Поставленный Мяло вопрос звучит почти как приговор: можно ли победить в новом историческом противостоянии, продолжая проклинать ту Россию, которая сокрушила нацизм? Газета «Суть времени» №679 / 17 августа 2026

_________________________________________

От редакции

Публикуя статью Ксении Мяло о французском протесте, мы обещали и дальше знакомить читателей с глубокими и неординарными работами этого автора, написанными для журнала «Россия XXI», издаваемого Центром Кургиняна. Сегодня мы выполняем это обещание и предлагаем первую часть статьи «Без надгробного псалма», посвященной отношению Русской православной церкви к советскому наследию. В настоящий момент, когда Россия ведет борьбу за право быть собой, поставленный Мяло вопрос звучит почти как приговор: можно ли победить в новом историческом противостоянии, продолжая проклинать ту Россию, которая сокрушила нацизм? СВО окончательно обнажила несостоятельность антисоветского мифа: народ нельзя собрать, вычеркивая из его памяти Октябрь, индустриализацию, Великую Победу и опыт общего дела. Разрыв между православной и советской Россией — уже не спор о прошлом, а оружие против нашего будущего. Поэтому от Церкви сегодня требуется не участие в очередном витке десоветизации, а мужество признать в советском порыве к справедливости, братству и самопожертвованию продолжение глубинных духовных исканий русского народа.

Сегодня мы выполняем это обещание и предлагаем первую часть статьи «Без надгробного псалма», опубликованной в № 6 журнала за 2009 г. и посвященной отношению Русской православной церкви к советскому наследию.

_________________________________________

Заррин-Тадж села на один из корней чинары, который уходил вглубь, точно хищная рука, и заметила еще, что на высоте ствола росли камни. Должно быть, река в свои разливы громила чинару под корень горными камнями, но дерево въело себе в тело огромные камни, окружило их терпеливой корой, обжило и освоило и выросло дальше, кротко подняв с собою то, что должно было бы его погубить…

Андрей Платонов, «Такыр»

Древняя максима «о мертвых либо хорошо, либо ничего», по сути дела, всегда — или почти всегда — оставалась лишь благим пожеланием и рекомендуемой нормой, даже в отношении простых смертных. Что же до великих и сильных мира сего, чьи мнения, решения и свершения неизбежно и нередко определяющим образом воздействуют на жизнь и судьбы множества людей и даже целых народов, то буквально следовать ей и вовсе невозможно; в противном случае пришлось бы вообще отказаться от любых попыток запоминать, а тем более понимать историю. Ибо она творится людьми — и это утверждение справедливо даже со строго религиозной, по крайней мере христианской, точки зрения. Об этом митрополит Антоний Сурожский (Блум) напомнил на встрече с творческой интеллигенцией Москвы еще в октябре 1989 года. То есть именно тогда, когда мы стояли на пороге новых потрясений и когда вопрос о личном, волевом и свободном, выборе каждого, независимо от его земного статуса — будь он самым высоким или самым скромным, — приобретал особо острое звучание: «Что касается до воли Божией и воли человеческой… Еще отцы Церкви в древности говорили, что история определяется тремя волями: волей Божией, волей бесовской и волей человеческой. И они указывали на то, что воля Божия — всемогущая, всегда благая — сама себе положила пределом человеческую свободу…»

А коли так, то история в нашей памяти должна жить — и всегда живет — как череда дат и событий, как галерея лиц, каждое из которых имело не только имя и узнаваемый облик, но и свою собственную волю, претворенную в деяния. И вот они-то не могут не быть подсудны истории. Потому, разумеется, никто из великих не вправе надеяться обрести за гробом надежное убежище не просто от обсуждений, но и от самых беспощадных осуждений, обличений и ниспровержений, балансирующих на грани недопустимого: глумливого гробокопательства и осквернения праха. А порою такую грань и пересекающих.

