Серия «Фрагменты романа "Эхо си-диеза"»

(к нам приехал дорогой Лаврентий Палыч Берия).

Пока у нас не закончился день пионерии, воспользуюсь ка я случаем, и опубликую полностью пролог к своему роману "Эхо си-диеза", ибо более идеального случая и дня именно для пролога может и не быть. Пролог очень сильно отличается от всего остального текста и служит определенным композиционным целям (речь не них) и поэтому его самостоятельная публикация, как отдельного фрагмента будет сбивать с толку, ибо основной сюжет вообще не об этом. А в день пионерии - прям самое то, ибо события пролога происходят именно в этот день - 19 мая 1987 года. И это день, когда героев романа, собственно, принимают в пионеры.

Майское утро 1987 года ворвалось в высокие окна Центрального зала Музея Ленина на площади Революции принеся ощущение важности всего происходящего. Зал, бывший когда-то давно залом заседаний целой Московской городской думы, теперь ставший святилищем памяти Вождя и местом проведения торжественных церемоний в его честь. Вот одна из таковых и вносила в привычное положение дел легкий налет небольшого дурдома. Казалось бы, что внешне ничего не изменилось. Портреты, написанные разными художниками и в разных техниках. Где-то виднелся даже вышитый врукопашную восточными умельцами ковер с его знакомым всем профилем и улыбкой. Темное шерстяное пальто, где крестиками красных ниток отмечены места попадания пуль Фанни Каплан, а рядом белели гипсовые бюсты с выражением непоколебимой уверенности, которая теперь, в этом мае 87-го, казалась взрослому взгляду чуть усталой. Но сегодня он был наполнен звонкими детскими голосами. В этот храм идеологии привезли с окраины Москвы - района Строгино целый класс третьеклассников, которым предстояло сегодня стать пионерами.

Один из них - мальчик с серьезным чуть старше своих лет лицом (но говоря «старше» мы не имеем в виду «умнее» или «значительнее» - просто он выглядел уже лет на двенадцать, а то и тринадцать) стоял около одной из витрин. Саша Камнев. Он теребил аккуратно зачесанные темные волосы. Он заметил, как нервно теребит воротничок его сосед. Тот был бледен, а его пальцы дрожали так, что было непонятно то ли он пытается застегнуть верхнюю пуговицу, то ли оторвать ее навсегда.

— Держись, Белов, – сказал Саша, подойдя ближе и споро поправив воротничок одноклассника. Кирилл, так его звали, кивнул, глотая воздух. – Смотри не оторви эту пуговицу. Скоро должно всё начаться. Просто говори громко и четко, как в классе репетировали. Ты же ничего не забыл, всё помнишь?

Витя Мицкевич, как обычно вертлявый, толкнул локтем мальчика, только что влетевшего в зал, едва не споткнувшись о порог. Витя был самым бойким и непоседливым в этой пока еще нестройной группе, которой предстоит стать главными героями нашего рассказа, хотя сам Витя… Но мы сейчас забегаем слишком далеко вперед.

— Федоренко! Ты чего опоздал на встречу с дедушкой Лениным? – прошептал Витя, кивая на ближайший портрет, а затем на вылезшую из брючин товарища рубашку. – Он, говорят, пунктуальность ценил! И аккуратность. Помнишь в школе читали? «Ленин и дети?». «Общество чистых тарелок?». Вот ты тарелку помыл дома когда сюда бежал?

Мальчик фыркнул, пытаясь сдержать смех. Стоявший неподалеку Гена Беляев тут же стал его защищать. Его добрые, слегка пухловатое открытое лицо украсила широкая открытая улыбка.

— Валера, давай иди сюда, поправлю. Да ладно тебе, Витька, помоги лучше. – Гена сноровисто заправил Валере рубашку. – Вот, теперь ты выглядишь как полагается пионеру. А то, понимаешь, бегунок на короткую дистанцию.

Чуть в стороне стоял Максим Степанов. Он не участвовал в суете, выискивая трещинки на стеклянных витринах и рассматривая экспонаты, будь то какие-то пожелтевшие страницы дореволюционных газет или потрепанная книга с непонятным названием на немецком. Казалось, он пытался понять что-то важное, спрятанное за стеклом. Например, почему книга – на немецком. Так, словно это имело какое-то отношение к происходящему. Хотя, возможно, и имело. Кто знает? Максим на самом деле думал о том, что именно такое поведение позволяет ему выглядеть серьезным, а не о «Капитале» Карла Маркса.

Девочки – Таня с аккуратными косичками, Лена с большими серьезными глазами и Оля, самого маленького роста, – стояли тесным кружком, поправляя друг другу белые банты. Они перешептывались, их взгляды то и дело скользили к столу у стены, где лежали аккуратная стопочка алых галстуков и коробка с пионерскими значками – желанным символом грядущей принадлежности всех присутствовавших здесь детей.

Внезапно прозвучал металлический зов горна. В дверях зала мелькнули тени новых силуэтов. Звук ударил по церемониальной тишине (насколько это было возможно, если его заполнить третьеклассниками, которые в любое время и любой исторической эпохе все равно оставались теми кем они были – детьми) зала, заставив всех вздрогнуть. В зал вошел старшеклассник в безупречной форме, с пионерским галстуком и значком на груди. Значок только был уже другой – не пионерский, показывающий его нахождение на более высокой ступени иерархии – в ВЛКСМ, а галстук тут был скорее данью обязательности мероприятия, нежели показывающим его нахождение в составе пионерской организации. На его лицо была натянута отрепетированная маска, скомбинированная из стиснутых челюстей, немигающего смотрящего в светлую даль взгляда, расправленных плеч и некоторых других деталей, которые он считал демонстрацией собственной серьезности, поза – нарочито прямой.

— Отряд! – голос председателя дружины легко заполнил пространство. – Равняйсь! Смирно! Построиться для торжественной линейки, посвященной приему в пионеры! Быстро, организованно!

Суета мгновенно сменилась попыткой строя, дети замерли, вытянулись, стараясь встать поровнее, хотя этот навык у них пока ещё был развит хуже всего, а сердца в этот момент колотились погромче барабана, который должен был застучать вскорости. Они думали, все как один, что стоят в самом центре истории, и что одним только этим они войдут в эту самую историю. На самом же деле… Да, они были в центре города, столицы страны. Но… Вы разве не были детьми? Они не обращали внимание на то, что для окружающих – работников музея, проходивших мимо, даже для некоторых родителей все это было обыденностью. Лишь очередная галочка в чек-листе на пути советского гражданина.

Маленькие строгинцы, на пороге того, что им казалось началом настоящей, большой жизни – жизни под сенью алого знамени и гипсовых ликов. И пафос момента для них (только для них) перекрывал все остальное, что отвлекало от цели – желания почесаться, неудобная поза с прижатыми по швам руками.

Председатель дружины, чье юное слегка прыщавое лицо старательно держало непроницаемую серьезность под аккуратной челкой, окинул строй властным взглядом.

— Знамя Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина – внести! — его команда разрезала попытку присутствовавших соблюдать тишину.

Из-за тяжелых дверей в глубине зала, сопровождаемые мерной, торжественной дробью барабана, шагнули ещё двое старшеклассников – чуть помладше председателя, и пока ещё не ставшие комсомольцами, хотя очевидно, что это уже было должно вот-вот случиться. Они несли алое полотнище с золотой бахромой и знаком пионерии – горящим костром над силуэтом Ленина. Складки ткани струились, как действительно живое пламя пионерского костра, отражаясь в отполированных плитах пола. Барабанный бой, казавшийся им гулким и властным, на самом деле отдавался эхом в высоких потолках и глух в ковровых покрытиях. Да и ритм, если прислушаться, нельзя сказать, что был ровным. Скорее даже наоборот, барабанщика от души лупившего в красный потрескавшийся барабан, спустя несколько лет они бы точно не взяли в свою группу за неумение работать с инструментом. Впрочем, они и не возьмут. Но тогда, этот ритм отдавался у них под ребрами становясь в тот момент ещё безоговорочной детской веры и готовности ритмом светлого будущего, которое точно не за горами. Знамя пронесли перед шеренгой будущих пионеров и установили справа от председателя, который постарался выпрямиться еще больше, а его голос зазвучал громче.

— Товарищи! Сегодня, в день рождения пионерии, вы вступаете в ряды великой армии юных ленинцев! Помните, что пионер – это верность делу партии и заветам Ильича! Вы – будущее нашей могучей Родины, нашей великой страны! Будьте достойны высокого звания пионера! — Даже Витя Мицкевич перестал ерзать, а Валера Федоренко замер, забыв про выбившуюся прядь волос. — К принятию торжественного обещания – приготовиться!

Первым шагнул вперед Игорь Новиков. Он выдвинулся из строя с решимостью. Со стороны это выглядело так, что он шел брать штурмом бастион. Подбородок был гордо вскинут, а взгляд устремлен куда-то поверх голов председателя и вожатых, стоявших чуть поодаль с коробкой значков и галстуками.

— Я, Новиков Игорь, вступая в ряды… — его словно нарочито звонкий голос, заполнил зал, отразившись от стен, пока он произносил клятву, которую до него декларировали уже миллионы таких же детей, как и он последние несколько десятилетий, с подчеркнутой четкостью почти выкрикивая каждое слово, словно стараясь, чтобы его было слышно даже в соседних залах музея, а то и на улице. — …Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина… - Вожатый торжественно повязал ему алый галстук затем приколол значок с профилем Ленина на фоне костра и алой звезды. Игорь, не сводя гордого взгляда с председателя, резко и почти по-военному, вскинул руку в пионерском салюте, после чего вернулся в строй, пока его место перед знаменем занял Саша Камнев.

— …перед лицом своих товарищей торжественно обещаю горячо любить и беречь свою Родину… — Саша четко произносил слова. Ему казалось, что он чувствует вес, который водружает себе на плечи давая этот почти религиозный обет. Впрочем, для всех них, как и для поколений их предшественников, это почти так и было, ибо человеку, особенно такому маленькому и пока ещё наивному полагается во что-то верить. Вожатый повязал галстук, приколол значок. Саша салютовал не столь резко, как Игорь, но тоже с явной убежденностью и верой в светлое будущее. Хотя галстук был почти невесомым, он ощутил его так, словно ему на шею повесили гирю ответственности.

Ни Саша, ни кто-то из других присутствовавших не заметили, как кто-то из взрослых нетерпеливо переступил с ноги на ногу, меняя позу, и провел взглядом по шеренге, считая головы и прикидывая оставшееся время. Официальная идеология уже давно вовсю конфликтовала с реальными ощущениями взрослого человека, но пока ещё успешно ложилась в головы детей.

Следующим шагнул Кирилл Белов, сделал шаг, споткнулся о собственные ноги, едва не упал. Это вызвало сдержанный вздох сочувствия, одновременно со сдержанным же и не услышанным, а только замеченным смешком. Подойдя к месту, он глубоко вдохнул и снова завел шарманку, не замечая, что некоторым из присутствующих взрослых стало уже скучно слушать одни и те же слова, которые и сами они произносили в свое время, понимая при этом, что сегодня они услышат их ещё несколько раз и пересчитывая головы тех, кому ещё предстоит совершить почти африканский обряд посвящения детей в новые таинства.

— …жить, как завещал великий Ленин… — его голос дрожал и чуть не сорвался на высокой ноте. Он запнулся, губы бессмысленно шевелились, глаза растерянно метнулись по сторонам. — …как учит… учит… …Коммунистическая партия! — выпалил он, уже почти не разбирая слов. Вожатый, стараясь не смотреть мальчику в глаза, быстро повязал галстук и вручил значок. Салют Кирилла был больше похож на попытку отогнать муху, но так и не найдя ее около своего лица, он вернулся в строй, едва не плача от стыда и облегчения, пока Максим Степанов выходил вперед спокойно, с всё той же отрешенностью, с какой разглядывал витрины.

— …как требуют Законы пионеров Советского Союза, — произнес тот в завершение монотонно, без пафоса Игоря и без трепета Кирилла, словно читая стишок на уроке, заведомо понимая, что больше тройки ему все равно не поставят из-за предвзятого отношения нелюбимой учительницы. Вожатый повязал галстук, поправил его, чтобы лежал ровнее. Максим салютовал небрежно, сам приколол значок, а эстафету подхватил Валера Федоренко. Он буквально выпорхнул из строя, с выражением восторга на лице затмевающим все остальные эмоции.

— Я, Федоренко Валерий… — начал он громко, с такой искренней радостью, что председатель дружины невольно смягчил натянутое уместное случаю строгое выражение лица, позволив себе легкую улыбку. — …торжественно обещаю горячо любить и беречь свою Родину… — Он говорил с чувством, широко жестикулируя позабыв про необходимость прижать руки по швам. Получая галстук, он так размахнулся для салюта, что едва не выронил только что врученный значок, подпрыгнувший в воздухе, сверкнув золотистым профилем Ильича. Валера лихорадочно поймал его на лету, вызвав сдержанный смешок у Тани и Лены и недовольное шиканье ближайшего вожатого. Вернувшись, Валера сиял, как будто совершил подвиг, не обращая внимания на укоризненные взгляды.

Потом пошли остальные. По одному. Клятва, галстук, значок. Потом снова. Вожатый на секунду прикрыл глаза, выдохнул. Кто-то в зале кашлянул. Громко. Председатель дернулся, но промолчал. Ритуал тянулся, пока последний значок не щёлкнул на груди последнего. После этого председатель дружины, уже с откровенным облегчением от исполнения обязательной повинности демонстрации серьезности момента и искренний интереса к процедуре, подал новую команду к выполнению следующего обязательного пункта программы - прослушиванию гимна пионерской организации.

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы пионеры — дети рабочих!

Они пели, вкладывая в слова свою веру в светлое будущее. И, как назло, это не выходило так ровно, как им всем хотелось бы. Кто-то тянул ноту излишне долго, кто-то пытался перекричать соседа, как на футбольном матче, не стремясь к музыкальности, а кто-то наоборот почти шептал дабы никто не заметил ни отсутствия слуха, ни писклявого голоска. Барабан сбился на долю секунды. Они даже не заметили, хотя председатель раздраженно дернул плечом.

Наверное, спустя сорок лет это все выглядит глупо и наивно. А возможно даже раздражает, если вспоминать всё то плохое, как сегодня принято про все эти октябрятские, пионерские, комсомольские, и в итоге - партийные идеологические заморочки. Возможно в этом есть большая доля правды. Сейчас. Но тогда...

Тогда для детей, пока ещё искренне верящих в идеалы, которым их учили люди, сами в эти идеалы уже не особо то верящие, а от того слегка (а может даже и не слегка) лицемерные, музей Ленина, с его гипсовыми ликами и алыми знаменами пел вместе с ними, утверждая их новое, важное звание. Они были пионерами. Они были частью чего-то большего чем просто их класс. Никто из них, распевая гимн под сводами бывшей думы, не слышал тихого скрипа старых балок и не видел тени сомнения, мелькнувшей в глазах кого-то из взрослых, смотревшего на эту искреннюю веру с грустью взрослого человека, уже знающего нулевую ценность сегодняшнего действа в грядущих новых временах. Для них сейчас существовал только этот момент их подъема на торжественную высоту и гул собственных голосов, сливающихся в известную всем песню на стихи поэта Жарова. Они стояли на вновь покоренной вершине своего детского мира, еще не ведая, что под их ногами уже тихо осыпается камень эпохи. Они были пионерами. И им предстояла великая честь — увидеть самого Ильича. Но пока они поправляли галстуки, чтобы все видели, что они теперь поднялись на новую ступеньку советской иерархической модели.

