Gmbrdf887

Не выходи из комнаты - считай, опять пандемия.

Что интересней, чем в комментариях истерия

Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером

Таким же, как был, тем более – изувеченным?

О, не выходи из комнаты ,танцуй под Григория Лепса

В худи на голое тело – это спасает от стресса.

В прихожей пахнет курьером и сырной пиццей остывшей.

Ты написал много букв; еще одна будет лишней.

Не выходи из комнаты.

О, пускай только комната

догадывается, как ты выглядишь.

И вообще "Incognito,

ergo sum", как говорит в Телеграме твоя аватарка пустая.

Не выходи из комнаты – на улице не Паттайя.

Это удивительное видео показывает, как пустельга зависает в воздухе, стабилизируя при этом свою голову в неподвижном состоянии. Из-за этой удивительной способности пустельгу в английском языке называют не иначе как windhover ("парящий на ветру"). Птица разворачивается строго против воздушного потока, интенсивно работает кончиками крыльев и распускает хвост широким веером. Голова птицы при этом остаётся абсолютно неподвижной, фиксируя взгляд на одной точке земли. Пустельга зависает в воздухе для выслеживания добычи, на протяжение около полминуты. Если ничего не обнаруживает, то перемещается на небольшое расстояние и снова "бросает якорь" для осмотра следующего "квадрата".

Этот приём требует колоссальных мышечных затрат, поэтому пустельга не зависает в воздухе в штилевую погоду - махать крыльями без встречного потока слишком утомительно.

- Постараюсь.

На остановке у дома было людно. Утро понедельника, час пик: студенты с рюкзаками, женщины с сумками, мужчины в будничной одежде.

Евгений влился в общую массу, стараясь занять как можно меньше места.

Автобус маршрута № 47 показался из-за поворота с опозданием на семь минут — стандартное опоздание, поскольку водитель дядя Коля каждое утро заезжал за кофе сигаретами. Автобус был старый, с характерной вмятиной на заднем бампере и тонировкой, которая шелушилась, как кожа после неудачного загара. Толпа на остановке колыхнулась и начала втягиваться в двери.

В салоне пахло смесью бензина, мокрой одежды, резкого недорогого парфюма  и лёгкого отчаяния. Температура была градусов на пять градусов выше уличной, а влажность — близка к тропической.

"Наконец-то, - довольно подумал Евгений, - здесь я почувствую себя обычным, простым человеком, здесь я сольюсь с серой массой".

Он прикрыл глаза и взялся за поручень.

Однако его организм уже включил протокол мониторинга.

Данные потекли в голову сами собой, как назойливая реклама в бесплатном приложении. Фоновый шум — 78 дБ, с пиком на частоте 1200 герц, исходившим от изношенного подшипника генератора. Вибрация кузова — амплитуда 0,4 мм, частота 17 Гц, что на 3 Гц выше комфортного порога для человеческого вестибулярного аппарата. Концентрация углекислого газа в салоне на 800 ppm выше нормы для замкнутых помещений и объясняло, почему бабушка с сумкой-тележкой начала клевать носом. Содержание кислорода — 19,2%, что ещё терпимо, но уже вызывало лёгкую сонливость у пассажиров. Влажность 82% — результат дыхания сорока восьми человек в непроветриваемом объёме. Двигатель — износ поршневой группы на 34%, люфт коленвала 0,2 мм, угол опережения зажигания сбит на 3 градуса.

Он открыл глаза, посмотрел на поручень. Поручень был липким. На его поверхности, если бы кто-то взял мазок, можно было бы обнаружить микрофлору, сопоставимую по разнообразию с экваториальным лесом: стафилококки, стрептококки, кишечная палочка, дрожжевые грибки и что-то, что Женя классифицировал как "остатки доширака, датированные прошлой средой". Он мысленно приказал своим ладоням не вступать в реакцию. Ладони не послушались.

