Чутко прислушивающийся ко всему происходящему на родине, отец Иероним знал, что в России разрастаются безверие и революционные настроения, совершаются покушения на жизнь государя императора <...>

«Остается единственное утешение – твердое упование, что Божественный Промысл внемлет молитвам стольких православных и благочестных душ и отвратит от нашей любезной родины это страшное испытание, которое она переживает в настоящее время», – надеялись русские афонские старцы [в 1879 году]" 172

«Прискорбно слышать такие события, появившиеся в отечестве нашем, привносимые отвне.
По крайней мере, да вразумятся враги эти тем, что Всевидящее Око недремленно бдит о сохранении помазанника Своего. <...>
По окончании чтения совершено благодарственное молебствие с коленопреклонением, а по возношении многолетия его величеству государю императору Александру Николаевичу и о всем царствующем доме был произведен, по обычаю русскому, колокольный звон»173 (См. Письмо старцев Русика к М. А. Хитрово от 28 ноября 1879 года.)

<...>

Источник:

Великая стража : Жизнь и труды блаженной памяти афонских старцев иеросхимонаха Иеронима и схиархимандрита Макария : В 3 кн. / Авт.-сост. иеромонах Иоаким (Сабельников). - Москва : Изд-во Московской Патриархии, 2001-. / Кн. 1: Иеросхимонах Иероним, старец-духовник Русского на Афоне Свято-Пантелеймонова монастыря. - 2001. – 830, [1] с., [1] л. портр. : ил., портр., факс.

Википедия:

Цитата: "Монасты́рь Свято́го Пантелеи́мона на Афоне (греч. Μονή Αγίου Παντελεήμονος); также известен как Россико́н (греч. Ρωσσικόν) или Но́вый Ру́ссик — один из 20 «правящих» монастырей на Святой Горе Афон в Греции. Традиционно считается «русским», хотя по составу насельников стал вполне русским лишь в последней четверти XIX века, когда перешёл под фактический контроль российского Святейшего синода и правительства (вплоть до начала Первой мировой войны).

Как и все прочие афонские монастыри, будучи патриаршей ставропигией, находится в прямой канонической юрисдикции Константинопольского патриархата; насельники, по действующей с 1924 года Уставной Хартии Святой Горы «Новый канонизм», обязаны принимать гражданство Греческой Республики (даётся автоматически при поступлении в монастырь). В настоящее время занимает 19-е место в иерархии святогорских обителей.

Монастырь пользовался покровительством русской императорской фамилии и во второй половине XIX века значительно разросся и отстроился.

<...>

К концу XIX века стал самым большим монастырём на Святой Горе по площади и численности братии. К 1903 году там насчитывалось 1446 монахов. На 1913 год число братии выросло до 2000 человек (всего в 1913 году на Святой Горе греков было 3900, болгар — 340, румын — 288, сербов — 120 и грузин — 53)[3].

Алекса́ндр II Никола́евич (1818, Москва — 1 марта 1881, Санкт-Петербург) Гольштейн-Готторп-Романов, император Российской империи с 1855 года.

"Император Феодосий Великий и его царствование в церковно-историческом отношении", 1913 год

автор: Чернявский Н. Ф.

(фрагменты из книги)

"Не касаясь здесь той роли, которую сыграли настойчивые представления духовенства в деле уничтожения язычества, должно думать, что одним из многих мотивов для Феодосия в данном случае был и финансовый расчет.
Во все время своего царствования Феодосий постоянно испытывал большую нужду в деньгах. Но так как казна была истощена, а народ бедствовал, то самое удобное было обратиться за средствами к язычеству, тем более что последнее было достаточно богато.
Языческие храмы с сокровищами, богатые угодья их – все это являлось лакомым куском, который привлекал взоры светской власти.
Если сюда прибавить, что правительство не переставало тратить деньги на культ, напр., в форме издержек на игры, то станет ясным, почему Феодосий не отказал себе в удовольствии померяться силами со слабым врагом.
<...>

Что же касается самых отношений Феодосия к язычникам, то они могут быть разделены на три периода,

<...>

Первый период обнимает 379–381 гг., т. е. ту тяжелую годину, когда Феодосию приходилось спасать свое государство от натиска диких варваров. Отношения Феодосия к язычникам за это время не выходили ни на шаг за грани полной терпимости: паритет религий еще сохранялся во всей своей целости. Язычество пребывало in statu quo, как при Валентиниане и Валенте, за отсутствием ограничительных законов самого Феодосия. Отсюда, на этот период можно смотреть, как на продолжение политики предшественников Феодосия, которое не внесло никаких существенных изменений в жизнь язычества. С юридической стороны язычники продолжали сохранять за собою право посещений храмов, принесения жертв и т. п.
<...>
Однако не долго продолжалось счастье язычников. Вскоре безоблачное небо их жизни стало заволакиваться на горизонте темными, зловещими тучами.
Наступил 381 г., который был началом второго периода отношения Феодосия к язычникам (381–385 гг.), а вместе с тем и началом последней, великой активной борьбы Феодосия с язычеством, как она обычно называется в церковных историях.<...>

