилось. Черная туша летела прямо на позвоночник. Если эта махина собьет его с ног на лед — всё кончено. Его просто будут жрать живьем, пока он будет пытаться встать.

Артем упал. Не назад, а резко вниз, вбок, уходя в перекат. Плечо прошило болью от укушенной руки, в глазах потемнело. Он рухнул коленями прямо в грязный, перемешанный с кровью снег.

Пес перелетел через него. Приземлился тяжело. Инстинкт заставил его развернуться мгновенно, но этой доли секунды хватило.

Артем бросился вперед. Не руками — головой. Как таран. Он врезался макушкой точно в нижнюю челюсть черного пса. Раздался звук, похожий на раскол грецкого ореха. Носовая перегородка зверя вдавилась в мозг. Пес хрипнул, передние лапы подкосились.

Но вес тонны живого мяса продолжал давить. Падающая туша придавила Артема к земле. Ребра затрещали. Воздух вышел из легких. Над лицом нависла окровавленная пасть. Единственный зрячий глаз животного горел безумной яростью. Запах псины, крови и гнилого мяса заполнил ноздри.

Рука. Правая, целая. Она была свободна.

Артем дотянулся до колуна, который торчал из чурбака рядом с дверью бани. Деревянное топорище легло в ладонь идеально.

Он не замахивался. На это не было сил и места. Он просто ударил снизу вверх, используя массу навалившейся собаки как опору. Острый нос колуна вошел точно под нижнюю челюсть, пробивая мягкое небо и входя в череп.

Тело пса выгнулось дугой и обмякло, залив лицо Артема густой темной кровью.

Тишина.

Слышно было только, как где-то далеко воет ветер в верхушках сосен да скулит ослепленный бурый пес, пытающийся тереться мордой о собственный хвост.

Артем лежал на трупе зверя, не имея сил даже спихнуть его с себя. Грудь ходила ходуном. Рука висела плетью. Тепло покидало тело вместе с кровью из глубоких проколов на бедре и плече.

Дверь бани скрипнула.

На пороге стоял Димка. Ребенок смотрел на залитого кровью мужчину огромными, круглыми глазами. В них не было ужаса. Было узнавание. Мальчик видел смерть раньше. Видел ее часто.

Книжник подошел к воротам, снял тяжелый брус.

— Ты чист, — сказал он буднично, словно комментируя погоду. — Скверна боится твоей злобы. Зверь признал хозяина.

Он перешагнул через тушу черного пса и протянул Артему широкую, мозолистую ладонь.

— Заходи. Женщины зашьют тебя. А утром... утром мы решим, стоит ли отпускать такого дикого гостя дальше или оставить работать на общину. Нам нужны те, кто умеет ломать хребты.

Артем посмотрел на свою правую руку, сжимающую окровавленное топорище. Пальцы не разжимались. Мышцы свело судорогой. Он позволил старику поднять себя.

Его провели мимо привязанного бурого пса — тот заскулил и попытался отползти, поджав хвост. Страх перед этим человеком теперь въелся в инстинкты животных глубже, чем цепь.

Внутри общинного дома пахло хлебом, сушеными травами и лампадным маслом. Елена сидела у печи. Рядом, укрытый мехами до подбородка, лежал Игорь. Лицо его все еще было серым, но губы больше не синели. Дышал он ровно.

Елена подняла взгляд на вошедшего мужа. Увидела чужую кровь, покрывающую его с ног до головы, висящую плетью руку, разорванную штанину. И впервые за весь этот страшный путь уголки ее губ дрогнули в слабом подобии улыбки.

— Я же говорила, что ты справишься, — прошептала она.

Артем опустился на лавку напротив нее. Боль нахлынула разом, всей своей тяжестью. Мир поплыл перед глазами. Последнее, что он запомнил перед тем, как провалиться в спасительное беспамятство — это бородатое лицо Книжника, который внимательно рассматривал татуировку на шее потерявшего сознание бойца. Старик долго щурился, пытаясь разобрать стертые временем буквы «ВДВ», а затем медленно, торжественно перекрестился двуперстием.