Используемые Россией нефтяные танкеры нужно минировать и самостоятельно подрывать в случае отклонения танкера от маршрута и принудительного его захода в чужой порт — сенатор Рогозин
Полагаю, что надо минировать используемые нами танкеры. Инициация должна происходить в случае поступления соответствующих команд или при отклонении танкера от маршрута и принудительного его захода в чужой порт.
Пару раз бахнет у них под носом с разливом нефти и соответствующими экологическими последствиями, сразу одумаются
Привет. Я не писатель. Серьёзно. У меня нет литературного образования, я не проходил курсов и вообще впервые выкладываю что‑то за пределы жёсткого диска.
Это черновик. Первая глава чего‑то, что пока называется «Гараж №31». Мне самому интересно, получится ли из этого роман — или лучше забросить.
Текст мрачный. В нём есть грязь, безысходность, звук капающей воды из потолка и люди, которые давно сломались. Если вы ищете лёгкое чтиво с хэппи‑эндом — проходите мимо. А если готовы прочитать сырой, местами корявый, но живой кусок жизни из металлургического района — добро пожаловать.
Мне очень нужно услышать:
Цепляет или нет?
Где провисает, а где слишком много?
И главное — стоит ли продолжать? Или это графомания, которую лучше закопать?
Критикуйте жёстко. Я не обижусь. Я пришёл за правдой, а не за поглаживанием.
Заранее спасибо. Даже тем, кто дочитает до середины и плюнет.
P.S. В тексте есть нецензурная лексика, сцены насилия (пока намёками) и депрессивная атмосфера. Если вы чувствительны к такому — лучше не начинайте.
P.P.S. Если после прочтения захочется сказать «автор, вылезай из окна» — напишите честно. Я всё равно в коммуналке, окно на первом этаже.
P.P.P.S. Я использовал ИИ для финальной правки грамматики и пунктуации, не бейте пж.
Глава №1
Дым над Металлургическим районом никогда не рассеивается. Он просто меняет оттенки: от свинцово-серого утром до ржаво-оранжевого к закату. Этот дым въелся в стены хрущёвки, в порванные шторы из «Десятки», в волосы Ани, в лёгкие. Он был здесь всегда - до меня, и останется здесь после моей смерти
Я лежал на провалившемся диване и слушал, как по капле наполняется пластиковый таз на кухне. Кап-кап-кап. Ритм биения ржавого сердца этой коммуналки. Соседка сверху, тётя Люда, уже час ставила кастрюли под все протечки. Скоро придёт её очередь в ванную, а значит, нам с Аней снова придётся делать вид, что нас нет, затаившись в нашей девятиметровой «комнате-гробу».
Аня спала, повернувшись лицом к стене, обняв подушку. Её лёгкое сопение было последним звуком, который мог на секунду вывезти меня из вечных раздумий. На тумбочке дымилась, потухнув, последняя «Беломорка» из пачки, купленной три дня назад. Пепел, как тот уличный снег, не белый, а грязно-серый. Будто бы ещё сильнее показывал безысходность нашего, и без того ужасного положения. Денег не было от слова совсем. На карте остались последние 93₽ полученные с шабашки от знакомого. "Хотя жаловаться мне не приходится. Пол России так живёт. И я проживу" - подобные размышления последнее что ограничивало меня от суицида. Каждый день похож на день сурка. Просыпаться в 9 утра, бездумно скитаться по улице в поисках работы и надежде на какое ни будь чудо, вечером приходить домой, пить чай с хлебом и ложиться спать. Кто то посчитает такой стиль жизни приемлемым, но когда тебе нужно прокормить не только себя, но и свою девушку, которую я считаю своей семьёй за не именеем других родственников, то жизнь превращается в агонию из разных ощущений. Голода, холода и стыда.