К сожалению, именно это и произошло в нашей стране, где за минувшие 20 лет, похоже, уже не осталось неперерытых могил и неперемытых костей. Одно имя, однако, остается вне конкуренции: Сталин. Вот уже почти полстолетия миновало с того тайного, ночного (и уже в этом было нечто сумеречно-зловещее, вурдалачье) перезахоронения его праха, а все не убывает очередь желающих покопаться в этом, наверное, самом знаменитом в истории гробу. Но приблизились ли мы за это время к пониманию сталинской эпохи, всех громадных, вмещенных ею событий, к пониманию советской эпохи вообще — в ее глубинных связях с отечественной историей, равно как и с мировой? Ничуть, и даже растеряли то, что уже имели. А между тем стоим на пороге нового витка этих раскопок, словно мы навеки обречены блуждать по лабиринтам гигантского склепа.

Нет необходимости подробно напоминать о чудовищном по силе информационном ударе, нанесенном общественному сознанию (еще до распада СССР, когда стартовала кампания по «ломке стереотипов»). Притом сознанию, совершенно не подготовленному к такому удару за десятилетия весьма строгой информационной диеты и в определенном смысле почти столь же беззащитному, что и сознание ребенка. А потому я считаю глубоко несправедливыми нередко звучащие сегодня утверждения, будто народ «сам во всем виноват», что он «не сопротивлялся» и чуть ли не с наслаждением, притом весь поголовно, хлебал варево, ежедневно тоннами выливаемое на него по каналам СМИ, заметим, абсолютно подконтрольным правящей партии. Это далеко не так — напротив, реакция была очень болезненной, и болезненность эта усугублялась сознанием собственного бессилия, которое более чем объяснимо. Ведь по причинам, которые, думаю, в комментариях не нуждаются, подавляющая часть населения СССР не обладала (да и не могла обладать) даже малой долей той информации, которой располагал авангард «ломки стереотипов» и которую он, препарируя и аранжируя по своему усмотрению, потоками извергал на страну. Авангардом же этим, нервом, движителем, рупором всяческой ломки стала и почти до конца 90-х годов оставалась советская по своему происхождению, в основном столичная, интеллигенция, по некоторому недоразумению названная у нас демократической. Вот она-то и получила в свое распоряжение по меньшей мере все девяностые годы для выполнения задачи полной и окончательной десоветизации общественной жизни России, равно как и общественного сознания.

Целое десятилетие в эпохи крутых социальных перемен — срок немалый: и за более короткое время, бывало, рушились целые царства и воздвигались новые. Ну, что до разрушения царства прежнего, то тут действительность превзошла все ожидания и надежды, взлелеянные на кухнях, где запоем читали Андрея Амальрика. Который, как, наверное, не все покуда забыли, пророчил гибель СССР как последней в мире и по определению приговоренной империи (позже эта мысль была подхвачена и выведена на совершенно другой политический уровень академиком Сахаровым) еще до 1984 года. А вот с воздвижением царства нового вышла заминка, в сущности, длящаяся и по сей день. Демократизм лидеров и зачинателей радикальной ломки очень быстро, почти так же быстро, как пал и Советский Союз, обнаружил свою камуфляжную природу, а новых идей, способных связать в единое целое все еще огромную страну, где вдобавок развивается тенденция расползания не только на региональные, но и (о чем говорится гораздо реже) почти непроницаемые друг для друга социальные анклавы, не явилось. К тому же новая социальная реальность, возникшая на обломках прежней жизни, оказалась столь жесткой, а грубое неравенство, ставшее фундаментом всей структуры новых общественных отношений, так сильно затронуло и саму интеллигенцию, что она стала быстро расслаиваться и терять свою общую идентичность и влияние. В сущности, та интеллигенция, которую Россия знала на протяжении более полутораста лет, уходит, полагаю, необратимо. Та же часть ее, которая шла в авангарде перестройки и последовавшего за ней крушения всего советского уклада жизни, уходит, так и не справившись с другой частью своей задачи, так и не доведя до конца процесс обвальной десоветизации общественного сознания, в начале перестройки стартовавший под кодовым названием «десталинизация». Нашумевшие итоги кампании по выбору «имени России» наглядно показали это. А потому вряд ли эта социальная группа еще может быть востребована в качестве основной ударной силы для выполнения прежней работы — коль скоро власти РФ снова обозначат достижение той же цели в качестве одной из своих первостепенных озабоченностей.