Через точку контакта — пальцы, прижатые к стальной трубе, — ушёл короткий, сухой негэнтропийный импульс. Поручень нагрелся на 0,7 градуса — ровно до температуры человеческой кожи, — и его поверхность в радиусе обхвата мгновенно очистилась. Бактериальные колонии аннигилировали, биоплёнка распалась на безвредные мономеры, а остатки доширака, датированные прошлой средой, окислились до углекислого газа и воды. Поручень теперь был не просто чистым — он был стерильнее, чем хирургический инструмент в автоклаве, и приобрёл лёгкий матовый блеск. Бабушка, стоявшая рядом и державшаяся за тот же поручень, внезапно перестала клевать носом и выпрямилась. Ее рука перестала болеть — артрит, мучивший её последние лет десять,  отступил.

Автобус тронулся. Двигатель взревел, коробка передач дёрнулась, и салон качнуло вперёд. Евгений машинально сместил центр тяжести, компенсировав рывок, и в тот же момент его поле достигло моторного отсека.

Изношенный подшипник генератора, который водитель собирался заменить ещё в позапрошлом квартале, вдруг перестал визжать. Микротрещины на дорожках качения затянулись, шарики выровнялись, и подшипник заработал с тихим, почти кошачьим урчанием на частоте, недоступной человеческому уху. Вибрация кузова упала до практически неощутимой амплитуды. Угол опережения зажигания сам собой сдвинулся на оптимальные 8 градусов до верхней мёртвой точки. Топливная смесь в цилиндрах, до этого горевшая неравномерно, с детонацией на третьем и четвёртом цилиндрах, выровнялась до идеального стехиометрического соотношения.

Двигатель замурлыкал, как большой, старый, но очень довольный кот.

Водитель, сидевший за рулём, поперхнулся сигаретой. Он посмотрел на приборную панель. Тахометр, обычно скакавший в диапазоне от 800 до 1200 оборотов, застыл на ровных 900. Датчик давления масла, который последние полгода горел тревожной красной лампочкой, погас и показал норму. Температура двигателя опустилась с угрожающих 98 до 80 градусов. А главное — расход топлива, который дядя Коля знал наизусть (27 литров на сотню, потому что автобус старый, а пробег миллион километров), упал до 12 литров. Дядя Коля протёр глаза...

В салоне тем временем происходили не менее значительные перемены. Уровень углекислого газа начал снижаться — не потому, что открылись окна, а потому, что молекулы CO2 самопроизвольно мигрировали к задней двери и выходили наружу при каждой остановке, уступая место свежему воздуху, который затягивался через микрощели в уплотнителях. Концентрация кислорода поднялась до 20,8%. Влажность упала до 55%. Запах резкого парфюма перестал бороться с запахом бензина и деликатно растворился в общем фоне, оставив после себя лёгкий аромат лаванды.

- Остановка "Улица Чапаева", - раздался из динамика, всегда шуршащего и дребезжащего, но теперь необыкновенно чистого, как будто из дорогой стереоаппаратуры, голос диктора Гостелерадио СССР.

Нет, это всё-таки был голос дяди Коли, но... какой-то непривычный, с идеальной дикцией и бархатными обертонами.

Двери открылись с мягким, элегантным шипением — такого звука у этой модели не было даже с завода. В салон зашла женщина с ребёнком. Ребёнок шмыгнул носом. Через три секунды шмыганье прекратилось.

Женя нахмурился, заметив изменения, и, прилагая неимоверные волевые усилия, попытался подавить свое негэнтропийное поле, или хотя бы сузить его радиус действия. И кажется, это оказалось ошибкой. Почувствовав внутреннее сопротивление, поле вырвалось с какой-то новой, неистовой силой...

Словно сжатая пружина, сорвавшаяся с фиксатора, энергия порядка окатила салон автобуса невидимой, но ясно ощутимой волной структурной гармонии. Рваный дерматин на сиденьях с легким шелестом стянулся: молекулы поливинилхлорида заново выстроили разорванные полимерные цепи, образовав идеальную, дышащую фактуру. Шелушащаяся тонировка на окнах сползла, растворившись в воздухе, и стекло приобрело кристальную прозрачность.

Автобус теперь не ехал, а глиссировал по асфальту. Поле порядка выплеснулось под колеса. Ямы и выбоины в радиусе пятидесяти метров затягивались, щебень, грязь и битум сами собой трамбовались в идеальную плоскость за долю секунды до того, как шины автобуса , с безупречно восстановленным протектором и идеальным давлением, касались их.