Вся эта торжественная церемония на самом деле была далеко не стандартной для обычного советского ребенка. Далеко не все дети удостаивались возможности произнести свою клятву в музее Ленина - это был удел особо отличившихся отличников. А уж то, что должно было последовать после - поход в мавзолей, да к тому же, в обход привычной очереди от ворот Александровского сада - это было вообще что-то из ряда вон выходящее. Но так получилось, что папа Оли работал в институте с казалось бы ничего не говорящим названием НИЦБМТ (если полностью и для протокола - Научно-исследовательский и учебно-методический центр биомедицинских технологий) на пересечении Садово-Кудринской и улицы Красина. Мало кто из граждан страны знал, что именно под этим названием, легко затерянным между вереницей бесконечных НИИ (породившей столь любимую подростками постарше шутку про Научный Институт Химических Удобрений и Ядов, как говорится – читайте аббревиатуру) скрывалась лаборатория, отвечавшая за сохранность тела Ленина все годы, прошедшие с момента его смерти. Организовать классу дочери такую уникальную программу для него не было слишком сложной задачей.

Строй, еще минуту назад вкладывавший свои легкие в пионерский гимн, словно ожил и зашевелился. Дети, сияющие, с горящими глазами и яркими галстуками на шеях, попытались выстроиться в нечто, отдаленно напоминающее колонну, но поскольку до начальной военной подготовки в школе оставалось ещё несколько классов, их опыт построения ограничивался только уроками физкультуры, в связи с чем все это больше походило на кое что иное. Кто-то наступил соседу на ногу, другие спорили между собой кто и с кем в паре должен идти (особенно это касалось пар «мальчик-девочка»), отталкивая соперника локтем. Председатель и вожатые, взяв на себя роли пастухов этого пестрого, но искренне и наивно гордого своим новым социальным статусом в этом подлунном мире стада, засуетились по краям, пытаясь хоть как-то его подравнять, подталкивая и призывая к порядку. После торжественной тишины музея звуки казались оглушительными. Солнце, начавшее пробиваться сквозь утреннюю облачность отразилось в стеклах проезжавших мимо «Жигулей» и пустило зайчика в сторону Кирилла Белова. Тот поморщился, но увидев, как в отраженном свете блеснул его значок, вновь с гордостью провел по нему рукой.

— Смотри, Камнев, — прошептал он соседу, — настоящий! Как у всех! А потом я и комсомольцем стану.

- Ага. Но, там не так как в пионеры принимают. Сначала самых достойных.

- А ты самый достойный?

- Нет. Я не про себя. И не про тебя. Не про кого-то. Просто что там не будет как сегодня. Все вместе.

- А, понял.

Саша кивнул. Скрип шагов их нестройной процессии пока ещё по асфальту, не переместившийся на брусчатку добавил в их диалог какого-то, казалось бы, метрономного ощущения и размеренности. Камнев сжал кулак, другой рукой поправив значок почувствовал исходящий от него слабый холодок переведя взгляд на перспективу Красной площади, где уже виднелась тень творения архитектора Щусева. Он сжал в ответ руку Кирилла. Рядом Витя Мицкевич, уже вернувшийся к своему шутливому настрою, толкнул локтем Валеру Федоренко, шагавшего рядом с воодушевлением.

— Ну что, Федоренко, готов к аудиенции? — прошипел Витя, подмигивая. — Держи ухо востро, а то дедушка Ленин строг с теми кто опаздывает, а потом ещё и пытается значок с его портретом уронить!

Валера фыркнул, но не смутился.

- Строг, но справедлив. И детей любит. Ты сам книжки вспоминал. А вот любит ли он клоунов - об этом Бонч-Бруевич не писал.

Оля тем временем засмотрелась на величественное здание гостиницы «Москва». Она споткнулась о бордюрный камень и теперь Гена Беляев поддерживал ее под локоть, степенно вышагивая рядом.

— Осторожно, — мягко сказал он, поддерживая ее за локоть. — Смотри под ноги. Вон Мавзолей уже виден. — Он кивнул вперед, туда, где за Историческим музеем был виден уголок строгой ступенчатой формы усыпальницы. Оля, вроде бы слегка покраснев (но сумев спрятать от Гены свою реакцию на его мини-ухаживание), поправила бант.

Максим Степанов шел молча, как и прежде. Его внимательный взгляд был устремлен на булыжники под ногами, на стыки плит, на старые, истертые временем и миллионами ног камни площади, не замечая, как Валера Федоренко, переполненный неукротимым желанием действовать, решил, что простого шага ему недостаточно. Его охватил порыв маршировать. Он выпрямился, подбородок вверх, руки резко согнул в локтях, начал высоко поднимать колени. Он пытался попасть в несуществующий ритм барабана. Поначалу это выглядело безобидно и достаточно забавно. Впрочем, энтузиазм Валеры быстро опередил его координацию.

Слегка глуховатый удар носка ботинка, и молодой паренек, сосредоточенно смотревший вперед, на Мавзолей, и никак не ожидавший подвоха вскрикнул от неожиданной боли и неловкости, когда нога Валеры опустилась на его пятку. Он споткнулся, сделал несколько неуклюжих шагов вперед и, взмахнул руками пытаясь схватиться за воздух. Раздался легкий звон удара легкого металлического предмета о камень. Это вожатый резко попал самому себе по груди, сбил с нее свой собственный пионерский значок, который получил ускорение от широкого взмаха руки. Значок прокатился мимо ботинок и заскакал по булыжникам в сторону ног группы туристов неподалеку. Вожатый восстановив равновесие, но пока ещё не осознав последствий инцидента уставился на Валеру.

— Ой! — вырвалось у Валеры, его лицо мгновенно побагровело от стыда и ужаса. — Простите! Я сейчас! - Все его маршевое рвение испарилось. Он бросился вперед едва не сбив с ног Максима и еще двух одноклассников, и ринулся к месту падения значка. — Извините! Простите! Значок! Мой… нет, его! — лепетал он, и начал суетливо расталкивать ноги туристов, пытаясь найти драгоценную потерю в щелях между булыжниками.

Сдавленный смешок Тани и Лены перерос в звонкий, неудержимый хохот. Конечно, пионерам так себя вести не полагалось, но не будем забывать, что они таковыми стали всего лишь менее часа назад, да, к тому же одного лишь галстука на шее и значка на груди недостаточно, чтобы сделать из обычного ребенка винтик системы, слепо выполняющий все писанные и неписанные правила. Девочки прикрыли рты руками, но плечи их тряслись. И нет, они не плакали, как кто-то мог бы подумать (что вряд ли, конечно, учитывая ситуацию). Витя Мицкевич тоже не мог пройти мимо такого удачного момента. Он подскочил к месту действия, где Валера, уже на четвереньках, с отчаянным видом шарил руками по брусчатке.

— Вот он наш новый пионер - всем ребятам пример. Правда окружающим небольшой кошмар. Или большой. И что ты там про клоунов говорил?

Детская вереница, стала ещё меньше похожа на то, что называют гордым словом колонна, и даже некоторые вожатые не смогли удержать улыбок. Даже председатель, сделавший над собой усилие и делано сурово нахмурившийся, не смог полностью подавить в глазах что-то похожее на смешинку. Лишь пострадавший вожатый, наконец отыскавший свой значок без помощи Валеры, который, строго говоря в этом процессе, который, как он считал, возглавлял, только мешал, выглядел тут самым несчастным человеком. Челюсть задрожала, стала заметна пульсирующая от гнева на виске жилка.

— Федоренко! — рявкнул он, прикрепляя значок обратно. — Марш в строй, немедленно. Сию же минуту - и чтоб ноги твоей больше не было в радиусе… Короче подальше! — Он шикнул на смеющихся — А вы чего все ржёте? Пионеры тоже мне! Как начали свою пионерскую жизнь?! Позорище. Какой это строй? Какая колонна? Быстро разбились по парам и прекратить смех!

Валера пулей вернулся в строй, стараясь затеряться среди товарищей. Он был красным то ли от стыда, то ли от натуги, а может и от гордости за то, что пусть и таким нелепым образом но на какое то время стал центром внимание не только своей группы, но и находившихся рядом случайных людей. Таня и Лена, все еще потихоньку хихикая, отворачивались, когда он проходил мимо. Витя Мицкевич одобрительно хлопнул его по плечу.

— Молодцом, Федоренко! Запомнят! Не только музей Ленина и не только мавзолей. Но и твое выступление. Так что ты там про клоунов и Бонч-Бруевича говорил давеча?

Группка двинулась дальше. Брусчатка Красной площади была уже под ногами, весенний ветерок трепал алые галстуки. Они шли не туда, где начиналась всем привычная километровая очередь, а сразу к центральному входу. Папа Оли, который держался немного в стороне от группы, и казался лишь ещё одним случайным прохожим, подошел к милиционерам, стоявшим там, где очередь изгибалась непосредственно перед входом. Он о чем-то с ними поговорил, кажется, показал им какую-то бумажку или кто его знает, что именно, указав рукой на класс с вожатыми. Милиционер, что-то ответил, взглянул на класс, и легко кивнул с улыбкой. Олин папа, махнул им рукой, сделав приглашающий жест.

Ребята с вожатыми, по этому указанию подошли сразу к этому месту и быстро влились в очередь, почти перед самым входом. Они поднялись по невысоким, широким ступеням, полированным миллионами подошв. Пока в мавзолей ещё входили другие люди, честно отстоявшие очередь, им еще раз шепотом напомнили о тишине и порядке, кивками указывая на строгих солдатах поста номер один в шинелях. Как раз когда закончился обязательный ритуал инструктирования, (хотя, скорее всего никто ничего так и не услышал, да и смысла в этом никакого не было, потому что все эти инструкции они уже слышали сотню раз до этого, но председателю дружины и вожатым нужно было обязательно его воспроизвести – иначе зачем они здесь?) они подошли к дверям и авангард сделал первый шаг через порог.

Свет отсекло сразу. Стало темно, прохладно. Пахло старым ковром и чем-то металлическим, как в подвале. Воздух тут стоял. Шаги глухли. Шёпот не уходил дальше перил. Тишина давила на уши.

Им показалось, что они спустились глубоко под землю, и, хотя отчасти они действительно опускались ниже уровня поверхности, это было не так глубоко, как им казалось из-за того, что все вокруг было чистым и безжизненным, как в пещере или в огромном давно запертом сундуке. Они двигались медленно, гуськом, вдоль перил.

Кстати, перила тут были странные. Холодные, но не ледяные. И скользкие чуть-чуть, от миллионов рук. Игорь Новиков коснулся их пальцами и быстро убрал. Не понравилось.

Глаза постепенно привыкали к полумраку, пока наконец не увидели то, ради чего приходили сюда не только они, но и другие - пионеры, комсомольцы, партийные и беспартийные, отстоявшие длинную очередь или также впущенные в обход нее по знакомству или по велению кого-то со связями.

В центре небольшого, невероятно строгого зала, освещенного красноватым светом сверху, лежал в стеклянном саркофаге Владимир Ильич Ленин. Саша Камнев, шедший в середине их вереницы, которая внезапно, действительно стала колонной повинуясь торжественности момента, почувствовал, как рука сама сжала руку Кирилла Белова, шедшего слева. Колючий холодок пробежал по спине. Это было не то, что он ожидал. Не "дедушка Ленин" с добрыми глазами с портретов в музее, в учебниках или на его пионерском значке.

Это был мертвец.

Тело, аккуратно уложенное в склепе, под стеклом, в полумраке гранитного колпака. Лицо было восковым и неподвижным, а маленькая фигура в темном костюме казалась хрупкой, почти кукольной.

Пуленепробиваемый саркофаг делал картину ещё более жуткой, подчеркивая искусственность, законсервированность этого сна. Саркофаг стоял на возвышении, окруженный невысокими перилами, создавая ощущение сцены театра или алтаря в подземном храме богини Кали, про которую Саша читал в любимой советскими детьми книжке польского писателя Альфреда Шклярского. Черные стены из полированного камня поглощали свет и звук, усиливая ощущение погружения в склеп, в могилу или ещё куда похуже на кладбище. Ковровое покрытие глушило шаги. Кирилл, чью руку сжимал Саша, наоборот, замер завороженный. Он с почти почти религиозным благоговением уставился прямо по центру стекла, потому что он как раз смотрел и видел Икону. Но Саша видел перед собой памятник смерти – застекленной и вывернутой на показ. Он не мог оторвать глаз. Страх, холодный и липкий, поднимался из живота, сжимая горло. Этот восковой лик под стеклом, маленькие, аккуратно сложенные руки в полумраке склепа… Идеал, превратившийся в мумию. Вера, такая искренняя и живая когда он выходил из строя под портретом этого человека, споткнулась о реальность холодного, неподвижного тела в гробу. Он чувствовал, как дрожит его рука, сжимающая руку Кирилла. Он чувствовал, как ледяная волна этого страха накрывает его с головой. Мертвец. В сердце страны и их веры. Мертвец в стеклянном гробу был восковым предзнаменованием завершающейся эпохи (хотя не только Саша, но и вообще никто из присутствовавших особо этого не понимал), но это было таковым только для него, реакция его одноклассников была принципиально иной.

Из оцепенения Сашу вывел Витя Мицкевич, шедший следом. Он не выдержал гнетущей тишины, наклонился к уху Саши и его шепот прозвучал как артиллеристский залп, хотя что тот прошептал, старясь говорить как можно тише никто не понял, но вожатый, шедший рядом, резко, но, на удивление почти беззвучно шикнул (попроси его это сделать специально в другом месте и при других обстоятельствах, у него это вряд ли бы получилось), бросив на Витю уничтожающий взгляд, от которого тот сморщился и притих.

Максим, идущий ещё чуть позади, смотрел не вверх, на герб СССР, выложенный из темного камня на стене над входом в следующий зал. Серп и молот, обрамленные колосьями, казались в этом полумраке тяжелой, каменной печатью на границе между царством мертвых и живых. Его лицо почти ничего не выражало, лишь легкая брезгливость тронула уголки губ, но он не смог скрыть того, что ему было скучно. Но он был только одним таким. У всего класса, кто спускался в эту каменную тишину, реакция была разная, но нас ведь, интересуют только те дети, которые станут героями нашего предстоящего рассказа, правда? Валера смотрел широко открытыми глазами. Он забыл про смех и грязь минутами назад. У него не было страха, как у Саши, и не было благоговения, как у Кирилла. Была странная и неуместная в этом месте искренняя детская гордость за страну, за людей, за то, что он, с сегодняшнего дня - пионер, стоит здесь. Ему вдруг страстно захотелось стать взрослым, чтобы приносить пользу. Чтобы быть достойным этого (хотя он и не мог объяснить, что он сам понимает под этим - точно не тело Ильича за пуленепробиваемым стеклом… возможно то, что оно в этот момент символизировало для его детского сознания - сверхдержаву, за которую его дедушка - офицер проливал кровь на фронте, но только возможно).