Благодаря подработке грузчиком, ещё как-то можно выживать, но сидя на старом, местами просаженном диване мечтаешь просто жить. Вставать каждый день в 7 утра. Садиться в отечественную машину. Ехать в офис, стоя пол часа в пробках. Отрабатывать 8 часовую смену, обедая едой из контейнера, что твоя девушка или жена любезно собрала утром. Приезжать вечером домой. Проводить досуг выпивая бутылочку пива за просмотром телевизора и ложиться спать. И так каждый день как в каком-то дне сурка. Знаете, а это забавно что люди, которые так живут пытаются сбежать от этого, а я мечтаю так жить.
И вот, снова утро. Тяжёлый смог за окном от грузовых машин, звуки работы завода, находящегося неподалёку и суетливые люди в коридоре пытающиеся пройти в душ без очереди. Не так я представлял свою взрослую жизнь. Интересно, как бы отреагировал 15 летний я, узнав, что все будет так. Хотя, наверное, ему было бы не до этого. Когда умерла моя мама, я не мог думать о будущем, меня слишком сильно тяготило настоящее. Отца у меня не было. По словам мамы он умер от передозировки ещё до моего рождения. Из-за отсутствия хоть каких ни будь родственников, которые могли бы меня усыновить меня забрали в детдом. По выходу, из которого мне и выдали мою комнату в коммуналке. Хотя есть и плюсы, именно там я встретил Аню.
Утренняя рутина не менялась. Она уже стала частью меня. Умыться, почистить зубы зубной щёткой на которой уже нет живого места, одеться и пойти на улицу в надежде на хоть что-то. Я уже сам не понимаю зачем я выхожу из дома. Если бы не Аня, я бы давно стал цифрой в статистике. Поравнявшись с ржавыми, но ещё стоящими воротами заброшенного детского сада, который был как памятник безысходности и ещё одно доказательство отсутствия перспектив, у меня зазвонил телефон. Это была самая простая звонилка за 2000 рублей, другое я просто не мог себе позволить. Неизвестный номер.
- алло
- алло, это кто?
- я от Василия, он говорил тебе нужна работа
Неужели? Подумал я. Моё сердце заколотилось от осознания того, что я смогу поесть что-то кроме чая с хлебом
-Да, что за работа и когда приступать?
- Что именно за работа пока сказать не могу, приходи завтра на заводскую 31 к 14:00. Спросишь Алексея. Я тебе все объясню.
- Хорошо, до завтра.
Звонок окончен*
Вечер, время, когда город оживал. Пробки из людей, едущих домой, запах еды, которую тётя Люда готовила своему мужу Павлу Александровичу на ужин и как бы ещё сильнее добивающий моё моральное состояние. Свет в окне, напротив еле-еле виднеющийся через плотный туман. Интересно, там ведь тоже живут люди, как они проводят свой досуг, где работают, какое у них было детство, лучше ли чем у меня? И если лучше, то почему они тоже живут в этом городе. Из раздумий меня вырвала Аня, проснувшаяся от моего прихода.
-Артём, это ты?
-да, привет
-как прошёл день? Нашел работу?
Я не стал раньше времени обнадёживать Аню, мало ли что будет завтра.
-Нет, прости
Сказал я, будто бы нажав на курок во время игры в русскую рулетку, проигрыш в которой это подрыв наших с ней отношений
-Ничего, я уверенна, скоро ты найдёшь работу и все изменится.
Аня была оптимистисткой. То ли от того, что родилась летом. То ли от того, что после тринадцати лет в притоне любая жизнь с потолком, где нет дыр от шприцов, казалась ей бесконечным праздником. Её родители были наркоманами, это очень частая проблема в истории каждой семьи этого города. Аня в отличие от меня искренне верила, что скоро все изменится. И мы будем обычной семьёй. С 2 детьми. Трёхкомнатной квартирой в ипотеку и поездкой в Крым раз в год. Именно за это я её и любил. Утро следующего дня сильно отличались от всех остальных. К обычному ритуалу добавился поход в душ. Чистка одежды и обуви. И пару капель дешёвых духов из перехода , которые я подарил Ане на день рождения полгода назад. Пройдя пару сотен метров я дошёл до остановки и сел на троллейбус. Как оказалось, Заводская улица была гаражным кооперативом. Где через каждые 2 гаража была шиномантажка или СТО. Гараж под номером 31 особо ничем не отличался от остальных, ржавые ворота, украденная лампочка, которая должна была подсвечивать заезд для машины. Единственное что отличало его ото всех остальных это тепло и свет, просачивающийся из прогнивших щелей. Я постучал. Этот стук я не забуду никогда, звонкий звук от удара кулака об метал и лёгкое дрожание плохо закреплённой двери.