На задней площадке стоял парень с электрогитарой за спиной. Его дешёвый инструмент, с поведенным грифом, плавающим строем и сбитой мензурой, подвергся безжалостной акустической реструктуризации. Древесина уплотнилась, превращаясь в идеальный резонатор, колки повернулись выравнивая натяжение струн с эталонной точностью, струны очистились от окислов и микрочастиц мусора и пота. Парень, как в трансе снял инструмент со спины, расстегнул молнию чехла, извлек гитару и тронул струну.

Поле порядка мгновенно синхронизировало электромагнитные колебания гитары с антенной магнитолы в кабине водителя. Гитара и автобус стали единым звуковым контуром.

Нота до малой октавы, усиленная чистейшим трактом, выданная через динамики автобуса без единой помехи, прозвучала в салоне. Это был звук чистейшего, абсолютного идеала.

В салоне воцарилось благоговейное молчание. Дядя Коля за рулем медленно снял кепку. Гитарист смотрел на свои пальцы, не веря, что этот божественный звук породил он.

— Остановка Бизнес-центр "Вектор", — бархатистым студийным басом возвестил динамик.

Женя облегчённо выдохнул и направился к передней двери. Пассажиры, чьи тела и разумы теперь пребывали в состоянии абсолютного дзен-баланса, плавно и синхронно расступились, образовав перед ним идеальный геометрический коридор.

– Кто ты, парень? – обернувшись к нему, спросил с трепетом и благоговением в голосе дядя Коля.

— Я менеджер среднего звена, — ответил он, стараясь придать голосу заурядность, но тот, как назло, прозвучал кристально чисто. — Специалист по документообороту. А автобус у вас неплохой. Вы просто не забывайте про плановое техобслуживание.

С этими словами он вышел из автобуса на асфальт. Пневматика дверей за его спиной сомкнулась с мягким, прощальным вздохом совершенного механизма, увозя идеальных людей в их идеальное утро.

***

Эпизод: Происшествие в БЦ Вектор

– Женя, - вздохнула Таня, - перестань совершенствовать этот мир. Я хочу видеть его таким - странным, глупым, несовершенным.

- Конечно, Тань, - вздохнул Евгений, - я постараюсь исправить это...

Вечером он занялся шитьём и кройкой.

***

— Сегодня я наконец-то побуду самим собой, — с тихим, почти детским предвкушением подумал Женя, глядя на своё отражение в прихожей. — Обычным старшим специалистом по документообороту. Сегодня я наконец-то вспомню, каково это: сорванный дедлайн, зависший Excel и липкий, первобытный стресс из-за квартального отчёта.

Костюм, сшитый вчера Евгением, по замыслу создателя, представлял собой шедевр экранирующей инженерии. Это была классическая серая офисная двойка из дешёвой полушерсти, но с изнанки простеганная замкнутой сеткой Фарадея из тончайших медных волокон, экранирующим биметаллическим напылением и заземляющим контуром, выведенным через токопроводящие нити в подошвы ботинок. Костюм должен был надёжно запереть негэнтропийное поле внутри тела, предотвратив его воздействие на окружающую среду.

— Ну всё, держись, рутина. Я иду к тебе, — Евгений улыбнулся, застегнул пиджак на все пуговицы, поправил галстук из полиэстера и шагнул за порог.

Он шёл к бизнес-центру, старательно шаркая ногами по асфальту, чтобы обеспечить непрерывный сброс негэнтропийного заряда через заземляющий контур подошв. Замысел казался безупречным: медная сетка экранировала торс, биметаллическая фольга глушила спонтанные излучения грудной клетки, а избыточный порядок должен был тихо уходить в землю, не тревожа окружающую среду.

Однако фундаментальная физика сыграла с Евгением злую шутку.

Стоило Евгению наступить на алюминиевый порожек у вращающихся дверей бизнес-центра "Вектор", как шлейф заземления замкнулся на оголенный анкер силовой арматуры. Вместо того чтобы рассеяться в толще земли, негэнтропийный импульс чудовищной плотности по стальному каркасу здания взлетел на все шестнадцать этажей со скоростью света.

"Нет... Только не это", - с отчаянием выдохнул Женя, в тот же миг осознав случившееся и его масштабы.