Гена шел степенно, его доброе лицо было сосредоточено и торжественно. Он смотрел на саркофаг с тем же уважением, с каким смотрел бы на братскую могилу где-то недалеко от родительской дачи на Можайском шоссе, где когда-то шли ожесточенные бои. Для него это был акт памяти и почтительности. Его плечи ныли от выпрямленной спины.

Они медленно обошли саркофаг по периметру позволяя камню стен впитывать их шаги, дыхание и мысли, давя на них тишиной. И вот они снова у выхода. Еще один взгляд назад – на освещенный островок с застывшей фигурой в центре каменного моря – и они шагнули навстречу свету дня.

Майский свет, хлынувший снаружи, пусть и с прикрытого облаками неба, ударил по глазам, заставив зажмуриться. Воздух снова наполнился городскими звуками. Они стояли у выхода из Мавзолея к некрополю у кремлевской стены, над Красной площадью, вынырнув из иного мира. У Саши вырвался вздох невольного облегчения. Игорь потрогал веко, возможно проверяя готов ли глаз к естественному солнечному свету после увиденного.

Бам… Резкий звук курантов Спасской башни, вернул их к жизни после темной усыпальницы вне зависимости от того, кто и как увидел то, что они там лицезрели. Вместе с ударом курантов вернулись и другие звуки улицы и жизни. «Как по расписанию в школе на перемену», подумал Игорь Новиков, отмечая про себя совпадение первого удара с выходом на воздух, «Хотя какая перемена? Звонок в школе даже звучит по другому. Хотя… Звенит то все равно в одно и то же время, как и здесь». Бой колоколов, чистый и мощный, покатился по площади, заполняя пространство, смывая остатки склепного полумрака.

Они стояли. Маленькие фигурки с алыми галстуками на фоне громады Кремля и бескрайности Красной площади. Ветер трепал галстук, царапая подбородок. Они только что видели мертвое сердце эпохи.

— Отряд! Направление — станция метро «Площадь Революции»! Шагом марш! Соблюдать порядок и дисциплину!

Они тронулись вниз по ступеням, назад, к бурлящей жизни Красной площади. Алые галстуки по-прежнему ярко алели, значки сверкали на солнце, но торжественность церемонии в музее смешалась с леденящим полумраком усыпальницы. Кто-то в очередной раз поправил галстук, кто-то дернул плечами сбрасывая с себя холод мавзолея, кто-то посмотрел в небо в надежде что облачность вот-вот окончательно испарится, кто-то засунув руки в карманы делал вид что его вообще ничего не интересует и всё уже надоело. На самом деле, конечно, все дело было просто в смене визуальной обстановки. Но кое кто (не будем называть имена, вы и так уже догадались) воспринял это так, словно спускался в мавзолей он одним человеком, а выходил уже другим.

Кирилл шел рядом с Сашей. Его пальцы то и дело касались шелковистой ткани галстука, потом гладили холодный металл значка.

— Видел, Камнев? — прошептал он. — Самого! Настоящего! Это же… это же на всю жизнь! — Его восторг был искренним и детским. Саша лишь кивнул, не находя слов, пока в голове мысли натыкались одна на другую превращая поток его сознания в хаос, который обычно возникал у доски, когда он не выучил уроки (а это, признаться, с ним бывало достаточно часто).

«Настоящего?», неслось в его голове. «Ты ещё скажи живого… Это он в книжках живой и в учебниках. А там? Там он… восковый. Мертвый. Как же я боюсь мертвецов! Пусть даже это Ленин».

Мертвец. Слово отдавалось эхом под сводом черепа, и к нему возвращалась каждая его мысль. Какая тут вера после этого? Он пытался сфокусироваться на чем-то ином. Попытаться ощутить вес галстука на шее. Не получилось - тот снова стал невесомым, потеряв весь тот груз ответственности, свалившийся в музее. Сана стал рассматривать мостовую в надежде увидеть блик солнца на камнях, но так и не разглядев ничего стал стараться услышать шум машин. Наконец, когда и эта попытка провалилась, потому что до проезжей части было ещё далеко и ее отгораживало здание исторического музея, он попробовал почувствовать холод значка, коснувшись его рукой, однако значок уже нагрелся от его тела и больше не холодил. Он молчал, чувствуя, как легкая дрожь все еще пробегает по ногам. Сама вереница их процессии ни на секунду не остановилась, продолжая равномерно, но вразнобой, постукивать каблуками на своем пути.

— Эх, сейчас бы мороженого! — громко вздохнул Витя Мицкевич позади них, пытаясь вернуть привычную легкость. — Самое то! «Пломбир» в вафельном стаканчике!

— Да! — тут же подхватил Валера. — И газировки!— Он попытался затянуть пионерский гимн, но тут же споткнулся на словах не найдя поддержки и замолчал, смущенно хихикнув. Таня и Лена фыркнули в ответ.

На добром лице Гены Беляева было видно что он о чем-то размышляет, хотя он заметил, что у Лены значок чуть перекосился на фартуке.

— Дай-ка поправлю, — Его пухловатые, надежные руки аккуратно поправили застежку. — Вот так, ровненько. Теперь красавица-пионерка. — Лена улыбнулась ему с благодарностью, чуть покраснев.

Колонна, свернув с Красной площади, двигалась обратно по площади Революции, к знакомому зданию Музея Ленина и дальше, к вестибюлю метро. У газетного киоска, мужчина в сером плаще листал свежий номер «Правды». Ветер шевельнул страницу, и несколько слов мелькнули крупным шрифтом: «…процесс перестройки…», «…гласность…». Мужчина покачал головой, что-то негромко буркнул что-то себе под нос, возможно про то, что написано в газете, или просто проворчал про погоду, и сунул газету под мышку. Он и сам не понимал, зачем он день за днем повторяет этот ритуал, покупаю одну и ту же газету, заранее зная, что в ней написано, и прекрасно осознавая, что никакие оптимистические лозунги оттуда не добавят реального оптимизма в его жизнь. Дети, увлеченные своими галстуками и значками, не прочитали заголовков, и не обратили особого внимания на мужчину, который подняв воротник двинулся дальше своей дорогой и мы его больше никогда не увидим и не узнаем, что стало с ним дальше, через три года или через пять. В отличие от тех, с кем нам заново предстоит познакомиться уже при других обстоятельствах достаточно скоро.

В метро, у бронзовых фигур революционных солдат, матросов и рабочих, украшавших платформу, кучка взрослых оживленно о чем-то спорила. Обрывки фраз долетали до проходивших мимо. « …это ж сколько можно? Перестройка перестройкой, а в магазинах – шаром покати…», « …все наладится, Горбачев же взялся…», «…пацаны в Афгане…», «… с работы выдернули, в Чернобыль отправили…». Звучали другие непонятные слова и аббревиатуры, перемежаясь с отдельными нецензурными выражениями. Несмотря на сухой закон по платформе прошел мужчина, явно принявший свою дозу алкоголя, и, вновь несмотря на сухой закон, спокойно добравшийся досюда, не вызвав никакого интереса со стороны берегущей меня милиции.

Дети прошли мимо, не вникая в смысл. «Афган», «Чернобыль» – это были слова из мира взрослых, скучного и непонятного. Они их слышали от своих родителей, но не пытались вникать в суть. Официальная пропаганда на двух каналах телевизора говорила про «интернациональный долг». Они знали, что «Афган» - это про войну и там – герои, как и положено быть. Валера Федоренко только криво усмехнулся:

— Колбасы хотят… А мы Ленина видели!

Знакомые бронзовые фигуры – матрос с гранатой, пограничник с собакой – встречали их, немые свидетели уходящего дня и уходящей эпохи. Председатель дружины остановил колонну.

— Молодцы, пионеры! — сказал он, и в его голосе снова появились ноты утренней напускной торжественности, но теперь они звучали ещё более натужно и канцелярски. — Сегодня вы совершили важный шаг. Вы поклялись быть достойными. Вы удостоились великой чести. Помните этот день! Несите звание пионера…

Скрежет тормозившего состава заглушил окончание фразы, да это было и неважно – все и так знали, что он может сказать. Холодный ветерок, прилетевший вслед за вагонами из тоннеля, напомнил о том, что где-то там, в гранитной глубине, лежал восковой вождь. А здесь, в вагоне, в который они зашли ничего о нем уже не напоминало среди людей, едущих в разные стороны Москвы по своим делам. Сейчас они снова стали просто детьми, уставшие и немного растерянные, с новыми алыми галстуками на груди. Они ехали домой. Им предстояло сделать ещё пересадку, потому что метро в их районе появится только тогда, когда они, уже взрослые разлетятся по разным направлениям кто куда, строить свои жизни.

Они ехали в свой далекий, спальный район, где пахло рекой, где были их дворы, их игры. Строгино – их королевство детства, казавшееся сейчас таким далеким и таким надежным укрытием от всех мертвецов в мавзолеях и тревожных шепотов взрослых. За спиной остался гранит. Гена поправил галстук. Витя заерзал - мороженого хотелось все сильнее. 87-й ещё не знал, чем всё закончится, и страна ещё жила по инерции, время шло своим чередом. Это мы, сейчас, спустя сорок лет, знаем, что история уже делала свои повороты, а для них всё ещё решался вопрос с пломбиром. Скоро их пионерские галстуки окажутся на дне сундука, значки — в коробке с игрушками, и кто бы мог знать, что общая для них Аллея «Дорога Жизни», начинавшаяся сразу за домами, станет для многих из них общим началом другого пути, который для каждого по отдельности станет своей дорогой. Но это будет потом.

------

Какой-то такой пролог к книге. Ещё раз повторюсь, что сам роман посвящен вообще не пионерии. Вот вам одна из аннотаций этой книги, для чуть большего понимания про что именно она:

Нота «си-диез» существует в теории и в нотной записи, но её нельзя сыграть и услышать — вместо неё всегда звучит «до».

В 90-х компания подростков из Строгино создала группу с этой нотой в дурацком названии. Они репетировали в подвалах, спорили о музыке, мыли машины на морозе ради дешёвых гитар. Им казалось, что их дружба — навсегда.

30 лет спустя они собираются на похоронах. Топ-менеджер, архивариус, алкоголик, блогер-циник, мастер из гаража. Общая потеря и коробка с кассетами вытаскивают на свет то, что все они забыли. Эхо ноты, которой не может быть, вдруг становится слышно.

Кто из этих уставших мужчин кем стал? Кем стал парень с выбитыми зубами? Кем — случайный поэт, написавший их главный хит? Ответы сложатся только в самом конце.

Это не романтизация 90-х. Здесь нет клише про «лихие» и «свободные». Просто жизнь. Такой какой она была глазами подростков. И такой – какой стала спустя 30 лет глазами взрослых мужчин.

Но сегодня - день пионерии, поэтому лучшего повода, чтобы опубликовать этот "пионерский" пролог просто не придумать :)

В общем, если кому вдруг интересно, то всю книгу можно прочитать на Author Today (бесплатно, и, главное, наиболее полная версия)

В 2026 году (и раньше, да) в этих наших интернетах принято поливать вязкой коричневой дурно пахнущей субстанцией советские гитары. И таки да, там есть за что (как-нибудь, именно на эту тему я постараюсь поговорить подробнее, будучи коллекционером данных артефактов, но это в другой раз).

Но есть в этой истории одно "но". Долгое время это было единственное, что мог себе позволить обычный человек, особенно подросток. Подросток, который мечатет играть на гитаре, как его рок-кумиры, кем бы они не были.

Сейчас могут много чего рассказывать про то, "как оно было". Но реальность для большинства подростков, мечтающих играть на электрогитарах, была именно такова, особенно в самом начале 90-х. Важная оговорка - для большинства (в каждом случае всегда бывают исключения). Это был период, когда с одной стороны, теоретически были доступны и гитары стран соцлагеря (Jolana, Musima и пр.), кооперативные инструменты (Russtone, Litvor, 999, Омега и другие) и даже западные (японские, американские) гитары - тоже приехали на наши просторы. В теории - да было. На практике.

Я прекрасно помню, как оно было у меня и моих друзей. Гиперинфляция, родители, которые, как тогда цинично говорилось "не вписались в рынок", и которые были озабочены лишь тем, как прокормить нас в условиях постоянных задержек зарплат, которых к тому же мало на что хватало, а гиперинфляция уменьшала их вдвое меньше чем за месяц. И вот: "папа, мама, купите мне Фендер... ну, хотя бы Музиму... ну, Russtone.... ну, хотя бы Урал". И родители бы и рады порадовать дитятко, да вот только жрать нечего. Какие уж тут хотя бы "Уралы".

И вот, мы с друзьями копили все что могли, мыли машины на морозе, всяческими другими способами (погрузка/разгрузка и т.д.) подрабатывали, чтобы купить этот самый "хотя бы Урал". Ниже будет фрагмент моего романа "Эхо си-диеза", который почти полностью автобиографичен (не весь роман, а именно это фрагмент). Как и мы с моими друзьями герои копят на покупку электрогитар (с той лишь разницей, что герои копят "вскладчину", а мы копили индивидуально) и накопив, отправляются "покупать мечту". На дворе - январь 1993 и предел их мечтаний - именно "Урал". Не потому что прекрасная гитара - а потому, что это единственное, что они могут себе позволить - и то с большим трудом.

Скрип закрывающейся за их спинами двери «Аккорда» захлебнулся в густом воздухе, пропахшем старым деревом, лаком для пианино и пылью. Грязные лужицы от их ботинок расползались по бетонному полу, отмечая путь по морозной Москве.

Магазин, втиснутый в первые этажи жилого дома, был царством акустики. Пианино «Красный Октябрь» с пожелтевшими клавишами, стройные ряды домр и балалаек, поблескивающие медью трубы – всё это теснилось под тусклыми люминесцентными лампами. Электрогитары ютились в углу, редкие и неуместные, как рокеры на партсобрании. Фунтик первым рванул к стойке, рюкзак с деньгами прижат к груди как щит. Его взгляд, скользнув по ценникам, впитанным пористой бумагой скотчем к грифам, остекленел. Лицо, только что красное от мороза, побелело.

– Двенадцать?! – хрип вырвался из его пересохшего горла. Палец дрожал, указывая на гитару, покрытую серой краской, напоминавшей половую. – «Урал-650»... Двенадцать тысяч?!

Цифры на ценнике впились в глаза Фунтика, как нож. Не гнев, а ледяное бессилие разлилось по жилам. Два месяца. Два месяца они считали каждую копейку, мерзли, глотали слезы унижения, отбивались от гопников. Они копили не просто деньги – копили время своей юности, отмерянное ведрами ледяной воды. А времена перемен, как карточный шулер, подменили колоду. Инфляция украла у них половину мечты прямо из рук, пока они тащились сюда в промокших ботинках. Вот она, новая справедливость, – подумал он с горькой ясностью. Не по труду, а по кошельку. И кошелек у нас – дырявый. Жестяная банка в рюкзаке внезапно показалась смехотворно легкой, почти пустой.