-Кто? Раздался весьма грубый прокуренный голос
-Я от Алексея.
- Проходи.
Внутри гараж выглядел намного лучше, чем снаружи, ковры на полу и стенах будто попытка показать богатство, небольшой обогреватель рядом с диванчиком, кофейный столик, заставленный всякими мясными и фруктовыми нарезками. В завершении всего этого апогея богатства непонятно как оказавшегося в среде нищеты стояли стеллажи с бытовой техникой. Микроволновки, телевизоры, стиральные машинки и подобная техника, о которой я мог только мечтать. На диване в центре в окружении девушек, которых в консервативном обществе принято называть "шлюхами" сидел мужчина лет 30 на вид. С уложенными каштановыми волосами, ухоженной, не сильно длинной бородой. Ну руке у него красовались часы. Я не разбираюсь в брендах, но выглядели они дорого. И в дополнение этого стереотипного образа главы мафии был весьма хороший костюм. Что-то тихо сказав своим куртизанкам он подозвал меня к себе.
-Присаживайся. Сказал он своим властным хриплым голосом
-Как я понимаю вы Алексей?
-думать ты умеешь, такие мне и нужны
-так что за работу вы мне предлагаете?
-давай перейдём на "ты" у нас не корпоративное общество, у нас все равны
-хорошо, что за работу ТЫ мне предлагаешь?
-ты же до этого подрабатывал грузчиком? Именно они мне и нужны.
Только в отличие от Василия работа постоянная, и плачу я в 7 раз больше.
Голоса в голове проснулись. Будто на дебатах начался спор разума и души.
Почему платят так много? Тебе ли не все равно? Ты буквально на дне. А вдруг это нелегально? Легально, нелегально, хуже быть не может.
-в чем подвох? Весьма чётко спросил я. Почему ты платишь так много?
-Понимаешь в нашем городе почти нет способов расслабиться. Я предоставлю такую возможность организовывая подпольные азартные игры. Но некоторые люди не знают меры и проигрывают слишком много, больше, чем они могут отдать. Я просто забираю у них своё и щедро делюсь с вами.
Я согласился почти не раздумывая. для меня игроманы, наркоманы, алкоголики - люди, которые наплевали на свою жизнь и портят её другим. А тут возможность выбиться в люди. Придя домой, я обрадовал Аню тем, что нашёл работу, но не стал говорить какой. Она слишком честная. Для неё лучше страдать самому чем заставлять страдать других. Алексей велел прибыть завтра в гараж к 12:00.
Впервые за 5 лет своей жизни я засыпал с каким-то спокойствием. Это было ощущение надежды, я понимал, что у меня появляется возможность забыть все это. Звук капель, капающих в тазик с потолка. Чувство голода по утрам. Страха каждый раз говорить Ане что я ничего не заработал сегодня.
Девушка проснулась от тихого, но настойчивого стука в дверь, а также голоса мамы, напоминающего, что пора вставать, а то неровен час опоздать в школу. Настя потянулась к смартфону и разблокировала экран. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы взгляд сфокусировался, а после поражённо распахнулся: «Всего пол седьмого! Куда в такую-то рань?!» Ноя и проклиная всё на чём стоит свет, она вылезла из тёплого плена одеяла и поплелась в ванную.
В душевой, через зеркало над раковиной, на неё смотрела сероглазая шатенка в пижаме и взъерошенными волосами. Чтобы прийти немного в себя, юная особа выкрутила холодный кран на максимум и несколько раз ополоснула лицо, сразу после принимаясь за зубы.