Но было поздно...

Продолжение следует

Состязание проходило в Кройцкирхе, где стоял орган работы Зильбермана — три мануала, сорок пять регистров, две тысячи семьсот сорок восемь труб. Баху по жребию выпало играть последним в первом туре. Но накануне вечером, когда он пришёл в церковь опробовать инструмент, он застыл на пороге, снял парик и внимательно прислушался. Бах слушал всегда.

— Кто-то трогал трубы, — сказал он в пустоту нефа.

Пустота не ответила, но Бах и не ждал ответа. Он подошёл к органу, снял передние панели и начал изучать содержимое инструмента. Вскоре картина была ясна: кто-то вынул девять труб из микстуры, ослабил крепления трёх язычковых регистров, а в воздушный канал левого мануала засунул ком сургуча размером с кулак. Орган не сломали - его "кастрировали". Так хитро, чтобы неискушённое ухо не заметило разницы, а искушённое услышало фальшь и решило, что виноват исполнитель.

Бах знал, кто это сделал. В Дрездене жил органист по имени Готфрид Мюллер, человек с пальцами-сардельками и душой конторского клерка. Мюллер играл вторым номером и слышал, как Бах репетирует в гостинице через стену. Услышав, Мюллер понял: если этот лысый кантор из Лейпцига сядет за орган, все остальные могут сразу ехать домой. И он сделал то, что делают маленькие люди, когда боятся больших.

Наутро Бах пришёл на состязание в одной рубашке и без парика. Анна Магдалена пыталась всучить ему хотя бы шейный платок, но он отмахнулся. Сел за орган. Положил руки на клавиши. И... замер в оцепенении.

В зале нарастал шёпот. Мюллер в третьем ряду самодовольно сложил руки на животе. Август Сильный нетерпеливо постукивал перстнем по дубовому парапету. Бах же не двигался. Его пальцы едва касались клавиш.

Бах слушал воздух. Воздух, который заполнял Кройцкирхе от пола до купола, который помнил каждую молитву, каждый вздох, каждый чих за почти 150 лет существования этой церкви.

На восьмой минуте он нажал всего одну клавишу. До-диез третьей октавы, без регистра, без педали. Звук вышел жалкий, тонкий, из-за сургуча в канале — сдавленный, как писк. По залу пробежал смешок. Мюллер отвернулся, пряча довольную улыбку.

Но Бах уже не слышал зала. Он услышал, как эта единственная нота ударилась в стену, отразилась, прошла сквозь пустоту на месте вынутых труб и вернулась обратно.

Камень Кройцкирхе запел. Сначала тихо и робко, затем всё смелее и увереннее. Девять отсутствующих труб звучали не из органа — они звучали из стен. Бах не пытался форсировать звук изувеченного органа — он возбуждал резонанс здания. Звук, выходя из повреждённого инструмента, не гас, но подхватывался зданием, усиливался, отражался, дробился.

Бах играл фугу. Четыре голоса. Но голосов было больше четырёх — каждый отражённый звук порождал новый, и Бах управлял ими, как дирижёр управляет оркестром, только оркестром ему служила сама архитектура. Он нажимал клавишу — и нота летела в неф, ударялась в северную стену, возвращалась с задержкой в полсекунды, и эта задержка становилась вторым голосом. Он нажимал другую — и эхо от южной стены давало третий...

Ослабленные язычковые регистры не дребезжали — Бах обходил их, строя гармоники из обертонов камня. Сургуч в канале Бах превратил в глушитель (демпфер), в паузу между нотами, которая звучала громче самих нот.

Зал замолк и чуть ли не перестал дышать. Четыреста с лишним человек сидели с раскрытыми ртами. Звук шел не от кафедры, не из труб. Звук шёл отовсюду - из-под скамей, из-за колонн, звук лился с потолка и исходил из собственных грудных клеток слушателей. Курфюрст Август Сильный, грубый человек, отличавшийся, как явствует из прозвища, значительной физической силой, вцепился в бархатный подлокотник ложи и побелел.

Мюллер перестал улыбаться... На четвёртой минуте после начала игры Баха он встал. На шестой он вышел из зала и больше не вернулся. Позже выяснилось, что он уехал в Гамбург, продал свой клавесин и открыл лавку скобяных товаров.