– Чего?! – Маха протиснулся, сбивая Савву локтем. – Ты говорил – восемь!

– Восемь! Было! В конце ноября я специально ездил смотреть! – Фунтик стукнул кулаком по стойке, заставив дребезжать струны соседнего инструмента. – Инфляция, б***ь! Сожрала половину! Барабан... – он перевел взгляд на хромированный цилиндр с белесым пластиком, одиноко стоявший на полу. – Пять... Пять тысяч. Вместо трёх.

Тишина упала на них тяжело, как мешок мокрого снега. Даже Савва не шутил. Два месяца ледяной воды, отмороженных пальцев – и вот он, подлый укол реальности 1992 года и перехода с плановой на рыночную экономику. Цифры. Бумажки.

– Граждане покупатели? – Продавщица, женщина в выцветшем синем халате с катышками на локтях, появилась из-за витрины с мутным стеклом, где лежали струны и желтые нотные тетради. Голос скрипел, как несмазанная дверь. – Определились? Или погреться зашли?

– Мы... инструменты, – начал Маха, выпячивая грудь, стараясь казаться солидным. – Электрогитару. Бас. Барабан вот этот.

Она лениво подошла, окинув их драные куртки и Фунтиков рюкзак оценивающим, равнодушным взглядом.

– «Урал-650» одна осталась, – буркнула она, кивнув на серую гитару. – Басы – вон, «510 Л». Пять штук есть. Барабан берите, недорого выходит. Палочки в комплекте.

– А... можно глянуть? – Жук уже тянул руку к «Уралу», забыв про закоченевшие пальцы. – Гриф ровный? Лады не слизаны?

Продавщица фыркнула, будто он спросил про курс доллара в райкоме.

– Гражданин, я тут ассортимент продаю, а не консультации бесплатные даю. Инструмент как инструмент. Давно выпускают. В Свердловске вроде. – Она махнула рукой в сторону ряда пианино. – Вот про «Красный Октябрь» – спрашивайте, пожалуйста. А эти ваши... – она презрительно ткнула пальцем в сторону электрогитар, – струнные – не моя епархия. Не в курсе.

– Да мы просто... – попытался Маха.

– Берём бас «Урал», эту гитару и барабан, – перебил Сова, стиснув челюсти. Глаза горели холодным гневом. – Фунтик, давай.

Фунтик, всё ещё бледный, снял рюкзак, расстегнул молнию с громким звуком. Запахло холодным металлом монет, сырой бумагой и потом. Он начал выкладывать на стекло витрины пачки денег. Десятирублевки, полтинники, сторублевки – разноцветная помятая масса. Продавщица наблюдала за этим без интереса, как за тающим снегом.

Фунтик выкладывал купюры, ощущая их странную невесомость. Еще год назад эти бумажки что-то значили. Теперь инфляция пожирала их ценность быстрее, чем они успевали заработать. Он вспомнил, как бабушка берегла пятисотенные "павловские" рубли, как реликвию. Теперь эти "павловки" были почти фантиками. Новые времена, новые деньги, — подумал он. И новые боги — Fender, Gibson, Ibanez... которые нам не светят. Эпоха меняла правила так быстро, что единственной твердой валютой оставалась их дерзкая мечта, купленная на эти стремительно тающие бумажки. Продавщица смотрела на них с равнодушием человека, видевшего, как рушатся все ценности подряд.

– Ну, и? – спросила она, когда куча выросла.

– Двенадцать гитара, двенадцать бас, пять барабан... Двадцать девять, – выдавил Фунтик, пальцы дрожали, пересчитывая купюры в сотой раз.

Пока Фунтик, кряхтя, отсчитывал деньги, остальные разбрелись. Жук с благоговением снял «Урал-650» со стойки. Повертел, провёл большим пальцем по ладам, приложил гриф к щеке, щурясь на просвет. На лице боролись разочарование и азарт.

– Какой-то он…. Серый, – прошипел он. – И гриф... ну, ладно, терпимо. На звукоснимателях Звезды Давида нарисованы что-ли?. Но... блин, электрогитара же! Наша!

– Наша одна, – мрачно констатировал Мопс, разглядывая бас «510 Л», покрашенный в точно такую же серую краску. Он казался неуклюжим, тяжеленным. – На всех. Где вторую брать будем? Денег хватит? – Он посмотрел на Фунтика.

– Хватит, даже если тоже двенадцать тыщ – тот кивнул, не отрываясь от денег. – Только уже ни на что больше не хватит. Хотели ещё педаль, но на нее уже не хватит. И найти ещё нужно, где продается. На Неглинку можно завтра съездить. В «Ноты». Или ещё куда. Должны быть.

Их взгляды невольно потянулись к другой витрине – не к скромным «Уралам», а туда, где стояли гитары с обтекаемыми корпусами, глянцевыми чёрными и красными боками и дерзкими надписями: «Russtone», «Litvor». Ценники заставляли резко отводить глаза.

– Красотища-то какая… – ахнул Маха, уставившись на Russtone с острыми, как бритва, крыльями корпуса. – Прям как у Борова из Коррозии!

– Ценник-то погляди, дубина, – фыркнул Фазер. – За эти деньги можно… можно…

– «Копейку», наверное можно, старую, пятнадцатилетнюю. «Запор» - точно можно, – закончил за него Фикус, методично записывая что-то в потрёпанный блокнотик. – Или сраный гараж. Практичнее.

– Рок не про практичность! – пафосно выдохнул Сова, но в его голосе слышалась горечь. – Рок про… про драйв! Про свободу!

– Свобода она, блин, дорогая, – саркастически бросил Савва, разглядывая балалайку с перламутровыми вставками. – Может, переквалифицируемся?

Жук не слушал. Он пристроил «Урал» на колено, изображая позу рок-идола, и дёрнул по струнам. Раздался глухой, утробный звук – плосконавитые струны изображали своё наличие, но никак не строй. Он поморщился, но глаза горели.

– Ничего… Главное – инструмент есть!

Фунтик, передал последние купюры продавщице. Та молча взяла деньги, не считая, сунула в ящик под прилавком и с грохотом стала выбивать чек на старой кассовой машинке «Ока». Скрип, треск, звонок.

– Гениально! – засмеялся Сова, но смех получился нервным. – Звук будет – как из консервной банки, но громко!

Продавщица протянула Фунтику чек и три бледно-голубых товарных чека.

– Распишитесь в получении. Инструменты забирайте сами. Претензии только при наличии чека и упаковки.

Жук уже прижимал к себе светло-зеленый чехол из кожзама с «Уралом-650» внутри, как младенца. Маха взял бас в чехле из точно такого же дермантина, неуклюже схватившись за приделанную к чехлу ручку, аналогичную (а скорее всего именно такую же, хвала унификации) тем, что ставились на пластиковые школьные дипломаты. Глобус и Сова схватились за барабан – хромированный обод был ледяным.

– Тяжелый… – кряхнул Глобус.

– Зато блестит! – усмехнулся Сова. – На сцене слепить будет!

— Смотрите, — Жук ткнул пальцем в неровно прикрученный звукосниматель. — Город Свердловск. Теперь там Екатеринбург. Завод, наверное, как и всё, по частям растащили. А гитару собрали. Из того, что было. Почти как мы. — Он провел ладонью по краске, напоминавшей застывшую грязь с колес "девятки". — Наш советский Стратокастер. Будем играть про... про гибель империи?

Маха хмыкнул, поглаживая чехол баса:

— Или про то, что даже из говна и палок можно слепить звук, если очень хотеть. Главное — оно наше. От "Красного Октября" — пианино, от нас — рок-н-ролл. Так сказать, эстафета.

Они двинулись к выходу, маленький отряд с добычей. Фунтик шёл последним, рюкзак болтался на спине, лицо всё ещё было напряжённым. Он оглянулся на витрину с Russtone. На секунду его взгляд задержался на ценнике. Он резко дёрнул головой, плюнул себе под ноги – густо, с ненавистью – и вышел за остальными в январскую стужу.

Можно сколько угодно, и даже заслуженно ругать советские гитары. Но... Я не буду говорить именно за период 1970-х - 1980-х, возможно тогда что-то было иначе. Но в начале 90-х, когда мне было 13 - 14 лет и я безумно хотел играть... Вокруг проходило крушение всего окружавшего нас мира. Я не буду давать политических и тем более геополитических оценок этого процесса. Только бытовые. Даже этот долбаный "Урал" (у меня был бас) стоил весьма приличных денег и, когда я на него накопил и купил - это долгое время была самая ценная моя вещь (чуть позже ещё косуха появилась, как у настоящего металлиста).

И это ещё одна причина, по которой я коллекционирую эти гитары. Какие бы они ужасные не были - это то, что было с трудом, но доступно обычному человеку. И это то, на чем большинство в те годы учились играть. Это просто история. Которую нельзя забывать. Но, повторюсь, это тема уже для отдельного поста (про сами гитары, я когда-нибудь этот пост таки сделаю). А сегодня вот просто захотелось вспомнить эту тему и поделиться фрагментом книги.

Сама книга не только про 90-е, там все сложно, но да, одна из линий там происходит в 90-е (примерно с 1991 по 1999 годы) с группой подростков 1978-го года рождения, которые собственно, мнят себя будущими рок-звездами и пытаются двигаться в этом направлении, и то время в книге показано их глазами

Книгу можно почитать полностью (а тут я периодически публикую фрагменты из него) на Author.today - https://author.today/work/520539 (там есть пара рецензий) и на Литрес https://www.litres.ru/72868022/ (там тоже несколько отзывов)

Продолжу потихоньку публиковать фрагменты своего романа "Эхо си-диеза (на аллее дорог жизни)". Роман большой, основной его темой является время и память, он полностью написан и опубликован на паре самиздатовских площадок. События происходят с одними и теми же героями в двух временных плоскостях - в 2025 г., где они мужики под 50 и в 90-х, где они подростки, пытающиеся создать свою группу (эта линия во многом основана на личном опыте автора, то бишь моём). Сегодня - коротенький фрагмент из четвертой главы, в которой у молодых героев в 1996 году начинаются творческие споры.

Мартовский свет лился в комнату Совы, выхватывая из полумрака клубящийся сигаретный дым и летящую с волос перхоть. Воздух был густым, как патока, пропитанный запахом сырого линолеума, сигарет и прогорклого пота, въевшегося в стены панельной четырнадцатиэтажки в Строгино. Динамики магнитофона «Электроника 302», исполнявшего роль комбика, гудели, вибрировали, выплевывая искаженный звук. Провода тянулись от магнитофона к гитаре. Воздух дрожал от грохота, отражавшегося от облупленных стен, покрытых выцветшими обоями с узором.

Сова, в выцветшей до серости футболке и голубых джинсах, терявших цвет на коленях, яростно молотил медиатором по струнам «Урала 650». Его пальцы, красные от нажима, скользили по грифу, оставляя влажные следы. Гитара выдавала звук, похожий на лязг трамвайных рельсов, но для Совы это был гимн свободы. Его немытые волосы прилипали к потному лбу, глаза горели лихорадочным восторгом, смешанным со страхом, что вот-вот все рухнет. Рядом Жук, в черной футболке Metallica с застывшей каменной Фемидой, тряс головой, длинные волосы задевали по деке «Аэлиты» — ее звук, проходя через второй магнитофон, звенел, как пустая консервная банка, брошенная в колодец. Жук двигался, как в трансе, его худощавое тело раскачивалось, а пальцы, покрытые мозолями от струн, выдавливали аккорды с яростью, словно он пытался пробить стену реальности.

На этот раз басовый «Урал 510Л» с толстыми, тугими струнами, от которых ныли пальцы, был у Махи. В черных джинсах, потертых до белесых пятен, и футболке с нарисованным окровавленным, забинтованным черепом, он вдавливал струны, чувствуя липкость ладов под пальцами. Его движения были резкими, почти судорожными, будто он боролся не с гитарой, а с самим собой. Пот стекал по вискам, длинные черные пряди лезли в глаза, но он не останавливался, вгрызаясь в ритм с упрямством, которое граничило с отчаянием. Конь, сосредоточенно выпятив губу, лупил по ведущему барабану и пионерскому, исполнявшему роль бонга. Изредка он цеплял дребезжащую тарелку, насаженную на лыжную палку. Удары Коня были неровными, но яростными, будто он пытался пробить дыру в полу, чтобы сбежать от всего этого хаоса.

Они только что выжали из себя кавер на «Дельтаплан» Автоматических Удовлетворителей — кривой, но полный дикой энергии, — и сразу, без передышки, вгрызлись в свое — в «Алкоголь». Голос Совы, сорванный на хрип, рвал горло: «Алкоголь, алкоголь, алкоголь! Змей зеленый!..» Слова вылетали с надрывом, с болью, с той наивной яростью, что возможна только в семнадцать лет. Жук орал, подпевая, его голос сливался с Совой в какофонию, которая была одновременно ужасной и прекрасной. Маха мотался с басом, его тело раскачивалось, как маятник, в такт тяжелым, глухим нотам, гудевшим в груди. Конь выбивал на бонге что-то отдаленно напоминающее ритм, его лицо было красным от напряжения, пот капал на барабан, оставляя темные пятна. Звучало мощно, грязно, по-своему слаженно — парадокс, рожденный на стыке юношеского задора и жалкого оборудования, которое скрипело, шипело и грозило развалиться в любой момент.

Последний вопль — «Голову срубишь — вырастет две!» — захлебнулся в шипении магнитофонов и долгом, жалобном дребезжании тарелки, которая качалась на лыжной палке, как пьяный акробат. Звук затих, оставив в комнате гулкую тишину, нарушаемую только треском наводок от «Электроники». Воздух был тяжелым, горячим, пропитанным запахом перегретой пластмассы и сигаретного дыма, который лениво кружился в лучах мартовского солнца, пробивавшегося сквозь окно.

— Х-ва-тит! — Маха швырнул бас, не глядя. Инструмент, общий, как и все здесь, заскрипел корпусом по линолеуму, издав жалобный стон. Он смахнул влажные пряди со лба, лицо под длинными волосами было перекошено отвращением, смешанным с усталостью. Его глаза, горящие злостью, метались по комнате, словно искали, на кого выплеснуть этот ком в горле. Отсутствующие передние зубы придавали ему чего-то немного демонического — Меня уже реально тошнит от этих… пародий на Летова! Особенно от этого ублюдского «Алкоголя»! — Он пнул пустую бутылку из-под «Очаковского», валявшуюся у дивана. Та звякнула, ударившись о ножку, и покатилась в сторону кровати. — Мои же слова, а играть — как дерьмо жрать!

Фикус, развалившийся на подоконнике крякнул с ленивой насмешкой. Он держал в руке недокуренную сигарету, дым от которой поднимался к потолку. Лицо выражало смесь скуки и превосходства, будто он видел всё это тысячу раз.