Закончив с необходимыми банными процедурами, Настя вновь оказалась в комнате и недовольно посмотрела в сторону шкафа, на ручке которого висело заранее приготовленное чёрное платье с белоснежным фартуком:
— Ну и зачем эта школьная линейка?! Торчать целый час под палящим солнцем первого сентября! – возмущалась она, волей-неволей надевая форму, – Чтоб вам всем икалось!
Последнее было сказано уже в коридоре, пока недовольная девушка спускалась вниз по лестнице. На кухне уже вовсю хлопотала мама, готовя полезные оладьи, а также переливая из турки первую порцию кофе:
— Доброе утро, – сказала школьница, поцеловав женщину в щёку, – Может я всё же не пойду?
— И тебе утречка, Настёна, – с усмешкой ответила она, подавая стакан в руки дочери, – Уже десятый год подряд ты задаёшь мне один и тот же вопрос. Не надоело? Да и сегодня у вас кроме линейки ещё и классный час, на котором выдадут планшетки с учебниками. Это уж точно пропускать нельзя!
Аромат горького напитка приподнял настроение девушке. Она уже с большим покорством вздохнула и пошла к столу, садясь на своё место, напротив окна:
— Почему десять? Я ведь уже в одиннадцатом! – уточнила ученица, а после, невзначай, добавила, – Да и эту рухлядь могут и потом передать.
— Потому что в первом классе ты была рада туда пойти! – рассмеялась женщина, ставя на стол ещё две кружки, а после присаживаясь и сама.
Когда с завтраком было покончено, настроение девушки окончательно пришло в норму: «Ну и вправду, чего это я разнылась? Да, придётся постоять на солнышке, зато потом можно будет пойти гулять с подругами! Я целое лето их не видела! Уйма разговоров! Наверняка и парней себе понаходили!» Когда она уже собиралась встать из-за стола, мама оказалась у неё за спиной с расчёской в руках, принимаясь за волосы:
— Ай! Может я уже пойду? – чувствуя, что только что лишилась клока волос, простонала Настя.
— А может лучше поедет? – смеясь спросил отец, спускаясь вниз. Сегодня он был одет куда более парадно, а значит намечалась встреча с представителями других бизнесов или возможными акционерами.
— Я не против! – тут же ответила: «Кто? Правильно. Я!» Школьница захихикала над шуткой в голове, наконец вырываясь из рук матери, – Я пойду запущу машину!
Ученица тут же скрылась за дверью, отправляясь к гаражу.
— Название должно быть… типа… абстрактное, — Сова выдохнул клубы дыма от «Примы», зажатой в уголке губ. Тусклая лампочка, болтавшаяся на потолке, как повешенный на нитке, резала ему глаза. Он щурился, пытаясь разглядеть реакцию в полумраке. — Как «Кино» или «Аквариум». Слово, блин, или словосочетание, чтоб цепляло. Чтоб смысл был, но не прямой. Как… ну… намек, а не лозунг.
иллюстрация сгенерирована нейросетью
В 1992-м подвал гудел. Не просто гудел – он фонил, как старый магнитофон «Электроника», который сейчас надрывался в углу. Из его трещащих динамиков рвался дуэт: голос Егора Летова, сплетенный с пронзительным вокалом Янки Дягилевой. Слова били по ушам, отскакивая от влажных бетонных стен:
Деклассированных элементов первый ряд Им по первому по классу надо выдать всё Первым классом школы жизни будет им тюрьма А к восьмому их посмертно примут в комсомол
Четверо пацанов – Маха, Сова, Фазер и Савва – развалились на драной софе цвета то ли грязи, то ли запекшейся крови, вытащенной с помойки и поставленной у края мусорной ямы. Оттуда несло плесенью и чем-то ржавым, будто дом истекал железом. Жук, Фунтик и Мопс балансировали на шатких стульях, тоже явно отправившихся на тот свет раньше срока. Глобус и Фикус устроились на ящиках – один пластиковый из-под стеклотары, второй деревянный, без всякой маркировки, но крепкий, превратив их в троны. Напротив, как скелет доисторического зверя, торчала регулировочная арматура отопления, покрытая рыжей коррозией. Провод от «Электроники» тянулся к лампочке под потолком, как пуповина. На стене – граффити: кривое «Гр.Об.» рядом с кровожадным «Slayer» и обрывок «Комсомолки», прилепленный к стене.