Бах играл двадцать две минуты. Когда он взял последний аккорд — не на клавишах, а просто отпустил руки, позволив звуку раствориться в стенах здания, — эхо ещё долго гуляло под сводами Кройцкирхе.

Зал взорвался. Курфюрст стоял в ложе и хлопал в ладоши так, что с его парика сыпалась пудра. Придворные орали. Дамы плакали.

Бах встал, поклонился и пошёл к выходу. У дверей его догнал адъютант курфюрста с бархатной подушечкой, на которой лежал перстень с рубином. Бах взял перстень, повертел в пальцах и сказал:

— Передайте его величеству, что я благодарен. Но двести талеров я бы предпочёл получить сырной головой. У жены кончились запасы.

Адъютант моргнул. Бах похлопал его по плечу и вышел в дрезденский вечер.

Анна Магдалена, вместе с четырьмя детьми, ждала мужа возле церкви.

– Ну? — спросила она.

— Орган был сломан, — сказал Бах.

— И?

— Я играл на здании.

Анна Магдалена вздохнула, сунула ему в руку ломоть хлеба и сказала:

— Поешь. Дети хотят спать.

Они вернулись в Лейпциг обратно, на той же скрипучей телеге. Бах всю дорогу молчал и смотрел на звёзды. А в голове у него уже складывалась новая пьеса — для органа, которого не существует, для зала, который ещё не построен, для воздуха, который будет звучать через триста лет. Но это уже другая история.

А Мюллер в Гамбурге действительно продавал скобяные товары. Торговля у него шла неплохо. Но по ночам, когда лавка закрывалась и город засыпал, он доставал из-под прилавка старую губную гармошку, играл на ней простую мелодию и плакал.

Он понял, что проблема в первую очередь не в воде и не в слабости грунта. Главная проблема была в резонансе.

В то время клавиры и органы настраивали в неравномерной темперации. Некоторые из них звучали прекрасно, но во многих неизбежно возникали так называемые волчьи квинты – жуткие, диссонирующие интервалы, от которых у слушателей ломило зубы.

Бах понял, что, когда музыканты играют на таких инструментах, эти "волчьи" диссонансы создают деструктивную интерференцию.

Звуковые волны бьют в такт с микроскопическими сдвигами грунта, разрыхляя его – как вибрация от виброрейки или вибростола уплотняет бетон, но только с обратным эффектом. Город буквально разваливался от неправильной музыки. Необходимо было найти такой строй, при котором все двадцать четыре тональности были бы равны, чтобы акустическое давление на почву распределялось равномерно, без разрушительных пиков.

Бах заперся в своём кабинете на три недели. Он не сочинял в это время музыку в привычном нам смысле. Он проводил геофизические расчеты, выводя на бумаге формулы распределения звукового давления в слоях лейпцигского суглинка.

Когда он наконец сел за клавесин и начал играть первую прелюдию до мажор, произошло нечто невообразимое. Звук не просто заполнил комнату — он буквально ушел в пол. Жена Баха, Анна Магдалена, увидела, как мелкая пыль, месяцами собиравшаяся на карнизах, вдруг перестала сыпаться и зависла в воздухе. Трещина в штукатурке запечаталась словно сама собой.

Бах играл часами, переходя из мажора в минор. С каждой модуляцией гул за окном менялся. Напряженное, вибрирующее гудение земли, которое раньше сводило с ума собак и заставляло трескаться глиняную посуду, сменялось ровным, глубоким, почти неслышимым дыханием почвы. К тому моменту, когда он сыграл последнюю фугу си минор, грунт уже уплотнился, стабилизировался и затвердел, превратившись в надежное основание.

Наутро городские инженеры с изумлением обнаружили, что уровень воды в подвалах упал, а трещины в камнях перестали расходиться. Они приписали это внезапным ночным заморозкам и изменению атмосферного давления,

Только сам Бах знал истину. Он аккуратно переплел рукопись «Хорошо темперированного клавира» и передал ее переписчику. Мир получил величайший учебник полифонии, который навсегда изменил музыку. Но истинная суть этих великих музыкальных произведений до настоящего времени не была известна ценителям музыки.