— Ну, Мах, ты прав, материал пора бы освежить. Замылили. Надо что-то… жизненное петь. Про боль, про жизнь… Не знаю, но что-то более понятное… — Его голос был низким, с хрипотцой, как у человека, который слишком много курит и слишком мало спит. Он затянулся, выпустив дым в сторону окна, где за грязным стеклом виднелась серая крыша их школы, где они все когда-то первый раз встретились, покрытая коркой мартовского снега.

— Жизненное?! — Маха крутанулся к нему, как на пружине, его длинные волосы хлестнули по плечам. Глаза пылали, кулаки сжались, будто он готов был вцепиться в Фикуса. — Ты опять про свою блатнятину? Отстань! Я про МЕТАЛЛ! Чистый! Жесткий! Чтоб башню сносило! — Его горящий взгляд под черными прядями уперся в Сову, сидевшего на краю кровати. Маха дышал тяжело, грудь вздымалась, как у загнанного зверя, а пальцы нервно теребили край футболки, пропитанной потом.

Фунтик, аккуратный, как всегда, в своей чистой рубашке с закатанными рукавами, стоял у стены, скрестив руки. Он кивнул, словно взвешивая слова Махи.

— Металл — это да… Серьезно. Энергетика, — произнес он тихо, но с убежденностью, будто говорил о чем-то священном. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась тень зависти к этой дикой, необузданной страсти, которую он сам никогда не решался выпустить наружу.

— Энергетика-то энергетика, — Жук флегматично провел пальцем по грифу «Аэлиты», почувствовав шершавость полиэфирного лака, липкого от пота. На его футболке «And Justice for All» богиня Правосудия равнодушно взирала на хаос, будто насмехаясь над их потугами. — Но вот только, — он кивнул в сторону барабанной «установки» Коня: ведущий барабан, пионерский бонг, покрытый облупившейся краской, лыжная палка с тарелкой, которая дрожала, как лист на ветру, — на этом сыграешь что-то вменяемое? Хоть «Seek & Destroy»? А гитары? — Он ткнул медиатором в «Урал» в руках у Совы, потом в свою «Аэлиту». — Железо для панка в лучшем случае, а не для метала. Звенит, как пустые кастрюли. Педальки дисторшна — мечта, а не реальность. Да и комбы наши… — Жук презрительно щелкнул по корпусу шипящей «Электроники», отчего она издала жалобный треск, будто обиженная. — На этом хламе металл не родится. Техники не хватает. И возможностей — тоже.

Сова, до этого молча смотревший на свои пальцы, сжимавшие гриф общего «Урала», поднял голову. Лицо было бледным под выцветшей тканью футболки, глаза — как два колодца, полные усталости и чего-то неуловимого. Костяшки на руке побелели, пальцы так сильно впились в гриф, что казалось, он вот-вот треснет. Его голос, когда он заговорил, был низким, тяжелым, словно слова выдавливались из глубины груди.

— Я играть металл не буду. — Сказал он. — Грохот, скорость… Это не мое. Не нравится. — Он посмотрел прямо на Маху, глаза — две щелочки во льду, холодные и непроницаемые. — Если будете играть металл — я не участвую.

Взгляд Совы был вызовом, но в нем сквозила тень уязвимости, будто он ждал, что его слова разорвут хрупкое единство, которое держалось на этом общем хаосе.

В дальнем углу, на табурете, притулился Фазер. Его свежая, короткая стрижка «под горшок» резко выделялась на фоне шевелюр металлистов, как знак чужеродности. Он молча смотрел в окно, на грязные мартовские крыши, где снег таял, оставляя черные пятна, похожие на следы от пуль. Его пальцы бесшумно отбивали на колене монотонный, навязчивый ритм — техно, чуждое гитарному грохоту, чуждое этой обстановке, этим людям. В этой реальности 1996 года его тело присутствовало по инерции, душа уже витала в другом мире, с другими битами, с другими людьми, где не было места для ржавых струн и лыжной палки с тарелкой. Он не произнес ни звука, но его молчание было громче всех слов — как предвестие раскола, который уже зрел в этой комнате.

Книга полностью написана и опубликована на Author.today - https://author.today/work/520539 (там есть пара рецензий) и на Литрес https://www.litres.ru/72868022/

— Название должно быть… типа… абстрактное, — Сова выдохнул клубы дыма от «Примы», зажатой в уголке губ. Тусклая лампочка, болтавшаяся на потолке, как повешенный на нитке, резала ему глаза. Он щурился, пытаясь разглядеть реакцию в полумраке. — Как «Кино» или «Аквариум». Слово, блин, или словосочетание, чтоб цепляло. Чтоб смысл был, но не прямой. Как… ну… намек, а не лозунг.

В 1992-м подвал гудел. Не просто гудел – он фонил, как старый магнитофон «Электроника», который сейчас надрывался в углу. Из его трещащих динамиков рвался дуэт: голос Егора Летова, сплетенный с пронзительным вокалом Янки Дягилевой. Слова били по ушам, отскакивая от влажных бетонных стен:

Деклассированных элементов первый ряд
Им по первому по классу надо выдать всё
Первым классом школы жизни будет им тюрьма
А к восьмому их посмертно примут в комсомол

Четверо пацанов – Маха, Сова, Фазер и Савва – развалились на драной софе цвета то ли грязи, то ли запекшейся крови, вытащенной с помойки и поставленной у края мусорной ямы. Оттуда несло плесенью и чем-то ржавым, будто дом истекал железом. Жук, Фунтик и Мопс балансировали на шатких стульях, тоже явно отправившихся на тот свет раньше срока. Глобус и Фикус устроились на ящиках – один пластиковый из-под стеклотары, второй деревянный, без всякой маркировки, но крепкий, превратив их в троны. Напротив, как скелет доисторического зверя, торчала регулировочная арматура отопления, покрытая рыжей коррозией. Провод от «Электроники» тянулся к лампочке под потолком, как пуповина. На стене – граффити: кривое «Гр.Об.» рядом с кровожадным «Slayer» и обрывок «Комсомолки», прилепленный к стене.

Глобус, теребя пустую пачку «Селигера», хмыкнул, кивнув в сторону магнитофона:
— Комсомол. Коротко, жёстко. Как в песне. Точняк.

Савва, с «Примой» в руке, тянулся к Махе. Губы его кривились в карикатурном кавказском акценте, пародируя Абдуллу из «Белого солнца пустыни»:
— Махмуд, поджигай! – выкрикнул он, явно довольный собой.

Маха, патлы которого падали на глаза, нехотя копнулся в кармане, достал свой верный Zippo, которому (вместе с товарищем Суховым), он был обязан своим прозвищем. Чиркнул. Пламя выхватило из темноты его лицо – сонное, но с искоркой азарта. Все заржали. Пустые бутылки звякнули в такт смеху. Маха поднес огонь к сигарете Саввы. Тот затянулся, лицо его светилось от предвкушения новой байки, которая вот-вот сорвется с языка. Запах дешевого табака и теплого пива смешивался с сыростью подвала. Под ногами хрустел липкий пол, усеянный окурками и осколками стекла.

— Ага, Комсомол, – Маха с сарказмом плюнул на пол, будто выплевывая само слово. – Деклассированные элементы, блин. Без цитат из песен, Глобус. Мы ж не Летов, стиль можем сменить, а все потом будут ржать над нами. «Великие октябри» на детском утреннике, б*ь.

Жук, сидевший на шатком стуле, вдарил по струнам своей расстроенной гитары. Звук был похож на кошку, попавшую под колесо. Он перебил всех:
— Коммунизм! Коротко, дерзко. Как лозунг! Ба-бах!

Сова фыркнул, дым вылетел у него из ноздрей, как из паровоза:
— Есть уже, дебил. Та же сибирская тусовка Летова. Забей. Ищет пацан велосипед квадратный.

Савва, держа бутылку «Жигулевского», захохотал так, что пиво расплескалось ему на колени.
— Перестройка давай! – выкрикнул он, отряхиваясь. – Прямо в духе времени, пацаны! Как Горбач с телевизора! Гласность, ускорение, пьянство!

Фазер, копошившийся у магнитофона в проводах, будто хирург у открытого сердца, бормотал, не отрываясь от своего дела:
— Перестройка – лажа полная. Как лозунг с митинга. К тому же прошло уже все это. Горбач щас где? И какая на хер перестройка сейчас? Название должно быть в фазе, пацаны, в фазе! – Он ткнул пальцем в воздух, как капитан Кирк, указывающий курс «Энтерпрайзу». – Синхронно, четко!

Смех снова грянул, гулкий, подвальный. Стены, казалось, содрогнулись от их голосов. Маха замахал руками, пытаясь утихомирить этот разноголосый оркестр:
— Пацаны! Пацаны! Тише! Давайте…
Но его никто не слушал. Запах плесени и сигаретного дыма сгущался, превращаясь в видимую пелену. Холодный ветерок из широкой щели пробирал до костей, напоминая, что за стенами этого хаоса – февраль, и мир там большой, холодный и совсем не абстрактный.

Магнитофон щелкнул. На смену «Великим октябрям» пришла знакомая какофония «Гражданской Обороны». Голос Летова теперь звучал как прокурор, обвиняющий их лично:

И день и ночь по улицам шатаются толпы -
поганая молодёжь
Они блюют портвейном на почтенных граждан -
поганая молодёжь
Они ломают окна и втыкают члены -
поганая молодёжь
Они орут истошно — кушать невозможно -
поганая молодёжь.

Слова били в такт спору. На ящике из-под стеклотары валялась смятая пачка «Примы», рядом – обрывок газеты с карикатурой на Горбачёва. Фунтик, сидя на своем шатком троне-стуле, чиркнул спичкой о коробок. Огонек дрогнул, осветив его сосредоточенное лицо. Он закурил новую сигарету, выдохнув струю дыра в потолок, где копоть смешивалась с тенями.

— Гласность, пацаны, – произнес Фунтик с неожиданной серьезностью, будто защищал диссертацию. – А что? Перестройка закончилась, а гласность - осталась. Все могут говорить, что хотят. И петь тоже. В тему. Политически. Прям в тему эпохи. – Он сделал паузу, впитывая одобрительный кивок Глобуса. – Коротко, понятно, всем ясно, кто мы есть.

Мопс, отгрызая огромный кусок от черствого батона (крошки, как конфетти, посыпались на липкий пол), фыркнул так, что чуть не подавился:
— Гласность? Серьёзно, Фунт? – Он ткнул батоном в сторону воображаемого телевизора. – Из каждого утюга эта хрень по телику сколько я себя помню с первого класса! «Гласность дала», «Гласность показала»… Надоел уже, этот собачий пердеж в лифте! Мы ж группа, а не съезд народных депутатов!

Маха, развалившись на софе, как римский патриций на пиру, стукнул кулаком по продавленному подлокотнику:
— Во-во! Эта «гласность» меня по телевизору уже за***ла! – заорал он поверх Летова. – Съезды КПСС, перестройка, гласность – достали! Как заезженная кассета! Нам нужно что-то… не от мира сего! Как… как инопланетяне прилетели и назвали группу!

Сова, прищурившись потягивал пиво из бутылки:
— Вот в том и суть, Махмуд, – процедил он сквозь дым. – Название должно бесить. Раздражать всех. Как песок в трусах. Как вот Летов сейчас. Чтоб услышали – и вздрогнули. «Гласность»… – Он поморщился. – Слишком уж… легально. Как разрешение. От детской комнаты милиции.

Мопс, все еще давясь смехом и крошками, подхватил, махая батоном, как дирижерской палочкой:
— Двадцать восьмой съезд КПСС! Вот это да! – выкрикнул он. – Круто звучит, пацаны! Точняк! «Группа „28-й съезд КПСС“»! Это ж символ! Конец эпохи! Как… как надгробная плита на могиле совка! – Он гордо выпрямился, ожидая оваций.

Все замолчали на секунду, переваривая. Даже Летов в магнитофоне как будто притих. Фикус, не обращая внимания на хаос, скрипел карандашом по страницам своей потрепанной тетради. Он методично записывал ВСЕ предложенные названия. Услышав «28-й съезд…», он хмыкнул, не отрываясь от строк:
— Съезд? – пробормотал он. – Это ж символ, пацаны. КПСС сдохла, а вы – её могильщики. Типа… археологи от панка. Раскапываете труп и тырите кости на сувениры. – Он поставил галочку напротив варианта Мопса.

Глобус, ставя пустую бутылку «Жигулевского» на пол с таким видом, будто устанавливал памятник, кивнул:
— Двадцать восьмой съезд – норм. Конец коммунизма. Символично. Звучит… весомо. Как кувалдой. По этой... Как ее.. Стене. Как у Пинк Флойд. Только ваша стена – в головах.

Какое-то время подвал гудел, как растревоженный улей. Спор разгорелся с новой силой. Сторонники «Гласности» (Фунтик, Глобус) яростно спорили с адептами «28-го съезда КПСС» (Мопс, частично Сова). Жук бессмысленно бренчал на гитаре, пытаясь сыграть что-то эпическое, но получались лишь обрывки «Всё идет по плану». Фазер запутался в проводах магнитофона так, что казалось, вот-вот родит электросхему.

Маха морщился, как от зубной боли, нервно теребя свой Zippo. Щелк-чик, щелк-чик. Пламя вспыхивало и гасло, ритмично освещая его лицо.
— Достали! – рявкнул он, перекрывая гул. – Достали эти лозунги бессмысленные! Это ж не митинг на площади 50-летия Октября, а группа! Нам имя надо, а не политическую программу! Чтоб звучало! Чтоб запоминалось! Чтоб… чтоб как понос – неожиданно и мощно!

Фазер, наконец вынырнув из клубка проводов с торжествующим видом первооткрывателя, предложил:
— А может, не спорить? – Он воздел руки, как мессия. – Гласность двадцать восьмого съезда! Компромисс, пацаны! Два в одном! И политика, и… и съезд! Полный фарш! Типа… Синтез!

Савва, только что отхлебнувший из бутылки, фыркнул пивом прямо на свои колени. Он вскочил, отряхиваясь, и тут же впал в образ, пародируя горбачевскую манеру, растягивая слова:
— Това-а-арищи! – закатил глаза, изображая вдохновение. – Гла-а-асность два-а-адцать восьмо-о-ого съе-е-езда, блин! Утвержда-а-аем! Единым поры-ы-вом! – Он помахал рукой, как будто приветствуя восторженные овации несуществующего Пленума.

Смех взорвал подвал. Жук дернулся и выронил свою гитару. Она грохнулась на бетон с душераздирающим дребезгом. Бутылка из рук Саввы полетела вниз, ударилась о пол и разбилась, пиво бурой лужей растекалось по бетону, смешиваясь с крошками и окурками. Запах сырости, табака и теперь еще пива стал густым, почти осязаемым. Холодный воздух из щели колол щеки, но жара спора и смеха была сильнее. Жук, поднимая гитару, ударил по струнам, выдавая кривой, режущий слух аккорд, и заорал сквозь смех:
— Компромисс? Это ж плакат на заборе, Фазер! «Сдаём макулатуру – получаем гласность съезда»! Ты охренел совсем! Группа «Бюрократический Коллапс»!