До недавнего времени такая перспектива не казалась слишком реальной, а некоторые тенденции путинского восьмилетия внушили немалому числу людей надежды на то, что ничего похожего на пропагандистский шквал перестройки больше не будет и что придет, наконец, осознание необходимости восстановить целостность отечественной истории. А ее, конечно же, не восстановить циклическими повторениями кампаний по «де». Однако череда событий последних шести месяцев уходящего года внезапно перенесла нас в подобие некоего «дежа вю», поставив общество перед перспективой не только новой «десталинизации», но и обращения, для запуска нового ее витка, к фальшивой (еще к концу 80-х годов исчерпавшей себя) схеме ХХ съезда КПСС. Именно так, например, ставит вопрос президент фонда «Эффективная политика» Глеб Павловский, комментируя выступление президента РФ Д. Медведева «Россия, вперед», с резко расставленными в нем антисоветскими и особенно антисталинскими акцентами.

Оно уже вызвало весьма благосклонные отклики на Западе, где было воспринято как своего рода жест согласия с заявлением ОБСЕ от 2 июля 2009 года о необходимости осудить фашизм и сталинизм как тоталитарные режимы, равно ответственные за совершение преступлений против человечества. Павловский же, солидаризируясь с такой оценкой, почему-то возводит ее истоки к ХХ съезду, к тому же объявляя «антисталинизм» ни больше ни меньше как «официальной доктриной советского и (!) российского общества», которая «пересмотрена быть не может. Как в Германии не может быть пересмотрен антинацизм. Если пересматривается доктрина, надо создавать другое государство».

Между тем любому человеку в нашей стране, а уж г-ну Павловскому тем более, известно, что о создании именно нового государства, которое никак не следует отождествлять с СССР, неоднократно заявляли сами руководители РФ, а потому, конечно, особенно умиляет это «и». Известно ему и то, что никакой подобной «официальной доктрины» не существовало и в СССР, а уж коли бы она была, то сформулировать ее могла только КПСС. Но она давно утратила власть, а все произошедшее назвали революцией, не так ли? Так о какой преемственности «доктрин» может идти речь? Напротив, поменялись и все доктрины, обрушился самый каркас хрущёвского доклада, целиком построенного на противопоставлении сияющего ничем не запятнанной чистотой образа Ленина и окружающей его столь же блистающей архангельской рати, то бишь «ленинской гвардии», и прокравшегося в эти небесные сферы демона, Сталина, наделенного в докладе даже комичным, при иных обстоятельствах, обликом исчадия ада с ярмарочного лубка.

Протекшие с тех пор годы давно уже разнесли в щепки всю эту схему, и вернуться к ней невозможно, даже осуществив глубокую инфантильную регрессию национального сознания. Ответом на подобный эксперимент скорее всего станет уже абсолютное равнодушие ко всему выходящему за пределы своей частной жизни. Но о каком развитии, да и о каком государственном строительстве, можно будет в таком случае говорить?! А потому все сказанное можно было бы принять за циничную и не слишком уместную шутку, если бы не продолжение, а оно, по Павловскому, таково: «Все-таки наше общество и страна остаются во многом еще советскими (впечатляет это „все-таки“ почти сразу же после дружественно объединяющего эпохи „и“. — К. М.). И роль сталинизма в советском наследии неустранима. В этом смысле советское наследие и антисталинское, и сталинское одновременно. Оно расколото, как было расколото советское общество по этому поводу после Хрущёва. Поэтому никак не удается удалить Сталина — до сих пор не проанализирован советский опыт. Чтобы идти дальше, нужна уважительная, но глубокая критика советского опыта. А этой критики нет».

«Никак не удается удалить Сталина» — это, конечно, звучит и после полувековой одержимой возни с его прахом может даже восприниматься как своего рода признание масштабов личности противника. Но неясно другое. Если, предположим, целью такого то ли анализа, то ли критики является, помимо «удаления Сталина», все-таки признание некоторых достоинств и достижений советской эпохи, то каким же образом можно отделить от них человека, на протяжении почти 30 лет обладавшего если не абсолютной, то, безусловно, огромной властью в стране и, стало быть, более всех причастного не только к ее падениям и преступлениям, но и к победам и свершениям?