Глобус, теребя пустую пачку «Селигера», хмыкнул, кивнув в сторону магнитофона: — Комсомол. Коротко, жёстко. Как в песне. Точняк.
Савва, с «Примой» в руке, тянулся к Махе. Губы его кривились в карикатурном кавказском акценте, пародируя Абдуллу из «Белого солнца пустыни»: — Махмуд, поджигай! – выкрикнул он, явно довольный собой.
Маха, патлы которого падали на глаза, нехотя копнулся в кармане, достал свой верный Zippo, которому (вместе с товарищем Суховым), он был обязан своим прозвищем. Чиркнул. Пламя выхватило из темноты его лицо – сонное, но с искоркой азарта. Все заржали. Пустые бутылки звякнули в такт смеху. Маха поднес огонь к сигарете Саввы. Тот затянулся, лицо его светилось от предвкушения новой байки, которая вот-вот сорвется с языка. Запах дешевого табака и теплого пива смешивался с сыростью подвала. Под ногами хрустел липкий пол, усеянный окурками и осколками стекла.
— Ага, Комсомол, – Маха с сарказмом плюнул на пол, будто выплевывая само слово. – Деклассированные элементы, блин. Без цитат из песен, Глобус. Мы ж не Летов, стиль можем сменить, а все потом будут ржать над нами. «Великие октябри» на детском утреннике, б*ь.
Жук, сидевший на шатком стуле, вдарил по струнам своей расстроенной гитары. Звук был похож на кошку, попавшую под колесо. Он перебил всех: — Коммунизм! Коротко, дерзко. Как лозунг! Ба-бах!
Сова фыркнул, дым вылетел у него из ноздрей, как из паровоза: — Есть уже, дебил. Та же сибирская тусовка Летова. Забей. Ищет пацан велосипед квадратный.
Савва, держа бутылку «Жигулевского», захохотал так, что пиво расплескалось ему на колени. — Перестройка давай! – выкрикнул он, отряхиваясь. – Прямо в духе времени, пацаны! Как Горбач с телевизора! Гласность, ускорение, пьянство!
Фазер, копошившийся у магнитофона в проводах, будто хирург у открытого сердца, бормотал, не отрываясь от своего дела: — Перестройка – лажа полная. Как лозунг с митинга. К тому же прошло уже все это. Горбач щас где? И какая на хер перестройка сейчас? Название должно быть в фазе, пацаны, в фазе! – Он ткнул пальцем в воздух, как капитан Кирк, указывающий курс «Энтерпрайзу». – Синхронно, четко!
Смех снова грянул, гулкий, подвальный. Стены, казалось, содрогнулись от их голосов. Маха замахал руками, пытаясь утихомирить этот разноголосый оркестр: — Пацаны! Пацаны! Тише! Давайте… Но его никто не слушал. Запах плесени и сигаретного дыма сгущался, превращаясь в видимую пелену. Холодный ветерок из широкой щели пробирал до костей, напоминая, что за стенами этого хаоса – февраль, и мир там большой, холодный и совсем не абстрактный.
Магнитофон щелкнул. На смену «Великим октябрям» пришла знакомая какофония «Гражданской Обороны». Голос Летова теперь звучал как прокурор, обвиняющий их лично:
И день и ночь по улицам шатаются толпы - поганая молодёжь Они блюют портвейном на почтенных граждан - поганая молодёжь Они ломают окна и втыкают члены - поганая молодёжь Они орут истошно — кушать невозможно - поганая молодёжь.