Фикус, сидевший на ящике, оторвался от тетради и посмотрел на них с выражением человека, наблюдающего за взрывом сумасшедшего дома. Он морщился, листая страницы с бешено растущим списком безумных названий.
— Вы охренели? – спросил он с ледяной вежливостью . – «Гласность двадцать восьмого съезда»? Это как записывать-то? Три этажа названия! В афише не влезет! В газету объявлений – только заголовком! Это ж не имя группы, а диагноз!

Лампочка под потолком, и без того полумертвая, вдруг затрепетала. Тени заплясали на стенах, покрытых граффити «Гр.Об.» и «Slayer», будто сами буквы ожили в эпилептическом припадке. Маха, словно пробудившись от транса, вскочил с софы. Патлы липли ко лбу. Он чиркнул Zippo. Пламя выхватило его лицо из полумрака – скулы напряжены, глаза горят лихорадочным блеском подозрения, что в этом безумии есть смысл.

— Гласность двадцать восьмого съезда… – он произнес медленно, ухмыляясь, как будто разгадывал шифр. – …в до-миноре. – Он сделал паузу для драматизма, глядя на их растерянные лица. – Мы ж про музыку тут собрались, а не про политику! А на улице, блин, п****ц. Мажором не пахнет. Минор – наше всё. Как жизнь.

Жук, все это время бездумно бренчавший, резко провел по струнам, фыркнув:
— Угу. До-минор. Класс. Давай ещё нотный стан прикрепим к названию. Си-диез, б***ь! Чтобы вообще полный пакет! – Он дернул гитару, издав скрежещущий звук.

Сова, докурив «Приму» до того момента, как уголек стал обжигать губы, швырнул окурок на пол и наступил на него каблуком с презрением:
— У «си» нет диеза, идиот, – процедил он сквозь зубы, будто объяснял очевидное младенцу. – Такого звука не существует в природе. Это как… как квадратная сфера. Физически невозможно. Написать можно - услышать нельзя. Там вместо диеза нота «до» следующей октавы.

Маха замер. Пламя Zippo дрогнуло в его руке. Глаза расширились. Он хлопнул себя по лбу ладонью так, что звук щелчка эхом отдался в подвале.
— Жук! – заорал он, и в его голосе была чистая, неразбавленная эйфория. – Ты… ты гений! Полнейший, безбашенный гений! Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе! То, чего не существует! Пойди туда, не знаю куда! Найди то, не знаю что! – Он задрал голову, будто обращаясь к потолку подвала, как к небесам, и процитировал Филатова голосом, полным пафоса, который тут же съехал в истерический хохот:

Исхитрись-ка мне добыть
То-Чаво-Не-Может-Быть!
Запиши себе названье,
Чтобы в спешке не забыть!

Хохот подхватили все. Не просто смех – это был рев освобождения, катарсис после тупика спора. Савва, подпрыгнув, размахивал пустой бутылкой, как знаменем:
— Это оно, пацаны! Точно! Как взрыв! То, чего нет! Абсолютно точно!

Фикус, сидя на ящике, морщился, листая свою тетрадь. Его лицо выражало чистейший ужас.
— Вы окончательно охренели? – спросил он ледяным тоном. – «Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе»? Это как записывать-то? Три этажа названия плюс нотная грамота! В афише места не хватит! В памяти – тем более! Это же не имя, это – приговор стенографисту!

Сова отмахнулся, как от назойливой мухи:
— А мы сократим. До сути. До ядра.
Фикус поднял брови:
— Как?
Глобус, молчавший последние минуты, вдруг встал. Лицо его было сосредоточенным, как у сапера, разминирующего бомбу. Он подошел к относительно чистой части стены, где плесень еще не съела штукатурку, и поднял с пола здоровенный обломок белого силикатного кирпича. Начал рисовать:
— Гла.С. – вывел он угловатые буквы. – Как «Гражданка» – «Гр.Об.». А у вас – «Гла.С». Гласность… Съезда. – Он показал на «С».

Маха, словно его ударило током, подскочил к стене. Вырвал обломок кирпича у Глобуса.
— Точняк! – закричал он. – А по-английски можно как… писаться! Типа «Стекло»! Как KISS! Гласность, Съезд. Си! – Он с азартом дописал «SS» рядом с «Гла». Потом добавил «Gla» в английском написании. Потом зачеркнул, оставив только «ГлаSS».

Фунтик, скептически наблюдавший за художествами, покачал головой:
— Съезд по-английски convention или congress, гений, а не «Си». И «Си» – это «Би».

Жук, не вставая со стула, прокричал сквозь гул:
— Да по хер! Звучит-то как? «Гласс»? «Гласс Би»? Прикольно! А можно вообще, чтоб не звучало! Чтоб загадка! Как шифр у шпионов! Г28С! – Он ткнул пальцем в воздух. – И попробуй догадайся, что это! Точняк!

Мопс, до этого жующий батон, вдруг оживился. Он подскочил к стене, выхватил кирпич у Махи.
— Жук, гений! – завопил он. – Г28С-Си-диез! Кстати, звучит офигенно! Г28С-Си-диез! – Он начал выводить на стене рядом с «ГлаSS»: Г28С-Си-диез

Савва, не отставая, втиснулся между ними, вырвав кирпич у Мопса.
— Можно еще и с диезом! – заорал он. – Там решеточка такая, диез обозначает! – Он с азартом зачеркнул надпись «диез» и дорисовал рядом с «Си» значок #. Получилось: Г28С-Си#

Жук, не выдержав, вскочил и подбежал к стене. Он схватил кирпич у Саввы.
— Си? Как там по-аглицки? – пробурчал он. –"Си" – это «Би». Которая как наша В? – Он зачеркнул "-Си" жирной линией и вывел рядом: B. Получилось: Г28СB#

Он отступил на шаг. Обломок кирпича с глухим стуком упал на пол. Все замерли, уставившись на стену. На влажной, покрытой плесенью и старыми граффити поверхности, белели угловатые, небрежные, но четкие буквы и знак, нарисованные обломком кирпича:

Г28СB#

Книга полностью написана и опубликована на Author.today - https://author.today/work/520539 и на Литрес https://www.litres.ru/72868022/

Продолжу потихоньку публиковать фрагменты своего романа "Эхо си-диеза (на аллее дорог жизни)". Роман большой, основной его темой является время и память, он полностью написан и опубликован на паре самиздатовских площадок. События происходят с одними и теми же героями в двух временных плоскостях - в 2025 г., где они мужики под 50 и в 90-х, где они подростки. Сегодня публикуется фрагмент из второй главы, в которой юные герои пытаются записать своё "творчество" в далеком 1992 году.

Комната Фазера походила на свалку музыкальных амбиций, приправленную пивным духом и свежим дыханием раннего ноября 1992 года за дверью балкона. Запах – густой коктейль из прокисшего солода «Жигулевского», вчерашнего пота и ледяной сырости, вползающей с улицы, где первый снег стыдливо припорошил грязь. Главный алтарь этого храма звукозаписи – музыкальный центр «Яуза» – гордо сиял серебристым пластиком, словно космический корабль, приземлившийся среди руин. Рядом лежали его жертвы: пара акустических гитар, настроенных с точностью до «где-то рядом», и предмет гордости всей группы – бас. Вернее, акустическая гитара, на которую были героически натянуты три толстые басовые струны кооператива «Светлана». Они торчали, как нервные жилы, грозя лопнуть от одного неосторожного взгляда. Ударная установка представляла собой пластиковый чемодан бабушкиных размеров и пару картонных коробок непонятного изначального происхождения, собранных по ближайшим помойкам – одна уже порвана по швам, вторая трепетала в ожидании своей участи. Ещё несколько подобных коробок были свалены в углу в качестве резерва, на момент, когда картон окончательно не выдержит контактов с барабанными палочками.

В углу, свернувшись калачиком и мирно похрапывая, спал черный пудель Тимофей, единственный, кто не был вовлечен в лихорадку перед записью. Сова, Жук, Маха и Фазер стояли в центре комнаты, как генералы перед решающей битвой. Остальная часть их «армии» – Глобус, Фунтик, Савва и прочие – буравила стены на кухне и в соседней комнате, их присутствие выдавал гул голосов и звон бутылок.

Сова, бледный и вечно не выспавшийся, но сейчас пылавший вдохновением, взял гитару. Его пальцы, неловкие, но уверенные, зажали аккорд. Звук был похож на кошачий вой, но Сова не смутился. Он вскинул голову, изобразив трагическую маску бродячего барда:

— Короче, такая вот песня. Вчера сочинил. – Голос его звучал так, будто он объявлял о создании нового мира, а не о трех строчках, написанных под впечатлением от вокзальных бомжей. – «Ненужные люди». Про… ну, про жизнь. Давайте ее сейчас запишем. Пока вдохновение не кончилось.

Он бренчал, напевая мотив: «Кому нужны ненужные люди?.. На грязных вокзалах выпрашивать мелочь… Или сделать шаг к самому себе…» Пафос текста контрастировал с дребезжанием струн, но Сова пел искренне, с натужной серьезностью четырнадцатилетнего философа, впервые узревшего социальную язву мира.

Жук, худой и вечно ерзающий, схватил вторую гитару. Он ткнул пальцем в струны, издав звук, напоминающий падение кастрюли в мусорный бак. Хмыкнул:

— Согласен, я на второй гитаре, разберусь с аккордами. – Он ткнул еще раз, фальшиво, но решительно. – Пойдёт!

Маха, чье лицо обычно светилось идеями новых безумств, сейчас сияло от предвкушения хаоса. Он указал на гитарно-басовую мутацию:

— Ну, тогда я на басу! Сегодня три струны – моё! – Он громко захохотал, словно объявил о победе над мирозданием, и ткнул пальцем в толстую струну. Та ответила скрипучим стоном, похожим на жалобу умирающего тюленя. Маха заржал еще громче. – Слышь, звучит! Настоящий бас-гигант!

Фазер, чье прозвище происходило от вечного поиска «правильного состояния» и звездных фаззеров, оглядел поле боя. Гитары – заняты. Бас – тоже. Остались только «ударные». Он похлопал ладонью по крышке огромного чемодана. Звук был глухой и унылый, как удар по бронежилету, набитому ватой.

— Бери, Маха. А мне что, коробки лупить? – Он вздохнул с преувеличенной скорбью. – Ладно, побуду ударником, еще и за «Яузой» постою. Но вообще, – добавил он с внезапной серьезностью, – надо постоянного барабанщика искать. Это ж не шуточки.

Сова, игнорируя скепсис, попробовал сыграть последовательность аккордов. Звук был какофонический, но он пел уверенно: комната-то теплая, голос не дрожал. Жук настраивал свою гитару, издавая звуки, от которых у Тимофея во сне дернулась лапа. Наконец, он кивнул: «Пойдёт!» Маха выдал две басовые ноты – одна скрипнула, другая просто булькнула. Фазер расставил картонные коробки вокруг чемодана, как сапер мины, и для пробы ударил ногой по пластику. Бум. Звук был тусклый, безнадежный.

— Ну, нормально вроде, – заявил Фазер, стараясь влить в голос уверенность. – Не хуже, чем у Гражданки! Чего нам еще?

В этот момент дверь распахнулась с такой силой, что картонная коробка-том том едва не свалилась. В проеме стоял Мопс, лицо расплылось в довольной ухмылке. В одной руке – бутылка пива, в другой – пачка сигарет Magna, в те времена – почти что знак принадлежности к богеме для начинающих курильщиков. Весь его вид кричал: «Я пришел веселиться!».

— Мопс! Ты чё? – завопили хором Сова, Жук и Маха. – Мы ж сейчас записывать будем! Иди отсюда!

Мопс, не обращая внимания на хор протестующих, шагнул в комнату, деловито оглядывая «студию». Он ткнул большим пальцем в сторону балкона:

— Не ссать в компот. Там повар ноги моет. Я покурю только. Всё, чисто по делу. – И не обратив внимания на хор протестующих и деловито прихватив пачку, шагнул на открытый балкон. Минуту назад в комнате было тепло, почти душно от пивного дыхания и возбуждения. Теперь же ноябрьский воздух, влажный и колючий (+2 градуса — настоящий праздник для первого снежка, который тут же растаял в грязи на перилах), обжег ему легкие. Он аж поперхнулся, выпуская струйку дыма, которая тут же смешалась с паром от дыхания. За спиной раздался резкий звук щеколды. Мопс обернулся. Фазер, с лицом полководца, жертвующего пешкой ради победы, только что запер балконную дверь на стальной шпингалет изнутри.

— Не мешай записываться, герой! – прокричал Фазер сквозь стекло, уже отворачиваясь. Его голос звучал приглушенно, но смысл был ясен: ты теперь – часть декораций, как спящий пудель.

В комнате началась священная церемония. Сова, как главный жрец, с важным видом расставлял микрофны «Яузы» – три штуки черных, мохнатых, на тонких ножках. Один он водрузил перед собой – для вокала судьбы. Второй сунул поближе к коробкам Фазера – ловить шедевральный стук картона и пластика. Третий поставил между Жуком и Махой, которые уже занимали боевые позиции: Жук с гитарой наперевес, Маха – обнимая общую бас-гитару-мутанта, как пулемет. Фазер, исполняя роль и ударника, и звукооператора, с торжественной серьезностью нажал на большую красную кнопку «Зпись» на «Яузе». Магнитофонная кассета внутри дрогнула и начала неспешно крутиться, пленка – как артерия времени – поплыла мимо головки. Фазер бросился к своим «ударным», схватил барабанные палочки (похожие на обглоданные веточки) и уселся на корточки перед чемоданом, готовый в любой момент нанести удар во имя искусства.

Тишины не было. Был гул. Гул ожидания, пива, и легкого фона с кухни. Сова кивнул, глубоко вдохнул, закатив глаза для трагизма, и ударил по струнам.

— Кому нужны ненужные люди? – его голос, чуть хрипловатый, но удивительно уверенный для четырнадцати лет, заполнил комнату. Он пел громко, стараясь вложить в слова всю боль мира, который они, сидя в тепле, лишь смутно угадывали за окнами в образе промозглых фигур на вокзалах. – На грязных вокзалах выпрашивать мелочь…

Жук подхватил мотив на своей гитаре. Он играл линию Совы, но с легким, почти профессиональным отставанием и парой фальшивых нот, как будто гитара слегка пьяна. Но в целом – повторял. Маха, склонившись над басом, методично дергал толстые струны. Звук был глухой, булькающий, как вода, уходящая в засор, но ритм держал железно – раз, два, раз, два. Фазер в такт бил палочкой по крышке чемодана – Бум… Бум… – звук был похож на удары поленом по пустой бочке из-под соленых огурцов. Иногда он шлепал по ближайшей картонной коробке – Шлеп! – что добавляло перкуссии сомнительного качества.

Песня плыла медленно, с переборами. Сова, зажмурившись, вкладывал душу: «….или сделать шаг к самому себе…» Он уже видел в воображении эпический финал – «забой», быстрый и яростный, как в «Гражданке», о котором он предупредил жестом. Но пока – тягучий трагизм.