Император в 381 г. 21 дек. издает эдикт<...> который <...>осуждает ночные и дневные жертвы и налагает в случае нарушения постановления «proscriptio».
В этом термине уже заключается достаточная доза неопределенности.
На языке римского права «proscriptio» не было устойчивым юридическим термином, а обозначало различное: 1) изгнание; 2) конфискацию имуществ; 3) даже смертную казнь.
Какую форму наказания налагал Феодосий – это совершенно неизвестно.

<...>по мнению исследователей, запрещаются не все жертвы, а соединенные с гаданиями,
о чем можно судить как из сопоставления этого закона с последующими, так и из того, что предшественники Феодосия именно запретили этот род жертв.
Увлечение гаданиями, сильно распространенное в обществе, заключало в себе большую опасность для государства, особенно когда гадали о будущем императоре.
Пронырливые аферисты, пользуясь этим способом угадывать будущее, производили иногда смуты в империи и даже прокладывали иногда путь к узурпации императорского достоинства. Неудивительно, что даже те императоры, которые были сторонниками паритета религий, преследовали гадания. Отсюда Феодосий, запрещая этим законом жертвы, как средство гадания, однако, не накладывал своего veto вообще на языческий культ. Как и прежде, так и теперь позволялось язычникам посещать храмы, молиться своим богам, воскурять фимиам. Ясно, закону предназначалась чисто полицейская роль – оградить императора от возможных посягательств на его священную особу.<...>

В начале 385 г. Феодосий узнал, что образовалась партия людей, которая при посредстве жертвенных гаданий пытается проследить будущие судьбы царства и трона и даже собирается для осуществления своих предвещаний прибегнуть к покушению на императора.
Общество, очевидно, было чисто политическое и грозило нарушить равновесие жизни.
Заговор был открыт и членам партии грозила смертная казнь, если бы за них не вступилась милосердная Флассила.

<..>
И вот 385 г. 25 мая на имя Цинегия появляется эдикт<...>:
«Пусть никто из смертных, -читаем мы в этом эдикте, - не дерзает совершать жертв для того, чтобы получить посредством наблюдения печени и предвещания внутренностей надежду пустого обещания или, что хуже узнавать будущее по гнусному совету.
Наказание смертью да угрожает тому, кто, несмотря на запрещение, будет пытаться узнать истину настоящих и будущих вещей»

<...>
храм в глазах верующего язычника должен был представляться местом особенного присутствия богов, где милостиво богами принимаются жертвы и даются добрые советы.
Весь храмовый культ покоился исключительно на жертве, так что храм и жертва мыслились в сознании язычников, как нечто нераздельное, как понятия взаимно обусловливающие друг друга. <...>

Начало беспримерного в истории крестового похода на памятники языческой культуры и искусства в исторической науке точно не установлено.
Можно только сказать, что его следует полагать в промежутке 385–388 (год смерти Цинегия).
Около этого времени, выражаясь не точно, последовало, по свидетельству Зосима, посольство Цинегия, родом испанца, на Восток, именно в Египет и Сирию по политическим побуждениям – поставить статую Максима, незадолго перед тем признанного императором.
C этим поручением было соединено и другое, так сказать религиозное.
Цинегию приказано было запретить служение в храмах, т. е. закрыть их и наложить интердикт на священные рощи.
Эти инструкции, нужно заметить, относились не только к храмам Египта и Сирии, но и ко всем тем, которые Цинегий встречал в местах своего путешествия.<...>
Христиане слышали и видели, что Цинегий, как бы облеченный полномочиями диктатора, произвольно распоряжался языческими храмами, разрушает, грабит их,
- и сами не могли остаться безучастными к этому дивному зрелищу уже в силу той старой ненависти, которую они всегда питали к язычникам.
<...>
Так поведение Цинегия послужило призывным сигналом к борьбе с язычеством, а волна стихийного чувства, захватившая христиан, вскоре заставила их самостоятельно продолжить дело, начатое Цинегием, и довести борьбу с языческим культом до maximum’a.
<...>
Грустное впечатление производит этот один из ярких моментов борьбы Феодосия с язычеством, сопровождавшейся гибелью великих памятников древнего искусства.
И без того тяжелое впечатление усиливается еще и тем, что главными виновниками беспощадного разрушения храмов, которое носит на себе все черты погромных движений, были епископы и монахи.
Духовенство забыло свою великую роль быть посредниками мира и любви и принялось за несвойственное ему дело яростных нападений на храмы.
Впрочем, иначе и быть не могло.
С нетерпением перенося безжалостные проволочки императоров, которые боялись взяться за крутые меры против язычества, епископы только и ждали момента, когда им можно будет проявить всю накопленную энергию ненависти к языческому культу.
С посольством Цинегия такой момент настал.
И вот епископы, надеясь на полную безнаказанность, спешат удовлетворить своему давнему желанию – обратить язычников в христианство, но совершают это не путем слова кротости и любви, а мечом и огнем, и на дело разрушения храмов [принадлежащих язычникам] смотрят, как на подвиг мученичества.
Само собою понятно, что речи таких фанатиков-епископов действовали электризующим образом на толпу христиан, которые по знаку своего предводителя готовы были разрушить всякое языческое строение по одному только подозрению, что в нем приносятся жертвы.
<...>

[Язычник Ливаний так писал]: "В сопровождении народа, подкрепленные бандами гладиаторов, а иногда в силу необходимости и отрядами солдат, которых проконсулы благосклонно предоставляли в их распоряжение, монахи нападали на храмы, вооружившись камнями, кольями, а иногда только с голыми руками и ногами. Не считаясь с примитивными понятиями о собственности, они уничтожали крыши, разрушали стены, срывали украшения, разламывали алтари. Разрушив один храм, монахи бросались к другому, третьему и т. д. На это хватало у них дерзости в городах, но еще более в полях."<...>

Правда, эта злая сатира принадлежит перу язычника, ясно сознававшего все свое бессилие, а потому и не жалевшего красок, но тем не менее доля истины, несомненно, содержится в его словах. Если вспомнить, что монахи были в большинстве случаев людьми невежественными, грубыми, то станет ясным, что от них нечего было ждать пощады никакому произведению резца: всё они ломали, рубили, не делая никакого различия между художественной статуей и аляповатыми орнаментами капища.

Вскрывает Ливаний и те тайные пружины, которые, по его мнению, побуждали епископов и монахов совершать героические подвиги, одерживать славные победы над беззащитными храмами. Он положительно утверждает, что религиозные интересы для монахов являлись той видимой тогой, которой они прикрывали свои более мелкие страсти. Не удовлетворяясь скудною пищею, которую им предлагали пустыни и горы, строгие аскеты с завистью посматривали на греховный мир с его плодоносными полями и в душе были не прочь заменить монашеские коренья мирскою, но более питательною пищею и даже сделать запасы ее на тяжелую годину. Удобный случай для таких экспедиций монахам представился теперь, когда началось дело разрушения храмов.
И действительно, Ливаний свидетельствует, что монахи, как горные потоки ( χείμαῤῥοι) вторгались и опустошали поля, и никакой земледелец, хотя и желал, не мог воспрепятствовать их натиску.
Монахи говорят, что они воюют с храмами, а на самом деле эта война есть путь к тому, что лежит в храмах, так как монахи отнимают у несчастных запасы – единственные их ресурсы к жизни.
Но этого мало. Монахи присваивают себе и ту землю, о которой они говорят, что она священна, и так роскошествуют на несчастии других те, которые постом, как говорят, служат Богу.

Так вели себя христиане по отношению к язычникам, произвольно распоряжаясь их имуществом, издеваясь над их священными предметами, но далеко не такою монетою платили язычники христианам.
Приходится прямо удивляться, что язычники с полною покорностью и пассивностью, за редкими исключениями, принимали удары, не пытаясь отстоять свою религиозную самостоятельность. Даже храмы, из которых многие прочно были выстроены, сопротивлялись более, чем самые язычники и жрецы.
«Жрецам, – замечает Ливаний, – необходимо или умирать, или молчать», но он не добавляет, кто из них избрал мученичество вместо молчания.
Христиане одержали легкую победу, которую они считали для себя честью, хотя она на самом деле покрыла бесславием и позором слепо осудивших на уничтожение памятники древнего искусства и культуры.

Не менее странным представляется отношение Феодосия к тем несправедливостям, которые власти и духовенство причиняли язычникам. Несмотря на то, что в данном случае преступались всякие границы закона, Феодосий не поднял голоса на защиту угнетенных, а даже наоборот,<...>

https://azbyka.ru/otechnik/Istorija_Tserkvi/imperator-feodos...

Источник:

Император Феодосий Великий и его царствование в церковно-историческом отношении : Опыт церк.-ист. исслед. / Н.Ф. Чернявский. - Сергиев Посад : тип. Св.-Троиц. Сергиевой лавры, 1913. - 692 с.