Иными словами, как можно «устранить неустранимого» из советской эпохи, не сняв их единым блоком. То есть не обрушив вконец и саму эпоху. Думаю, это прекрасно понимают и архитекторы новой «десталинизации», а потому то, что лишь на первый взгляд может показаться очередным приступом мании преследования то ли тенью Сталина, то ли его тени, в действительности метит гораздо дальше и глубже. Реализация этих дальних целей, конечно, уже не по плечу ветеранам перестройки, что и показали их первые публицистические залпы, последовавшие тотчас же за выступлением президента Д. Медведева. Для создания фона, для начальных па «от печки» подобное еще приемлемо и, надо полагать, будет востребовано; но для выполнения фундаментальной работы — нет. Для нее требуется боец куда более тяжелого веса, который и выступает на авансцену.

Слово с амвона

Чрезвычайно усилившаяся и окрепшая за те же 20 лет, в течение которых вначале торжествовала, а затем расслаивалась и истаивала еще недавно столь влиятельная светская интеллигенция, сегодня Русская православная церковь обладает несравненно большими ресурсами влияния на общество. В том числе и на те слои населения, которые всегда оставались непроницаемыми для либералов-западников, слишком быстро срывавшихся в обличение России как таковой, будь она «белая» или «красная», царская или советская. А также — и в особенности — всех мыслимых и немыслимых пороков «рабской русской души». Кроме того, Церковь куда как более надежно, нежели любая светская группа, защищена от несогласий с ней, а уж тем более от сколько-нибудь острой полемики. Защищена своим многовековым авторитетом, достоинством сана, а также — и не в последнюю очередь — широко распространившимися в современной России уклончивостью и конформизмом, что позволяет РПЦ более свободно, чем когда-либо в ее истории, и все более непререкаемо высказываться даже по вопросам общенационального значения, отнюдь не находящимся в ее исключительной компетенции (по крайней мере, покуда не отменена 14-я статья Конституции, объявляющая РФ светским государством).

Словом, потенциал ее возможностей таков, что на сегодняшний день, пожалуй, только она одна могла бы справиться с задачей исцеления ран, нанесенных очередным разрывом в русской истории, вернуть народу чувство целостности его прошедшей сквозь время личности. Наконец, раскрыть духовные смыслы этого времени. Могла бы — но вопрос в том, стремится ли она к этому. Готова ли признать достоинство ушедшей эпохи, признать заключавшуюся в ней правду и связь этой правды с многовековыми чаяниями и устремлениями народа. И готова ли пройти еще дальше, признав сокровенную связь этой правды с некогда усвоенными народом христианскими идеалами. Как это уже сделала Католическая церковь, сумевшая, невзирая на ужас, кровь и грязь Французской революции, невзирая на ее яростный антиклерикализм, связать ее воедино с христианской Францией.

А сделал это Иоанн-Павел II, который в аэропорту Ле Бурже сказал, обращаясь к молодым французам: «Хорошо известно то значение, которое имеет в вашей культуре идея свободы, равенства и братства. В сущности, это христианские идеи. Я говорю это с полным сознанием того, что первые люди, сформулировавшие эти идеалы, не ссылались на Вечную Мудрость. Но они хотели действовать на благо человека».

С этих слов папы начинает свой рассказ о мученицах Компьеня итальянский священник и богослов, сам член Ордена босоногих кармелитов, Антонио Сикари — автор обширного, в нескольких томах, сочинения «Портреты святых». Трагическая и возвышенная их история хорошо известна в Европе, ею, в частности, навеяна знаменитая пьеса Ж. Бернаноса «Диалоги кармелиток». И вот, впервые за все протекшие с тех пор 200 лет, с высоты папского престола прозвучало, по сути дела, признание того, что даже эти страшные страницы истории не позволяют обвинить не только весь французский народ, но даже и вождей революции в богоотступничестве и предательстве Того, «…Кто торгашей когда-то гнал из храма / И вел людей к добру, бесстрашен и велик» (Ш. Бодлер).