А за стеклом балконной двери разворачивалась своя драма. Мопс выкурил сигарету до фильтра, а тепла как не было, так и нет. Холод пробирался сквозь тонкую рубашку, щипал уши. Он потер руки, спрятал их в карманы. Потом постучал костяшками пальцев по стеклу – тук-тук-тук. Скромно. Вежливо. Мол, парни, ну чего? Я же просто покурить вышел.

В комнате его никто не заметил. Сова пел про ненужных людей, Жук фальшивил с видом виртуоза, Маха булькал басом, Фазер лупил по чемодану с сосредоточенностью сапера. Все были погружены в процесс создания вечности на магнитную ленту.

Мопс постучал сильнее – ТУК-ТУК-ТУК! Уже с ноткой нетерпения. Его дыхание запотело на холодном стекле. Он прилип к нему носом, как пингвин, забытый на льдине, и заглянул внутрь. Его лицо, искаженное холодом и непониманием, было похоже на кричащую маску. Он увидел только спины товарищей, сгорбленные над инструментами, и Фазера, замершего в ритуальном ударе по картонной коробке.

Терпение Мопса лопнуло. Он отпрянул от стекла и заорал, стараясь перекричать музыку и стекло:

— Холодно, б**ть! Выпустите!

Его крик, приглушенный, но отчаянный, долетел до комнаты как далекий, невнятный вой. Сова на мгновение дрогнул на словосочетании «запах мочи», которое было срифмовано со станцией московского метрополитена, заснувшей в ночи, но продолжил. Жук даже не шелохнулся. Фазер усерднее забил по чемодану. Маха, уловив что-то краем глаза, едва сдержал ухмылку, но басовая линия не сбилась.

Атмосфера в комнате вибрировала от чистой, нефильтрованной подростковой энергии. Хаос был, но хаос осмысленный – они ТВОРИЛИ. Записывали ПЕСНЮ. Это было ВАЖНО. Важнее, чем замерзающий товарищ на балконе. Важнее, чем сон пуделя в углу. Магнитофонная пленка неумолимо двигалась, впитывая пафосные строчки о человеческом уделе, новых, незнакомых реалиях проступивших в начале 1990-х, фальшивые ноты, булькающий бас, глухие удары по пластику и картону. И где-то на заднем плане, как назойливый саундтрек из другой реальности, – приглушенный вопль: «Б**ть! Выпустите!»

Песня плыла, как баржа по заросшей тиной реке – медленно, с трудом, но неуклонно. Сова вложился в пафос последней строчки – «Или сделать шаг к самому себе…» – и тут его взгляд скользнул по балконной двери. То, что он увидел, заставило его голос дрогнуть на высокой ноте.

Мопс больше не был просто замерзающим парнем. Он превратился в ожившую карикатуру на отчаяние. Лицо его, прилипшее к стеклу, напоминало раздавленную спелую сливу. Глаза вылезли из орбит, рот кривился в немой, но яростной гримасе. Он колотил в балконную дверь не кулаком, а всей ладонью – БАМ! БАМ! БАМ! – создавая ритмичный, но совершенно не в тему аккомпанемент к бульканью баса. Пальцы его были синевато-белыми, как у покойника из дешевого хоррора. Он что-то орал, но стекло превращало его крики в бессвязное мычание, похожее на рев раненого быка, запертого в телефонной будке.

Сова и Жук переглянулись. Уголки их губ предательски задрожали. Сова попытался сохранить серьезность, продолжить петь, но фраза «…к самому себе…» вышла сдавленной, как будто его душили смехом. Жук фыркнул, и его гитара ответила особенно фальшивой нотой, будто тоже хихикнула.

И тут в голову Совы пришла Гениальная Идея. Раз уж хаос неизбежен, его надо возглавить! Он нарочито замедлил темп, растянув следующий куплет, как жвачку: «Кооо-мууу… нууужныыы… нееенужные… люууди?..» Голос его приобрел театрально-скорбные вибрации, словно он объявлял о кончине цивилизации, а не пел про бомжей.

Мопс на балконе воспринял это замедление как личное оскорбление. Его трясло уже не только от холода, но и от бешенства. Он отпрянул и пнул дверь ногой! БУМ! Картонная коробка-том том рядом с Фазером подпрыгнула, как испуганный котенок.

— Выпустите, суки! – донеслось сквозь стекло на этот раз почти разборчиво, срываясь на визг. – Мне поссать надо! Я замерз, б**ть!

Маха, услышав это, не выдержал. Он сидел на краю дивана, обнимая бас-гитару, и вдруг его тело содрогнулось в беззвучном приступе хохота. Слезы брызнули из глаз. Он закачался, как маятник, но руки его, движимые мышечной памятью или силой абсурда, продолжали методично дергать басовые струны. Бульк... бульк... бульк... Звук стал еще более жалобным, будто бас тоже плакал от смеха. Потом Маха не удержал равновесие и медленно, как в замедленной съемке, сполз с дивана на пол. Он лежал на спине, продолжая трястись от беззвучного ржания и дергать струны теперь уже вертикально, в воздух, будто отбивая морзянку смеха: Бульк... бульк... бульк...

Фазер, видя, как его картонная империя рушится под напором реальности, старался изо всех сил. Он аккуратно, с сосредоточенностью нейрохирурга, бил палочками по уцелевшим коробкам и чемодану. Тук-тук-бум... Тук-тук-бум... Звук был ровный, стабильный, абсолютно не соответствующий окружающему бедламу. Он напоминал тиканье будильника на тонущем «Титанике».

Сова, видя падение Махи и новую атаку Мопса на дверь (БАМ!), окончательно сорвался. Он пытался петь: «Нааа гряаазных вооокзааааа…», но голос его срывался в хриплый кашель, смешанный с неуправляемым хохотом. Он давился, краснел, но упорно цеплялся за микрофон, как тонущий за соломинку. «…лаааааааа…» – выдохнул он, и тут же, совершенно неожиданно для самого себя, добавил в микрофон жалобное блеяние: «…Бееее!» Это было похоже на крик души не то ненужного человека, не то самого Совы, осознавшего весь сюрреализм происходящего.

— Какая на х**й запись?! – завопил Мопс, вкладывая в крик всю мощь своих замерзающих легких. Он бил кулаком в стояк балконной двери уже в такт (или вразнобой) с бульками Махи. – Здесь холодно! Мне выйти надо! Это пытки, суки!

И вот тут проснулся Главный Критик. Черный пудель Тимофей, до сих пор мирно посапывавший в углу, поднял голову. Его умные глаза сонно обвели комнату: гитарист, корчащийся от смеха; басист, лежащий на спине и булькающий в потолок; ударник, методично долбящий по картону; вокалист, давящийся смехом и блеющий в микрофон; и этот шум за стеклом... Тимофей встал, потянулся, зевнул так, что видны были все острые зубки, и неспешно направился к источнику беспокойства – балконной двери. Он подошел к запотевшему стеклу, за которым металась фигура Мопса, наклонил голову набок, как будто оценивая степень угрозы, и выдал один-единственный, но невероятно громкий, звонкий и полный презрения звук:

— ГАВ!

Этот «гав» был настолько четким, громким и неожиданным, что на долю секунды воцарилась тишина. Даже Мопс замер. Маха на полу издал последний сдавленный хрип и затих, уткнувшись лицом в гриф баса. Сова закашлялся окончательно. Фазер пропустил удар. Жук фальшиво дернул струну.

А потом всё покатилось под откос окончательно. Маха, услышав лай, вновь затрясся от беззвучного хохота, теперь уже стуча басом об пол. Бульк-тук-бульк-тук! Сова, сквозь кашель и слезы, попытался продолжить песню: «…выпраааши… хи-хи… вааать меееее… хе-хе… лоооочь…» Фазер отчаянно забил по чемодану, пытаясь заглушить хаос. Жук просто тупо бренчал, потеряв всякую связь с реальностью и аккордами.

Запись шла. Магнитофон «Яуза» верой и правдой впитывал в себя все: трагический пафос песни о ненужных людях, фальшивые гитарные всхлипы, бульканье умирающего баса, глухие удары по пластику и картону, приглушенные вопли запертого на холоде человека («Суки! Отойдите от двери! Я сейчас её сломаю!»), одинокий, но полновесный лай пуделя («Гав!») и давящийся смехом вокал с блеянием («Беее!.. кхе-кхе…»). Это был не записанный трек. Это была записанная катастрофа.

Фазер, видя, что Сова больше кашляет, чем поет, а Маха бьется басом об пол в предсмертных конвульсиях смеха, совершил единственно возможный в этой ситуации подвиг. Он отбросил барабанные палочки, свалив последнюю уцелевшую картонную коробку, и бросился к «Яузе». Его палец ткнул не в «Запись», а в соседнюю кнопку – «Стоп». Резкий щелчок, как выстрел стартового пистолета в тишине, раздался громче любого удара по чемодану. Магнитофонные катушки замерли. Запись – окончена.

В наступившей тишине, густо замешанной на остаточном смехе и тяжелом дыхании, отчетливо зазвучало новое – яростное царапанье когтями по балконной двери и приглушенный, но уже скорее плаксивый, чем гневный, голос:

— Сукиии… отоприте… пальцы отмерзли…

Маха, лежа на спине и все еще всхлипывая, первым поднял руку и показал большой палец в сторону балкона. Фазер, вытирая слезы смеха рукавом, пошатнулся к двери и дернул шпингалет. Дверь распахнулась, впустив волну ледяного воздуха и Мопса, который влетел в комнату, как торпеда.

— Суки! Чуть не замерз, б**ть! – заорал он, тряся посиневшими руками. Его лицо было багровым от холода и ярости, рубашка покрылась инеем. Он готов был разнести всю «студию» в щепки. Но его взгляд упал на Сову. Тот, прислонившись к стене, все еще давился кашлем и смехом, а по лицу его текли настоящие слезы. Рядом Жук, уронив гитару на диван, бил кулаком по коленке, пытаясь отдышаться. Маха на полу издавал звуки, похожие на свист спущенного колеса. Даже Фазер, отойдя от двери, схватился за живот, не в силах сдержать ухмылку.

Ярость Мопса споткнулась об этот всеобщий хохот. Он замер на секунду, оглядывая друзей – мокрых от слез, красных, задыхающихся. Его губы дрогнули. Потом скривились в невольную ухмылку. А потом он сам громко, хрипло рванулся:

— Чего ржете, дебилы?!

Но было поздно. Он уже ржал вместе со всеми, тряся своими побелевшими пальцами и тыча в них пальцем:

— Гляньте! Совсем синие! Я ж инвалидом стану, б**ь! И все из-за вашей дурацкой записи!

Фазер, едва переводя дыхание, подмигнул:

— Это, гений, не дурацкая запись! Это на пленку легло! Твой перформанс! – Он указал на «Яузу». – Весь твой вокал, и Тимофея соло! Гениально!

В этот момент в комнату, привлеченные прекратившейся какофонией и доносящимся хохотом, ввалились остальные. Фикус нес две бутылки пива, Фунтик осторожно пробирался за ним, Савва что-то громко рассказывал, размахивая руками, а за ними маячили и другие фигуры тусовки. Они застыли в дверях, оглядывая поле боя: перевернутые коробки, гитары, брошенные как попало, Маху на полу, Сову, прислонившегося к стене, Мопса, трясущего синими руками, и Фазера у «Яузы».

— Чего случилось? – спросил Фикус, ставя пиво на пол. – Записали? Или Мопс взорвался?

Фазер, не отвечая, отмотал кассету назад. Лицо его сияло предвкушением. Он нажал кнопку воспроизведения.

Из динамиков «Яузы» полилось… нечто. То, что они только что создали. Сначала глухое «бум-бум» Фазера по чемодану. Потом – голос Совы, нарочито пафосный и чуть дрожащий от сдерживаемого смеха: «Кому нужны ненужные люди?..» На фоне – приглушенный, но отчетливый стук по стеклу: тук-тук-тук. Жук вступил с фальшивой нотой. «…На грязных вокзалах…» – пел Сова, и тут же, как припев из преисподней, донеслось: «Выпустите, суки!» Бульканье баса Махи. «…выпрашивать мелочь…» – и снова крик, уже яростнее: «Бл**ть! Мне холодно!» Потом Сова пытался тянуть: «Или сделать шаг…», но его голос срывался, и вдруг раздалось отчетливое блеяние: «БЕЕЕЕ!» И сразу после – отчаянный вопль Мопса: «Какая на х**й запись!?», перекрытый одним громким, чистейшим «ГАВ!» Тимофея. Потом кашель, фальшивые аккорды, бульканье и общий срыв в хаос.

Комната взорвалась смехом. Все – и те, кто записывал, и те, кто пришел, – покатывались. Фунтик, обычно сдержанный, схватился за голову:

— Это ж бомжи с вокзала, мать их! Прямо в тему! Они орут! Точняк!

Сова, все еще хрипя, подошел к Мопсу и хлопнул его по плечу:

— Гениальный фон! Натурально! Как будто спецэффекты!

Савва, вытирая слезы, подхватил:

— Да оставьте как есть! Это ж шедевр! Прям в тему песни – ненужные люди орут! И Тимофей – в тему! Его надо записывать в участники группы, как ритуального пса!

Маха, наконец поднявшись с пола, швырнул в Савву порванной картонной коробкой:

— Сам ты ритуальный! Но песня… да, с фоном – огонь!

Мопс, уже отогревшийся и окончательно развеселившийся, только махнул рукой:

— Суки… я ж чуть не помер… Но звучит, да, прикольно.

Шум, смех, обсуждение услышанного заполнили комнату. Пудель Тимофей, выполнив свою историческую миссию, снова улегся в углу и закрыл глаза. Кассета в «Яузе» тихо щелкала, доигрывая последние секунды хаоса. Они стояли в тесном кругу – Сова, Жук, Маха, Фазер, Мопс, Глобус, Фунтик, Савва, Фикус – смеющиеся, толкающие друг друга, перебивающие, обсуждающие свой только что созданный, ужасный и прекрасный артефакт. В этой теплой, пропахшей пивом и подростковым потом комнате, на фоне ноябрьского холода за окном, царило шумное, нелепое, абсурдное, но невероятно настоящее единство. На мгновение все конфликты, вся фальшь, все будущие разобщенности растворились в этом общем смехе над записанным хаосом их юности. Они создали что-то. И пусть это «что-то» было больше похоже на звуковую аварию, чем на музыку, для них в тот момент оно звучало гимном.

Книга полностью написана и опубликована на Author.today - https://author.today/work/520539 (там есть пара рецензий) и на Литрес https://www.litres.ru/72868022/

Всем доброго времени суток, дамы и господа. Решил тут немного попубликовать фрагменты своего романа "Эхо си-диеза (на аллее дорог жизни)". Роман большой, основной его темой является время и память. События происходят с одними и теми же героями в двух временных плоскостях - в 2025 г., где они мужики под 50 и в 90-х, где они подростки. Начну с фрагмента первой главы, а там как пойдет, может потом и кусочки пролога и других глав опубликую.

Конец октября 1995-го у Малого затона Москворецкого парка. Это уже не осень, а преддверие зимы. Воздух, сырой и колючий, пропитан запахом тления – смесью влажной земли, гниющих под ногами бурых листьев и ледяного дыхания Москвы-реки, невидимой в темноте, но слышной своим настойчивым, убаюкивающим шорохом у самого края затона. Сумерки сгущались быстро, превращая Аллею «Дорога Жизни» в длинный, таинственный тоннель под смыкающимися кронами старых лип. Липы, посаженные ветеранами в память о блокаде, о Дороге жизни через Ладожское озеро. Их строгие ряды, обычно напоминающие о подвиге, сейчас в полумраке казались просто черными, безликими стражами.

По аллее, нарушая тишину наступающей ночи, двигалась нестройная, шумная процессия. Толпа подростков – их было одиннадцать – заполняла собой всю дорогу, расталкивая сумрак гвалтом голосов, хрустом листвы под тяжелыми подошвами и звяканьем стекла о стекло. Они шли, разбившись на кучки, но общая энергия была едина – хаотичная, перехлестывающая через край, пропитанная ощущением вседозволенности и того особого чувства, что именно они, здесь и сейчас, – центры вселенной, ее неоспоримые короли.

Пахло пивом. Крепким, дешевым, «Балтикой» или, может, «Очаковским» из стеклянных бутылок с толстым дном, которые удобно держать в руке и которыми звонко стукались при поднимании «тоста» за что-нибудь несущественное. Джинсы, потертые на коленях и по швам, кроссовки безвестных марок, которые через пару месяцев развалятся, куртки – от простых ветровок до черных косух. Кто-то курил «Яву», кто-то – импортные «L&M» или «West», оставляя за собой сизые шлейфы, тут же разрываемые порывами холодного ветра.

Впереди всех, спиной по ходу движения, пятился парень в длинном, почти до щиколоток, зеленом пальто. Оно развевалось, как плащ супергероя, делая его фигуру нелепо-гротескной в полумраке. В одной руке он держал полуторалитровую пластиковую бутылку с темно-коричневой жидкостью, а другой – энергично жестикулировал, подкрепляя свои слова. Его голос перекрывал общий гул, звонкий и чуть захлебывающийся от восторга собственной речи.

Сзади кто-то гаркнул неприличное слово, вызвав взрыв хохота. Кто-то закашлялся, вдыхая дым. Бутылка звякнула о другую бутылку. Группа двигалась, как живой, шумный организм, оставляя за собой смятые листья, окурки и пустые осколки бутылочного стекла, тускло блестевшие в свете редких, слабых фонарей. Они заполняли собой аллею, этот памятный коридор, своим присутствием, своим громким, наглым «сейчас», стирая на время торжественность «тогда». Огни пятнадцатого микрорайона Строгино, известного, как Лимитник, мерцавшие за деревьями, казались им не огнями чужой жизни, а просто декорацией к их собственному, важнейшему действу. Они шагали по Аллее «Дорога Жизни», чувствуя под ногами не историю, а хруст сегодняшнего вечера, и ветер, рвущийся с реки, был для них не предвестником зимы, а просто помехой для разговоров и сигарет. Они были «МЫ». И больше ничего в этот момент не имело значения.

[пропуск пары сцен]

Впереди всей нестройной колонны, там, где тропинка почти сливалась с песчанным берегом малого Строгинского затона, шла тройка. Двое, кутаясь от пронизывающего ветра с реки, двигались осторожно. Третий же, в длинном зеленом пальто, развевающемся как знамя, энергично пятился спиной вперед, лицом к своим спутникам. В его руке, как продолжение жеста, болталась полуторалитровая пластиковая бутылка с ром-колой, или, как любил называть этот адский коктейль один из его друзей, "гамми-соком".

– ...и вот плывут они, понимаешь! – его голос, звонкий и переполненный энтузиазмом, легко перекрывал шум ветра и плеск воды. Капли липкой сладости летели из горлышка при каждом широком жесте. – На этих самых драккарах! Сквозь шторма, туманы! Грабеж монастырей – раз! Поджог деревень – два! И медовуха! Литры! Но ключ-то где? Порядок! Железная дисциплина! Вот как у меня с папками! Каждый викинг знал свое место в шеренге! Как я знаю, где у меня вырезки про гибель "Титаника", а где – схемы Куликовской битвы! Система! Понимаешь, Сова? Система!

– Ага, – пробурчал парень в темной, видавшей виды толстовке с капюшоном, натянутым так низко, что виден был только кончик сигареты "Ява" и струйка дыма, тут же разорванная ветром. Его голос звучал глухо и безрадостно. – Понимаю. Порядок... Жили на полную катушку. Не то что мы тут... Топчемся по парку.

–Ну что за наивный бред?! – фыркнул третий, паренек в аккуратном свитере под курткой. – Какие викинги? Дикари! Грабят, жгут... Настоящая история, величие – это Древний Рим! Вот где истинный порядок! Законы Двенадцати таблиц! Акведуки! Форум! Цивилизация, а не разбойничья вольница!

Пятившийся парень отмахнулся бутылкой, как от назойливой мошки.

– Градусник, ну ты зануда! – воскликнул он, не снижая темпа и продолжая движение спиной к затону. – Рим – это скукотища смертная! Сенат, тоги, речи... Фу! Бр-р-р! – Он сделал выразительную гримасу отвращения. – А вот викинги! Битвы! Море крови под парусами! Крики воинов! Сталь, звон щитов! – И он, увлеченно иллюстрируя размах эпического сражения, сделал особенно широкий разворот руками.

При этом его ноги, управляемые исключительно периферийным зрением (которое было полностью занято образами яростных скандинавов) и притупленным "гамми-соком", совершили серию неуверенных шагов назад. Сначала он ступил с тропинки на мокрую, скользкую глину уреза воды. Потом – еще шаг. Его каблук мягко плюхнулся в черную жижу у самой кромки. Следующий шаг – и вода с тихим хлюпом приняла его кроссовок и брючину по щиколотку. Еще шаг – вода была уже выше щиколотки. Еще – по икры. И еще – теперь холодная октябрьская вода хлюпала уже почти по колено его черным брюкам, заливая белые носки и насквозь промачивая полы его элегантного зеленого пальто, которые теперь плавали вокруг него, как крылья огромной, нелепой водоплавающей птицы.

И он продолжал. Совершенно не замечая трансформации из сухопутного лектора в импровизированного ихтиандра. Его лицо сияло тем же праведным воодушевлением. Он все так же размахивал бутылкой "гамми-сока".

– ...и корабли их рассекали волны! – несся его голос над черной водой. Волны от его ног расходились кругами. – А дисциплина! Вот она – сила! Каждый знал свое место в бою и в походе! Никакой суеты! Чистая...

– Фикус. – Голос Совы прозвучал как выстрел. Глухой, резкий, полный неподдельного... нет, не удивления, а скорее мрачного раздражения, смешанного с привычной усталостью. Он стоял на берегу, затянувшись до тления своей "Явой", и смотрел на друга, стоящего по колено в затоне. – Ты как, нормально? Ну, в плане... – Сова мотнул головой в сторону воды, – ...осознания реальности?

Фикус замолчал на полуслове. Бровь его поползла вверх. Он медленно, как человек, внезапно очнувшийся от глубокого сна, перевел взгляд с воображаемых викингов на Сову, потом на Градусника, который смотрел на него с открытым ртом и застывшей в воздухе рукой с тлеющей сигаретой. Потом Фикус очень медленно опустил голову и уставился на свои ноги, скрытые черной водой выше колен. Его полы пальто мирно покачивались на мелкой ряби. Он стоял так несколько секунд, его лицо выражало чистую, незамутненную детскую растерянность, словно он только что обнаружил, что у него выросли жабры. Он осторожно пошевелил ногой под водой, поднял брызги. Потом поднял глаза на Сову.

– Ой... б*я, – произнес он тихо, с неподдельным изумлением, как будто совершил величайшее открытие. – А как я... сюда попал? – Он огляделся вокруг, как бы ища мостик или лесенку, которой не было. Но вместо того чтобы немедленно выбираться, он лишь покачал головой, будто смиряясь с необъяснимой загадкой мироздания, и поднес бутылку ко рту, сделав солидный глоток "гамми-сока". – Ну ладно... Так вот, про дисциплину... – начал он снова, но тут его голос потонул в диком хохоте и криках, накативших сзади – остальная тусовка, услышав его возглас, подтянулась к месту действия.

Фикус стоял в воде, мокрый, абсурдный и совершенно невозмутимый в своем непонимании произошедшего, как памятник самому себе, воздвигнутый силой "гамми-сока" и неукротимой страсти к историческим баталиям. Его выражение лица в этот момент можно было сравнить только с лицом глубоководного исследователя, внезапно обнаружившего, что он вышел из батискафа посреди Марианской впадины, но почему-то пока еще не раздавлен давлением и даже может дышать.

Дикий хохот, перекрывающий шум ветра и реки, обрушился на Фикуса, как волна. Вся тусовка, привлеченная его искренним "Ой... б*я", сгрудилась на узкой полоске берега. Лица, искаженные смехом, сигареты, торчащие из ртов, пальцы, тычущие в его сторону – он стоял в центре этого хаоса, по колено в черной воде, мокрый, нелепый и все еще держащий бутылку ром-колы, как скипетр.

– Фикус! – проревел сквозь смех Маха, вытирая слезу рукавом косухи. – Ты теперь король затона! Владыка вод! Принимай дары! – Он замахнулся пустой бутылкой от пива, делая вид, что швырнет ее в «монарха».

Савва, задыхаясь от хохота, прислонился к ближайшей липе:

– Да-да! Корона ему! Из... из пивных крышек! Скипетр из... из лыжной палки! – Он фыркнул, не в силах продолжить.

– Фикус, ты е***лся?! – заорал Жук, его лицо мгновенно перешло от смеха к агрессии. – Вылезай, пока не утонул! – Он сделал шаг к воде, но его остановила скользкая грязь под ногами. – Кто-нибудь, вытащите этого идиота!

Глобус уже метался на берегу, как ужаленный. Он лихорадочно стаскивал свои потрепанные кроссовки.

– Щас, щас! – бормотал он. – Не двигайся! – Он сорвал второй кроссовок и начал стаскивать носки, хотя вода была ледяная, и заходить туда было безумием. – Я... я почти готов! Только шнурки... – Он запутался в собственных шнурках.

Конь, обычно тихий, стоял чуть в стороне и ритмично топая ногой, отбивал дробь под общий хохот: Тук-тук-та-тук, тук-тук-та-тук. Его лицо было серьезным, но уголки губ подрагивали.

– Это в фазе! – закричал Фазер, выбритые виски покраснели от возбуждения. Он хлопнул стоящего рядом Глобуса по плечу, сбивая его с толку. – Фикус, ты в фазе! Абсолютной! Прямо как... как викинг в походе! Только мокрый! – Он сам залился смехом.

Фунтик, не смеявшийся, а смотревший на Фикуса с искренним беспокойством, протиснулся вперед:

– Фикус, серьезно, выходи. Быстро. Ты же простудишься. Октябрь на дворе. Менингит, воспаление... – Он говорил четко, по-деловому, как будто давал инструкцию. – Иди сюда. Аккуратно.

Мопс стоял чуть позади всех, курил свою сигарету и смотрел на эту сцену с легкой, едва уловимой улыбкой. Его глаза блестели от смеха, но в них читалась и какая-то грусть, как будто он мысленно уже фотографировал этот момент для далекого будущего. Он молча кивнул в ответ на вопросительный взгляд Фунтика.

– Викинги бы так не опозорились, – буркнул Градусник, морщась. Он скрестил руки на груди, наблюдая за Глобусом, который наконец-то снял оба носка и стоял босой на холодной земле, нерешительно поглядывая на воду. – Дисциплина, говорил... Порядок. Пф.

Фикус, казалось, только сейчас начал осознавать масштаб своего погружения и всеобщего внимания. Он оглядел хохочущие, кричащие, суетящиеся лица. Его собственное выражение сменилось с растерянности на внезапное просветление, а потом – на такую же внезапную браваду. Он фыркнул, пнул ногой под водой, подняв фонтан брызг в сторону берега (Глобус вскрикнул и отпрыгнул), и с невероятным достоинством поднес бутылку "ром-колы" ко рту, сделав солидный глоток. Затем, не торопясь, он сунул руку в карман мокрого пальто и достал пачку сигарет и зажигалку. Сигарета была мокрой на кончике, но он сунул ее в рот. Зажигалкой чиркнул раз, другой, холодный ветер над затоном сбивал пламя.

– Б*я... – пробормотал он, но на третий раз огонек дрогнул и поймал табак. Фикус глубоко затянулся, стоя по колено в ледяной воде, выпустил струйку дыма, и только потом, с видом человека, выполнившего все необходимые церемониальные процедуры, начал медленно и величественно выкарабкиваться из затона. Вода с шумом хлюпала, стекая с его брюк и длинных пол пальто, оставляя за ним темный мокрый след. Белые носки и кроссовки отчаянно блестели. Он выбрался на берег, отряхнулся, как большая мокрая собака, разбрызгивая грязь вокруг (Глобус вскрикнул снова), и сделал вид, что так и было задумано.

– Ну что, – произнес он, снова затягиваясь, – так вот, про викингов... дисциплина... – но его голос потонул в новом взрыве смеха.

Сова подошел к нему вплотную, заглянул в лицо, держа все еще тлеющую "Яву" меж пальцев. Его капюшон слегка съехал, открыв мрачное, усталое лицо. Он выдохнул струйку дыма Фикусу почти в лицо.

– Вот до чего твой гамми-сок доводит, Фикус, – сказал он с ледяной, убийственной иронией. – Пей пиво. Как все нормальные люди.

Это стало точкой. Все снова рванули со смеху, даже Фунтик не удержался. Фикус только величественно поднял подбородок и сделал еще один глоток из своей злополучной бутылки. Сумасшедший карнавал продолжил движение по Аллее Дороги Жизни. Хаос звуков вернулся: Маха и Конь тут же возобновили спор про Ульриха и Портного, Савва уже заводил новую байку, на этот раз про свои половые приключения с девушками, про которых никто не слышал, Фикус, шлепая мокрыми ногами и оставляя за собой влажный след, с прежним пылом продолжал рассказ про викингов и их крутой порядок, будто никакого затона в его биографии не было. Они шли вперед, в сгущающиеся осенние сумерки, сплоченные этим абсурдом, этим смехом над мокрым другом, этим ощущением своей незыблемой, вечной дружбы. Огни Лимитника теперь мерцали впереди, холодный ветер гнал по аллее клубы пара от дыхания и сигаретного дыма, а запах мокрой одежды Фикуса смешивался с ароматом пива, табака и гниющих листьев. Они были здесь и сейчас. Королями своего мира. Пусть некоторые и с мокрыми ногами.

Книга полностью написана и опубликована на Author.today - https://author.today/work/520539 (там есть пара рецензий) и на Литрес https://www.litres.ru/72868022/