Слова били в такт спору. На ящике из-под стеклотары валялась смятая пачка «Примы», рядом – обрывок газеты с карикатурой на Горбачёва. Фунтик, сидя на своем шатком троне-стуле, чиркнул спичкой о коробок. Огонек дрогнул, осветив его сосредоточенное лицо. Он закурил новую сигарету, выдохнув струю дыра в потолок, где копоть смешивалась с тенями.
— Гласность, пацаны, – произнес Фунтик с неожиданной серьезностью, будто защищал диссертацию. – А что? Перестройка закончилась, а гласность - осталась. Все могут говорить, что хотят. И петь тоже. В тему. Политически. Прям в тему эпохи. – Он сделал паузу, впитывая одобрительный кивок Глобуса. – Коротко, понятно, всем ясно, кто мы есть.
Мопс, отгрызая огромный кусок от черствого батона (крошки, как конфетти, посыпались на липкий пол), фыркнул так, что чуть не подавился: — Гласность? Серьёзно, Фунт? – Он ткнул батоном в сторону воображаемого телевизора. – Из каждого утюга эта хрень по телику сколько я себя помню с первого класса! «Гласность дала», «Гласность показала»… Надоел уже, этот собачий пердеж в лифте! Мы ж группа, а не съезд народных депутатов!
Маха, развалившись на софе, как римский патриций на пиру, стукнул кулаком по продавленному подлокотнику: — Во-во! Эта «гласность» меня по телевизору уже за***ла! – заорал он поверх Летова. – Съезды КПСС, перестройка, гласность – достали! Как заезженная кассета! Нам нужно что-то… не от мира сего! Как… как инопланетяне прилетели и назвали группу!
Сова, прищурившись потягивал пиво из бутылки: — Вот в том и суть, Махмуд, – процедил он сквозь дым. – Название должно бесить. Раздражать всех. Как песок в трусах. Как вот Летов сейчас. Чтоб услышали – и вздрогнули. «Гласность»… – Он поморщился. – Слишком уж… легально. Как разрешение. От детской комнаты милиции.
Мопс, все еще давясь смехом и крошками, подхватил, махая батоном, как дирижерской палочкой: — Двадцать восьмой съезд КПСС! Вот это да! – выкрикнул он. – Круто звучит, пацаны! Точняк! «Группа „28-й съезд КПСС“»! Это ж символ! Конец эпохи! Как… как надгробная плита на могиле совка! – Он гордо выпрямился, ожидая оваций.
Все замолчали на секунду, переваривая. Даже Летов в магнитофоне как будто притих. Фикус, не обращая внимания на хаос, скрипел карандашом по страницам своей потрепанной тетради. Он методично записывал ВСЕ предложенные названия. Услышав «28-й съезд…», он хмыкнул, не отрываясь от строк: — Съезд? – пробормотал он. – Это ж символ, пацаны. КПСС сдохла, а вы – её могильщики. Типа… археологи от панка. Раскапываете труп и тырите кости на сувениры. – Он поставил галочку напротив варианта Мопса.
Глобус, ставя пустую бутылку «Жигулевского» на пол с таким видом, будто устанавливал памятник, кивнул: — Двадцать восьмой съезд – норм. Конец коммунизма. Символично. Звучит… весомо. Как кувалдой. По этой... Как ее.. Стене. Как у Пинк Флойд. Только ваша стена – в головах.
Какое-то время подвал гудел, как растревоженный улей. Спор разгорелся с новой силой. Сторонники «Гласности» (Фунтик, Глобус) яростно спорили с адептами «28-го съезда КПСС» (Мопс, частично Сова). Жук бессмысленно бренчал на гитаре, пытаясь сыграть что-то эпическое, но получались лишь обрывки «Всё идет по плану». Фазер запутался в проводах магнитофона так, что казалось, вот-вот родит электросхему.