Путь к этому признанию, однако, торился давно как внутри самой Церкви, так и в культуре: это в «Отверженных» Гюго епископ преклоняет колени перед смертным одром старого и давно отвергнутого обществом члена революционного Конвента и просит у него благословения. И не потому, что в этой последней беседе они сумели переубедить друг друга, а потому, что опознали друг друга, как два «небесных светила», чье движение подчиняется некоему общему закону, стоящему выше разделивших их земных границ.

Но разве не шла уже по пути поиска того же общего и русская культура? Не шла сама жизнь великой страны? Ведь это Андрей Платонов, в постперестроечной либеральной публицистике предстающий в основном как летописец ужасов сталинизма и вообще коммунизма (и, конечно же, тайный — по необходимости — антисоветчик), писал: «Народ называет свое мировоззрение правдой и смыслом жизни. Традиционное историческое русское правдоискательство соединилось в Октябрьской революции с большевизмом для реального осуществления народной правды на земле».

Яркие, хотя и обрисованные всего лишь несколькими штрихами, образы народных правдоискателей, жаждущих очищения и преображения мира, его устроения на каких-то иных, более чистых и приближенных к учению Христа основаниях, оставил в своих «Воспоминаниях» замечательный (к сожалению, ныне почти забытый) писатель Н. Н. Златовратский. Среди этих носителей особой «русской мечтательности» особенно трогателен образ маленькой крестьянки — горбуньи из очерка «Потанин вертоград», когда-то няни в семье Златовратских, а затем ушедшей на дорогу странствий. Однако каждый год она навещала детей, с которыми радостно-таинственно делилась своей мечтой о «вертограде»: «Как вертоград-то земной мы насадим, так все расцветем и душою воскреснем!.. И это дело-то общее будет, у всех общее… Все ведь, сообща, мы будем вертоград-то насаждать. Нам ведь только одного не нужно: неволи да мздоимства… Что Господь сказал? Приидите, сказал, в вертоград мой все труждающиеся, и я успокою вас. Вот, милые птенчики, что Господь сказал…»

«Приидите ко мне все труждающиеся и обремененные и Аз упокою вы» — именно эти, трогающие его помимо его собственной воли, евангельские слова читает Копенкин, один из самых известных платоновских героев и красный рыцарь Розы Люксембург, над входом в Чевенгурскую церковь, превращенную в ревком. И хотя он приказывает «перемазать ее по-советски», несмотря на возражение своего спутника: «А скажи, пожалуйста, чем тебе та фраза не мила — целиком против капитализма говорит?» — полного «перемазывания» сути не получилось, вернее, эта суть обнаружила себя как не поддающаяся разрушению основа народных исканий высшей общественной правды. И это чувствовали не только платоновские «душевные бедняки». Так, один из участников предреволюционных религиозно-философских чтений, ученый-химик С. Аскольдов размышлял в своем очерке «Религиозный смысл русской революции», написанном уже в 1918 году: «Социализм, понимаемый в смысле социальной справедливости, имеет полное право рассматриваться и с гуманистической, и даже с религиозной точки зрения имеющим на себе некоторое историческое благословение». И даже больше: без воплощения в жизнь некоторых замыслов социализма сама «эволюция человеческой природы была бы неполна и незаконченна». А вот дневниковая запись М. Пришвина, относящаяся к 1941 году: «…надо разрушительное безбожие революции сделать, не называя имени Бога, истинным делом Божьим. Революция мира стала делом Божьего суда. Революция борется со слепым страданием, которым церковные обманщики подменяют творческое страдание Христово…»

И тут же, в связи с Великой Отечественной: «Сейчас идет война всего земного шара, потому что в беде, постигшей нас, весь мир виноват. В этом и есть историческая задача большевиков: вскрыть язвы всего мира и нужду в спасении сделать всеобщей». Ну, а в победном 1945-м Пришвин уже приходит к мысли о тождественности этого спасения и движения к социализму: «Социализм, в смысле соединения людей, — это, что ни говори, а есть мировая тема нашего времени. Соединение разрозненного человека в единое существо стало необходимостью, как будто человечество теперь подошло к потоку, через который для дальнейшего движенья необходимо перекинуть мост». И тут же, с вызовом даже, после выступления Рузвельта с упоминанием Бога: «Что ближе к Христу — американский Бог или русское безбожие?»

Такая эволюция особенно поразительна потому, что тот же Пришвин в дневниках 1918 года высказывал самые резкие суждения и о Ленине, и о «коммуне» вообще; гибель России считал уже почти неотвратимой и полагал, что даже и соловьи должны были бы постесняться петь при виде совершающихся ужасов. Правда, иногда его все же посещает мысль, что в будущем, возможно, и проявится некий великий смысл событий, слишком близким свидетелем которых он оказался, но реальность тотчас же прогоняет ее прочь. Но он же и тогда же сделал очень интересную, в свете грядущего, запись: «Вот моя оценка нашего положения, я ошибаюсь лишь в том случае, если грядущий иностранец очутится в нашем положении или если совершится чудо: простой народ все-таки создаст могучую власть». Что ж, чудо произошло — в 1945 году сомневаться в этом было невозможно; и это была не просто мощная власть, но мощная страна, в только что закончившейся войне, подобной которой не знала история, представлявшая правое дело.

Напоминаю, все это из дневников, а потому от подобных суждений и мыслей не отмахнуться ссылками на то, что «это же время было какое, людям приходилось скрывать свои истинные мнения» и прочая, и прочая в том же роде, что мне не раз приходилось слышать и что меня всегда поражало глубоким неуважением не только к эпохе (это было уже дело привычное), но и к самим тем людям, чьи имена стремились сделать своего рода знаменем в ожесточенной борьбе с ней.

Между тем мысли о, может быть и скрытой от не слишком внимательного, а уж тем более недоброжелательного взгляда, но несомненной внутренней связи многих черт советской жизни с христианским наследием России высказывались ведь и людьми Церкви. И какими людьми! Наверное, даже многим из тех, кто совершенно далек от Церкви, знакомо имя архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого), поскольку он был не только священнослужителем, но и великолепным врачом, труд которого по гнойной хирургии до сих пор считается классическим. Разделив со многими другими служителями Церкви тяготы своего времени, он побывал и в тюрьме, и в ссылке. Об этом теперь говорится с привычными для времени нашего акцентами: «закончилась семидесятилетняя апокалиптическая зима воинствующего безбожия»; «гонения, невиданные за всю историю христианства», и так далее. Но вполне ли это соответствует той оценке и времени, и исторической судьбы Церкви, которую дает сам архиепископ?

Автор книги, протодиакон Василий Марущак, приводит удивительный рассказ из «Справки уполномоченного (В. Гуськова. — К. М.) о беседе с архиепископом Лукой 11 января 1958 года», которого Гуськов навестил при посещении им Симферопольской епархии по приглашению самого архиепископа. И в беседе, сообщает он, «как бы между прочим Лука рассказал один эпизод из своей жизни в тюрьме. Содержание этого эпизода следующее: когда я был в тюрьме, сказал Лука, то однажды ночью крупный чекист вызвал меня на допрос и прямо поставил вопрос — „друг я ему или враг?“

Мой ответ ему был такой: «Я не консерватор, я далек от этого, но скажу Вам, что если бы я не был христианином, то я был бы коммунистом». И далее Лука, подумав, продолжая разговор на эту тему, сказал: «Вам ведь хорошо известно, что Советское правительство ведет антирелигиозную пропаганду, следовательно, я не могу быть целиком на Вашей стороне, а поскольку Вы являетесь гонителями христианства, я, совершенно понятно, не могу быть целиком вашим другом, хотя мы и можем сосуществовать». И на этом, как сообщал Лука, его разговор с чекистом был окончен, и к этому вопросу, по словам Луки, чекист никогда больше не возвращался».

Слова владыки «Я был бы коммунистом» означают очень многое. Ведь он, как человек сильного характера и несгибаемой твердости убеждений, что засвидетельствовано всеми знавшими его, а более всего, конечно, самой его биографией, в столь важном, основополагающем даже для него вопросе не мог покривить душой. А стало быть, признать, что он не только мог бы быть коммунистом, но именно коммунистом по убеждению, если бы такой выбор не был сопряжен для него с вероотступничеством. То есть он не считал коммунизм ни богопротивной ересью, ни тем более одной из разновидностей сатанизма, что не так уж редко можно слышать сегодня.

Не рисовал он и умилительных картинок полного благоденствия и повального благочестия дореволюционной России, порушенных невесть откуда взявшимися большевиками. Его взгляд на прошлое русской Церкви гораздо более честен и суров, хотя в суровости этой было, думается мне, куда больше подлинной озабоченности будущим Церкви, нежели в заведомо ложных сладостных сказаниях, заполоняющих ныне церковную печать и звучащих с церковного амвона. И во многих неприглядных чертах церковной жизни уже советского времени архиепископ различал симптомы хорошо узнаваемой им застарелой болезни.

Так, в 1944 году он сказал, затронув вопрос об одном из таких симптомов — требоисполнительстве: «Не смотрят ли на служение Богу как на средство пропитания, как на ремесло требоисправления? Народ очень чутко распознает таких. Тяжкие испытания и страдания перенесла Церковь наша за время Великой революции, и, конечно, не без вины. Давно, давно накоплялся гнев народный на священников.

И с отчаянием видим мы, что многих и революция ничему не научила. По-прежнему, и даже хуже, являют они грязное лицо наемников — не пастырей, по-прежнему из-за них уходят люди в секты на погибель себе».

Само слово «отчаяние», столь неожиданное в устах святителя, говорит о том, сколь важной представлялась ему эта проблема и сколь недопустимым виделось любое лукавое замалчивание ее. И Войно-Ясенецкий был отнюдь не одинок в своем взгляде на дореволюционное состояние Церкви. Сходные суждения высказывал, уже будучи в эмиграции, митрополит Евлогий (Георгиевский). В своих воспоминаниях он не раз касается этой больной для него темы и пишет, в частности: «…у многих ее (Церкви. — К. М.) ревнителей несоответствие внешнего величия, могущества и красоты с ее внутренним состоянием стало возбуждать тревогу». И далее: «Чудный дар свободы наша Русская Церковь не сберегла и попала под влияние государства. Политика вошла в Церковь и значительно угасила горение ее духа… И Церковь, подчиненная государству, стала терять в народе авторитет… И когда грянула революция, революционный шквал глубоко потряс и Синодальную Русскую Церковь».

Можно привести еще множество подобных суждений, но я ограничусь одним, особенно дорогим мне — и по глубине заключенных в нем духовных прозрений, и по своей природе подлинного свидетельствования о Христе. Проведший почти все 20-е-30-е годы в заключении (в 1937 году след его теряется) епископ Герман (Ряшенцев), как и архиепископ Лука, принадлежит к числу тех людей, взгляд которых на окружавшую и, казалось, полностью отвергавшую их жизнь не могли замутить перенесенные ими страдания и которые судили о ней, имея в душе какое-то иное мерило, нежели те, кто, имея за спиной лишь вполне благополучную биографию, на старте которой они немало воспользовались социальными преимуществами советской системы, сегодня с увлечением рисует ее богопротивный облик.

Иначе судит о ней епископ Герман в письме из арзамасской ссылки к родным, т. е. вовсе и не обращаясь к широкой общественности и даже не помышляя об этом. А между тем перед нами пример настоящего учительства, мягкого и чистого. В строках письма — ни тени озлобленности, и, признаюсь, хотя я давно знаю их почти наизусть, мне всякий раз трудно читать их без чувства боли, граничащей с отчаянием. И, конечно, я не считаю себя вправе прикоснуться к ним, а потому привожу их целиком — и ввиду драгоценности самого свидетельства, и потому, что мысли арзамасского ссыльного сегодня вряд ли имеют много сторонников в самом клире, по крайней мере среди иерархов, а потому наверняка почти незнакомы широкой церковной общественности.

«Мне кажется, — пишет епископ 18 октября 1933 года, — происходит не одно только разрушение твердыни и того, что для многих святое святых, но происходит очищение этих святынь, их освящение через огонь жестоких испытаний и поверок, разрушение форм, подавляющих своей своеобразной, но часто во многом земной красотой действительность закованного в них смысла и содержания, образуются новые формы, облегчающие проникновение в них и заполнение именно таким духом и жизнью, какие отрицаются часто их творцами и часто во имя осознанной и преднамеренной борьбы с Ним принципиально отрицаются, чтобы как бы через голгофу уничтожения воскреснуть».

Если остановиться здесь, то может показаться, будто епископ говорит о том, что сегодня у нас в стране принято именовать церковным возрождением и даже «вторым крещением Руси». Однако нет ничего более несхожего. Потому что епископ Герман, высказав уже сходную с суждением митрополита Евлогия мысль о сложившемся в Церкви к началу революции контрасте между мощными внешними формами и ослабеванием самого духа христианской жизни внутри нее, переходит к главному. Именно в становящейся вокруг него советской жизни — жизни, в которой для него самого не нашлось места, — он из гибельной бездны, de profundis, слагает подлинный гимн всему, что в ней, пусть и бессознательно, не называя имени или даже отвергая его, следует за Христом. И, стало быть, богопричастно.

«Посмотрите, — пишет он далее, возможно, в последний раз наставляя своих близких, — как жизнь фактически стала аскетична, как самоотреченна, небывалое самоотречение становится не исключением, а правилом каждого человека и почти во всех самых разнородных по содержанию областях жизни идет к единству через коллективизм… Вы скажете, но все это не во имя Его, а против Него. Да, это верно. Сейчас все с Его печатью в скорби, в Гефсимании и на Голгофе. Это верно, но так же несомненно, что все усилия и творчество направлены на создание таких форм жизни, какая в своей принципиальной идейной части вся Им предуказана, без Него не может быть осуществлена и неминуемо приведет к Нему».

Это признание подлинного духовидца мне представляется удивительно сходным с тем видением, которое на Азовском море некогда явилось герою платоновского рассказа «Афродита» Назару Фомину: «…он был на берегу, и одинокое парусное рыбачье судно уходило вдаль по синему морю под сияющим светло-золотым небом. Судно все более удалялось, белый парус его своим кротким светом отражал солнце, но корабль долго еще был виден людям на берегу; потом он скрылся вовсе за волшебным горизонтом. Назар почувствовал тогда тоскующую радость, словно кто-то любящий позвал его за собою в сияющее пространство неба и воды, а он не мог еще пойти за ним вослед. И подобно тому кораблю, исчезающему в даль света, представилась ему в тот час Советская Россия, уходящая в даль мира и времени».

Платонов говорит: «простое видение». И в неузнаваемо изменившейся стране оно, как все, доступное простецам, но сокрытое от глаз слишком искушенных, не столь уж у многих сможет вызвать даже не отклик, а смутное воспоминание о тех чувствах и стремлениях, которыми жила и дышала страна, некогда приковывавшая к себе взоры всего мира. Еще немного — и она вообще забудет, что когда-то видела этот «корабль», а может быть, даже и плыла на нем, так и не ответив самой себе на вопрос, почему она не смогла пойти «вослед» за ним, а может быть, даже и покинула его, и куда он держал курс, и что за свет золотил его паруса.

Ясно одно: когда в 1991 году советская эпоха завершилась, а перед Церковью открылся путь нового и стремительного восхождения, именно от нее — более чем от кого-либо другого, — от «человеческой воли» возглавивших ее иерархов зависело, на какую часть своего собственного наследия она обопрется и как, следовательно, определит свое отношение к наследию советскому. Признает ли Россию советскую неотъемлемой и достойной уважения частью исторической России, о необходимости восстановления единства которой, еще пребывая в сане митрополита, говорил патриарх Кирилл над гробом усопшего год назад своего предшественника, или отторгнет, как скверну? Назовет ли богопричастной или объявит богоотверженной?

(Продолжение следует.)

https://rossaprimavera.ru/article/ffdc0719

https://rossaprimavera.ru/article/ffdc0719