Маха морщился, как от зубной боли, нервно теребя свой Zippo. Щелк-чик, щелк-чик. Пламя вспыхивало и гасло, ритмично освещая его лицо. — Достали! – рявкнул он, перекрывая гул. – Достали эти лозунги бессмысленные! Это ж не митинг на площади 50-летия Октября, а группа! Нам имя надо, а не политическую программу! Чтоб звучало! Чтоб запоминалось! Чтоб… чтоб как понос – неожиданно и мощно!
Фазер, наконец вынырнув из клубка проводов с торжествующим видом первооткрывателя, предложил: — А может, не спорить? – Он воздел руки, как мессия. – Гласность двадцать восьмого съезда! Компромисс, пацаны! Два в одном! И политика, и… и съезд! Полный фарш! Типа… Синтез!
Савва, только что отхлебнувший из бутылки, фыркнул пивом прямо на свои колени. Он вскочил, отряхиваясь, и тут же впал в образ, пародируя горбачевскую манеру, растягивая слова: — Това-а-арищи! – закатил глаза, изображая вдохновение. – Гла-а-асность два-а-адцать восьмо-о-ого съе-е-езда, блин! Утвержда-а-аем! Единым поры-ы-вом! – Он помахал рукой, как будто приветствуя восторженные овации несуществующего Пленума.
Смех взорвал подвал. Жук дернулся и выронил свою гитару. Она грохнулась на бетон с душераздирающим дребезгом. Бутылка из рук Саввы полетела вниз, ударилась о пол и разбилась, пиво бурой лужей растекалось по бетону, смешиваясь с крошками и окурками. Запах сырости, табака и теперь еще пива стал густым, почти осязаемым. Холодный воздух из щели колол щеки, но жара спора и смеха была сильнее. Жук, поднимая гитару, ударил по струнам, выдавая кривой, режущий слух аккорд, и заорал сквозь смех: — Компромисс? Это ж плакат на заборе, Фазер! «Сдаём макулатуру – получаем гласность съезда»! Ты охренел совсем! Группа «Бюрократический Коллапс»!
Фикус, сидевший на ящике, оторвался от тетради и посмотрел на них с выражением человека, наблюдающего за взрывом сумасшедшего дома. Он морщился, листая страницы с бешено растущим списком безумных названий. — Вы охренели? – спросил он с ледяной вежливостью . – «Гласность двадцать восьмого съезда»? Это как записывать-то? Три этажа названия! В афише не влезет! В газету объявлений – только заголовком! Это ж не имя группы, а диагноз!
Лампочка под потолком, и без того полумертвая, вдруг затрепетала. Тени заплясали на стенах, покрытых граффити «Гр.Об.» и «Slayer», будто сами буквы ожили в эпилептическом припадке. Маха, словно пробудившись от транса, вскочил с софы. Патлы липли ко лбу. Он чиркнул Zippo. Пламя выхватило его лицо из полумрака – скулы напряжены, глаза горят лихорадочным блеском подозрения, что в этом безумии есть смысл.
— Гласность двадцать восьмого съезда… – он произнес медленно, ухмыляясь, как будто разгадывал шифр. – …в до-миноре. – Он сделал паузу для драматизма, глядя на их растерянные лица. – Мы ж про музыку тут собрались, а не про политику! А на улице, блин, п****ц. Мажором не пахнет. Минор – наше всё. Как жизнь.
Жук, все это время бездумно бренчавший, резко провел по струнам, фыркнув: — Угу. До-минор. Класс. Давай ещё нотный стан прикрепим к названию. Си-диез, б***ь! Чтобы вообще полный пакет! – Он дернул гитару, издав скрежещущий звук.
Сова, докурив «Приму» до того момента, как уголек стал обжигать губы, швырнул окурок на пол и наступил на него каблуком с презрением: — У «си» нет диеза, идиот, – процедил он сквозь зубы, будто объяснял очевидное младенцу. – Такого звука не существует в природе. Это как… как квадратная сфера. Физически невозможно. Написать можно - услышать нельзя. Там вместо диеза нота «до» следующей октавы.
Маха замер. Пламя Zippo дрогнуло в его руке. Глаза расширились. Он хлопнул себя по лбу ладонью так, что звук щелчка эхом отдался в подвале. — Жук! – заорал он, и в его голосе была чистая, неразбавленная эйфория. – Ты… ты гений! Полнейший, безбашенный гений! Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе! То, чего не существует! Пойди туда, не знаю куда! Найди то, не знаю что! – Он задрал голову, будто обращаясь к потолку подвала, как к небесам, и процитировал Филатова голосом, полным пафоса, который тут же съехал в истерический хохот:
Исхитрись-ка мне добыть То-Чаво-Не-Может-Быть! Запиши себе названье, Чтобы в спешке не забыть!
Хохот подхватили все. Не просто смех – это был рев освобождения, катарсис после тупика спора. Савва, подпрыгнув, размахивал пустой бутылкой, как знаменем: — Это оно, пацаны! Точно! Как взрыв! То, чего нет! Абсолютно точно!
Фикус, сидя на ящике, морщился, листая свою тетрадь. Его лицо выражало чистейший ужас. — Вы окончательно охренели? – спросил он ледяным тоном. – «Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе»? Это как записывать-то? Три этажа названия плюс нотная грамота! В афише места не хватит! В памяти – тем более! Это же не имя, это – приговор стенографисту!
Сова отмахнулся, как от назойливой мухи: — А мы сократим. До сути. До ядра. Фикус поднял брови: — Как? Глобус, молчавший последние минуты, вдруг встал. Лицо его было сосредоточенным, как у сапера, разминирующего бомбу. Он подошел к относительно чистой части стены, где плесень еще не съела штукатурку, и поднял с пола здоровенный обломок белого силикатного кирпича. Начал рисовать: — Гла.С. – вывел он угловатые буквы. – Как «Гражданка» – «Гр.Об.». А у вас – «Гла.С». Гласность… Съезда. – Он показал на «С».
Маха, словно его ударило током, подскочил к стене. Вырвал обломок кирпича у Глобуса. — Точняк! – закричал он. – А по-английски можно как… писаться! Типа «Стекло»! Как KISS! Гласность, Съезд. Си! – Он с азартом дописал «SS» рядом с «Гла». Потом добавил «Gla» в английском написании. Потом зачеркнул, оставив только «ГлаSS».
Фунтик, скептически наблюдавший за художествами, покачал головой: — Съезд по-английски convention или congress, гений, а не «Си». И «Си» – это «Би».
Жук, не вставая со стула, прокричал сквозь гул: — Да по хер! Звучит-то как? «Гласс»? «Гласс Би»? Прикольно! А можно вообще, чтоб не звучало! Чтоб загадка! Как шифр у шпионов! Г28С! – Он ткнул пальцем в воздух. – И попробуй догадайся, что это! Точняк!
Мопс, до этого жующий батон, вдруг оживился. Он подскочил к стене, выхватил кирпич у Махи. — Жук, гений! – завопил он. – Г28С-Си-диез! Кстати, звучит офигенно! Г28С-Си-диез! – Он начал выводить на стене рядом с «ГлаSS»: Г28С-Си-диез
Савва, не отставая, втиснулся между ними, вырвав кирпич у Мопса. — Можно еще и с диезом! – заорал он. – Там решеточка такая, диез обозначает! – Он с азартом зачеркнул надпись «диез» и дорисовал рядом с «Си» значок #. Получилось: Г28С-Си#
Жук, не выдержав, вскочил и подбежал к стене. Он схватил кирпич у Саввы. — Си? Как там по-аглицки? – пробурчал он. –"Си" – это «Би». Которая как наша В? – Он зачеркнул "-Си" жирной линией и вывел рядом: B. Получилось: Г28СB#
Он отступил на шаг. Обломок кирпича с глухим стуком упал на пол. Все замерли, уставившись на стену. На влажной, покрытой плесенью и старыми граффити поверхности, белели угловатые, небрежные, но четкие буквы и знак, нарисованные обломком кирпича:
