Серия «Воспоминания в моей голове. Новое время»

Мой верный конь

Пока я грыз гранит науки в аспирантуре, в моей жизни появилось одно настоящее сокровище — горный велосипед. Не просто железный друг, а серьезная машина с лёгкой алюминиевой рамой, амортизационной вилкой и надёжными дисковыми тормозами. Этот велик был невероятно классным. Он стойко выдерживал и прыжки с поребриков, и лихие спуски по лестницам, и гонки по лесу, и те немногие трюки, на которые я решался. Велосипеды у меня были всегда, но этот занял особое место в сердце. Он становился моим главным транспортным средством с ранней весны, едва сходил снег, и до поздней осени, пока затяжные дожди не превращали дороги в непроходимое месиво. Я легко мог махнуть на нём в сад и обратно. Километры пролетали легко и незаметно, под равномерный шелест покрышек. Велосипед стал моим верным конём, дарящим чувство абсолютной свободы и независимости. Даже на факультете мне разрешили заносить его в гардероб и ставить у батареи. Была, правда, одна заминка. Мама долго не могла смириться с тем, что я храню своего «коня» в комнате, за дверью, где он вечно упирался грязным колесом в светлые обои. Но деваться было некуда — тащить его каждый раз на балкон, путь на который, к тому же, проходил прямиком над её кроватью, было нереально. В итоге она смирилась, махнув рукой на вечное пятно на стене. И знаете, этот велосипед доставлял мне гораздо больше чистого удовольствия, чем автомобиль, который у меня к тому времени появился. За рулём ты всегда в коконе, отделён от мира стеклом и металлом. А на велосипеде ты — часть этого мира. Ты чувствуешь его ветер, его запахи, его дождь и солнце. Это справедливо и для дней сегодняшних. Машина — это необходимость, а велосипед — это всегда личная, маленькая победа и радость.

Банкет

На банкете по поводу защиты собрались самые близкие. Мой научный руководитель, оба оппонента — и пожилой металлург, и душевный физик из Ижевска — и вся наша кафедра, наша большая и немного безумная семья. Была, конечно, и мама. Мы тесно и по-домашнему расположились в уютной кафешке рядом с факультетом. Говорили громкие, искренние тосты. О том, как здорово, что ряды кандидатов наук пополнились. О том, что кандидаты наук — товар штучный и ценный. Много теплых слов и добрых шуток звучало в адрес моего руководителя — это была и его победа тоже. А потом настал момент подарков. Шеф вручил нам с напарником по аспирантскому цеху по книге. На форзаце каждой были написаны теплые слова. Каждому свои. Мне досталась книга раннего шефа Ивлева — ещё смешного, без своей знаменитой бороды, с юношеским огнём в глазах на обложке. А мы ему в ответ подарили электронную книгу. Это был очень знаковый, символичный жест. Как мост между поколениями, как связь прочной, фундаментальной науки прошлого с её цифровым, технологичным будущим. Он оценил этот жест. В глазах заблестели скупые слезы. После банкета мама, как настоящий герой дня, отвезла моего ижевского оппонента с женой на вокзал. Услышав, что её водительский стаж составляет всего две недели, он пришёл в изумление и всю дорогу просил свою супругу сидеть тихо и ни в коем случае не отвлекать маму от управления автомобилем. Потом мама вернулась за мной, и мы поехали домой. Уже совсем стемнело, за окном мелькали огни города. Я смотрел на них и понимал, что засну сегодня совершенно другим человеком. Совсем не тем, кто с утра заходил в закрытую часть Физтеха с колотящимся сердцем. Путь был пройден. Испытание выдержано. Я стал кандидатом наук. Дед мог бы мной гордится.

Новое время

Звание кандидата наук было присвоено, но оставался последний рубеж — дождаться приказа ВАКа об утверждении. Ждать пришлось долго, он вышел только в июне. Зато сам диплом кандидата физико-математических наук пришел в УрФУ удивительно быстро, через три дня. Маленькая бумажка розового цвета, за подписью замминистра. Красивым, солидным шрифтом были выведены фамилия, имя, отчество и ученая степень. А ещё — номер совета и дата, которая теперь стала одной из главных в жизни. Корочку к диплому, пришлось покупать тут же, за свои деньги. УрФУ оставался верен себе: всё за деньги. Но теперь я смотрел на это уже иначе. Старая, студенческая ненависть ушла, растворилась. Правда, и особой любви не появилось. Моим настоящим местом силы, альма-матер, так и остался родной факультет, наша кафедра. Последний камень в мост между прошлым и будущим был уложен. Настало новое время. Совсем не такое, каким мы раньше его себе представляли в самых смелых мечтах или опасениях. Вообще, даже фантасты в своих произведениях не смогли угадать, как всё будет на самом деле. Что уж говорить о простых людях. Времена изменились кардинально. А вот люди остались, в сущности, прежними. Они так же радовались и огорчались, так же любили, спорили и мечтали, как и раньше. Глубоко ошибались те, кто думал, что с изменением технологий и уклада жизни до неузнаваемости изменятся и сами люди. А вот что изменилось по-настоящему — так это ценности. И как же сложилась судьба свежеиспечённого кандидата наук? На кафедре, увы, для меня не нашлось часов. Места под солнцем были разобраны. Не смотря на мою преданность, я остался один на один со своим дипломом, красивым, символизирующим пройденный путь. Хорошо, что к тому времени я уже твёрдо стоял на ногах в другом месте. То самое место преподавателя информационных технологий и защиты информации, найденное по счастливой случайности, стало не просто работой, а моим новым домом. Оно давало не только стабильность, но и уверенность в завтрашнем дне. И теперь, с дипломом в руках, я мог идти вперёд уже не просто как специалист, а как состоявшийся учёный. Один путь завершился, чтобы дать начало другому — возможно, ещё более интересному. И жизнь, как мудрая река, потекла дальше — не туда, куда я предполагал, но именно туда, где мне было суждено найти своё новое призвание. Диплом лежал в шкафу, но его сила оставалась со мной — не как пропуск в прошлое, а как компас для будущего.

Эпилог

Прошло 10 лет с окончания университета...

...И вот я стою на кухне в три часа ночи. В одной руке — бутылочка со смесью, в другой — грелка. Глаза не открываются, а на душе — странное, непривычное радостное беспокойство. Он спит. Дышит ровно. Его мир сейчас — это тёплое одеяло, сонные объятия и чувство полной безопасности. Но сон его так хрупок. И он совсем не знает, что такое дефицит, очередь за макаронами или радио в кожаном чехле с тревожными новостями. Его эпоха — это другие звуки, другие страхи и другие надежды. Я смотрю на него и думаю: дед был прав. Всё получилось. Но получилось не так, как мы могли представлять тогда, в саду, закапывая мяч или чиня велосипед. Но именно так, как было должно. Я написал эти строки, чтобы поймать уходящее время. Чтобы сохранить мир, который канул в Лету, и людей, которых больше нет. Чтобы понять, из чего я сделан. Теперь я знаю. Я сделан из любви и стойкости моей матери. Из мудрости и спокойствия моего деда. Из запаха берёзовых веников, вкуса садовых ягод и стука колёс по рельсам. Время идет, теперь моя задача — стать для этого маленького человека таким же крепким, надёжным и любящим мостом в будущее, каким для меня был мой дед. Прошлое — в памяти. Настоящее — вокруг нас. А будущее... будущее дышит ровно и спит в своей кроватке. И это — самое большое чудо из всех, что со мной случились.

Свои на весенней воде

Весенний сплав — это отдельная вселенная. Как говорят бывалые, «это другое». Река только-только вскрылась ото льда, вода высокая, студёная, течение — сильное и непредсказуемое. Но мы собрались и пошли. В первый день прошли километров пятнадцать. Начинало смеркаться, пора было вставать на стоянку. И в этот момент — бах! — Илюха срывается с катамарана прямо в ледяную воду. В воздухе кружат редкие снежинки, все в куртках и шапках, а ему вздумалось искупаться. К счастью, были у самого берега. Выбрался быстро, синий, руки дрожат. У костра всё развесили, высушили. На весенний сплав мы, по совету бывалых, взяли не палатку, а большой зимний шатёр — тёплый, надёжный. Вечером пошёл дождь, намочил тент, а ночью ударил легкий морозец — и всё это великолепие сковало ледяной коркой. Проснулись среди ночи от странной духоты и тихого шороха льда над головой. Воздуха стало катастрофически мало. Пришлось вскрывать «лаз», чтобы проветрить наше ледяное убежище. После этого до утра спали спокойно. Только отплыли утром, оглядываем берега — и видим: на высокой стороне кто-то отчаянно машет руками и кричит. Присмотрелись — да это же наши! Сам декан и вся команда наших преподов. Кричат, смеются, зовут. Мы дружно налегли на вёсла, борясь с сильным течением, чтобы причалить к ним. Ох, как же все обрадовались этой случайной встрече! Попили вместе горячего чаю из дымящегося котелка, посидели с ними немножко, пообщались. Потом мы отчалили, а они остались на берегу собираться. Как же здорово встретить своих там, где их совсем не ждёшь. Особенно на весенней реке, особенно после ледяной ночи. Это чувство — оно самое ценное, ради чего и стоит идти на такие сплавы.

Сентябрьский Таганай

Был сентябрь. До защиты моей диссертации оставалось всего полгода, голова была забита формулами и графиками. И вот в нашу лабораторию зашёл декан — наш вездеходный, неутомимый декан — и сходу предложил: «А поехали на Таганай?» А почему бы и нет? У нас, двоих аспирантов, всё было в наличии: выстраданные в сплавах рюкзаки, спальники и палатка. Планировали выехать на завтра втроём, но с нами решили ехать ещё двое — две наши недавние аспирантки, только что защитившиеся. Сутки на сборы — и в путь. Выехали на старенькой, но верной «ШевиНиве» декана поздно, а на место прибыли, когда уже начало смеркаться, накрывая горы сизым свинцом. Сняли у входа в парк простой домик и сразу завалились спать, чтобы набраться сил перед выходом. А утром — в гору. Весь день ходили по-осеннему, уже прохладному лесу. Дошагали до Откликного гребня, где крик возвращается эхом. Прошли по дну высохшей горной реки, оставили там пирамидку из камней и повязали ленточки на сухом, причудливо изогнутом дереве — как это положено делать в таких местах. Потом варили на горелке гречку с тушёнкой в котелке. Ели её прямо на камнях, запивая горячим чаем. Это был лучший обед на свете. Вернулись на базу уже затемно, едва волоча ноги. Снова заночевали в том же домике, даже палатку ставить не стали. Такие походы обладают удивительным свойством — они стирают все формальности и сближают людей. Если были какие-то трения — они уходят по горным тропам. Если были недопонимания — всегда находится время и возможность спокойно поговорить. Вот и наши девушки, которые до этого немного «искрили» друг на друга, перестали. Не стали закадычными подругами, но лёд растаял, обстановка разрядилась, сменившись на уважение и понимание. Хорошо сходили. Очень душевно. Спасибо декану, что вытащил нас из лабораторных стен в этот настоящий, живой мир. Это был именно та перезарядка, которая была нужна перед последним рывком к защите.

Шестнадцатое марта

И вот настал тот самый день... Шестнадцатое марта. Защита проходила в стенах Физтеха УрФУ, в его закрытой, «режимной» части, куда просто так и не попадёшь. Этот институт в моей памяти всё ещё звался УПИ — и был связан с не самыми простыми воспоминаниями. Диссертационный совет состоял из двадцати профессоров, но в зале сидело только шестнадцать. Однако кворум был, все формальности соблюдены. Защита началась. Я рассказал свой выверенный доклад, ответил на каверзные вопросы, которые пришли в отзывах. И тут началась самая настоящая битва. Вопросы от членов совета. Их было много, они сыпались со всех сторон. Кто-то сомневался в методике, кто-то придирался к возможному наличию кислорода, кто-то язвил по поводу чистоты исходных металлов. На некоторые вопросы я знал ответы блестяще, при ответе на другие — приходилось импровизировать, собирая мысли в кучу на лету. Это длилось вечность. А на самом деле — минут двадцать-тридцать... И вот председатель, наконец, смилостивился: «Ну что, достаточно?» И на первый план вышли оппоненты. Первым был завлаб из Института металлургии. Его отзыв был сух и лаконичен. Он быстро перечислил достоинства работы и заключил, что диссертант достоин степени. Вторым — руководитель исследовательского института из Ижевска. Его выступление было живым и горячим. Он говорил долго и в итоге признался, что не сомневается в результатах, потому что несколько наших кривых идеально совпали с данными из его собственной, давней кандидатской. Это было высшее признание. (Кстати, он приехал с женой, и моей маме, всего пару недель как получившей права, пришлось рискнуть и везти её на Ганину Яму — вот это была настоящая проверка на прочность!). После оппонентов слово дали членам совета. Первым поднялся секретарь диссертационного совета — человек, который когда-то, ещё в мои школьные годы, был моим репетитором. Он начал так: «Я знаю этого человека со школы…» — и сказал тёплые слова поддержки. В тот момент я понял: всё уже свершилось. Это было невероятно приятно. Затем неожиданно поднялся давний, принципиальный оппонент моего научного руководителя. Когда он встал, даже у самого Шефа округлились глаза. И этот «старый волк» тоже поддержал меня, с уважением кивнул в сторону моего учителя и сел со своей хитрой улыбкой. Дальше — тайное голосование. Все опускали в урну бюллетени. Результат: пятнадцать «за» и один… испорченный. Ручка была слишком бледной, и галочку было едва видно. Счётная комиссия ехидно прокомментировала: «Среди нас должен быть хоть один маразматик». Председатель объявил решение и поздравил меня, сжимая мою руку в стальных тисках и тряся её так, будто хотел выжать остатки адреналина. Всё. Самое страшное позади. Оставалось лишь оформить документы для ВАКа. После моей защиты начиналась ещё одна, а мне нужно было ехать — я отправился в кафе, чтобы проконтролировать подготовку к банкету. Я вышел из закрытой части Физтеха на свободу. Стоял на трамвайной остановке на проспекте Ленина. Светило уже вечернее, но по-весеннему тёплое солнце. Я снял шапку и зажмурился, подставив лицо его лучам. В город окончательно пришла весна. На душе было непривычно тихо и спокойно. Я понимал, что самый сложный экзамен в моей жизни сдан. Сложнее уже не будет. Все тревоги остались позади. Впереди начиналась новая жизнь...

Хлеб аспиранта: поиски и находки

Аспиранты — народ, как известно, бедный. А где было заработать? Ведение занятий у студентов — лекции и семинары — нам, аспирантам, особо и не доверяли. Кроме моей аспирантской практики, которая занимала 30 часов с выездами в Нижний Тагил и Карпинск, другой нагрузки на кафедре у меня не было. Просто часов по физике вообще было мало, их едва хватало штатным профессорам и доцентам, так что нам, молодым, оставались крохи. Деньги в научном гранте, который вёл наш руководитель, были чётко нормированы: вот это — строго на материалы и оборудование, а вот это — на зарплату исполнителям. Да и с этого фонда зарплаты платили многим: и лаборантам, и другим аспирантам. Так что деньги, конечно, иногда перепадали, но не много и не часто. Моей главной финансовой опорой была другая должность на кафедре — инженера-программиста. Зарплата там была маленькая, но если сложить её со стипендией аспиранта, получалась не совсем уж смешная сумма. Сама же идея назвать должность главного компьютерщика кафедры, коим я и был, «инженером-программистом» оказалась невероятно дальновидной. Трудно было тогда переоценить, что в итоге дала эта запись в трудовой книжке с такой должностью и стажем больше трёх лет. Гораздо позже это позволило аккредитовать новую специальность, связанную с программированием, но это случится уже потом... А пока... пока денег категорически не хватало. Мама, конечно, помогала, чем могла. Но всё равно чувствовалась постоянная нехватка. И вот появилась спасительная возможность устроиться в школу. Что и было немедленно реализовано. Целый год я проработал учителем информатики. По средам и субботам я вёл уроки у классов с шестого по одиннадцатый. Школа попалась хорошая, и отношение у детей было прекрасным, что очень облегчало жизнь. Нас, совместителей, почти не дергали на разные педсоветы и собрания — провёл свои уроки и свободен, можешь ехать на кафедру. Одно было плохо — ездить было очень далеко. И к началу нового учебного года в школу нашли штатного, постоянного учителя информатики. Моя работа там благополучно закончилась. Пришлось срочно искать новое место. Так я на целый год застрял в роли преподавателя математики в колледже, где к тому времени учился Димон. Но математика, как предмет, оказалась слишком сухой и абстрактной, скучной для живого ума физика, привыкшего к практическим применениям. И тогда, по счастливой случайности, я нашёл вакансию преподавателя информационных технологий в другом учебном заведении. Это была уже не оторванная от жизни математика, а живая, современная и практичная область. Эта-то случайность и определила мою дальнейшую судьбу, став не просто работой, а началом нового пути.

Обряд посвящения

Хорошо, когда все знают тебя, а ты знаешь всех. Аспирантура — это пограничное состояние: ты уже не студент, но ещё не преподаватель. Свой среди всех. Со студентами можно запросто «тусить», а профессора воспринимаются уже не как недосягаемые божества с Олимпа, а скорее как старшие товарищи. Особенно запомнился один случай. Как-то раз мне потребовалось подписать у декана разрешение на публикацию статьи. Захожу в кабинет, протягиваю бумагу. Декан наш — калач тертый, бывший подводник, закалённый в походах турист. Невысокого роста, но крепкий, с таким рукопожатием, что кости хрустят. И при этом — свой для своих, простой и без закидонов. Он пробежался глазами по документу, достал ручку и вдруг, отложив её в сторону, спросил: — Ну что, может выпьем? Декан предлагает — отказаться грех. Это не приказ, это предложение. Проверка на прочность. Он достал из нижнего ящика стола бутылку без этикетки, налил в две рюмки мутноватую жидкость. Выпили. Что-то крепкое, обжигающее, с необычным, травянисто-терпким вкусом. — Что это? — поинтересовался я, чувствуя приятное тепло. Декан усмехнулся и достал ту самую бутылку, поставив её на стол. И тут я увидел. В бутылке, лежали две змеи, сплетённые в жутковатую спираль. Внутри всё сжалось от лёгкой, первобытной мерзости. Но внешне я даже бровью не повёл. Во-первых, он же и сам это пил. А во-вторых, в бутылке оставалась только половина — значит, шансы выжить высоки. Я лишь кивнул, как будто змеи в бутылке — это самая обыденная вещь на свете. Декан снова усмехнулся, уже одобрительно, и подписал мою бумагу. В тот момент я понял: тест пройден. Теперь я окончательно свой.

Предел прочности

В тот день раздался звонок от Шефа. «Поднимись ко мне», — коротко бросил он в трубку. Когда я вошел, он, не отрываясь от монитора, сказал: «Наши друзья из Института металлургии просят помочь. Нужно измерить вязкость расплавов. При высоких температурах». Он наконец посмотрел на меня. «Не просто высоких. Очень высоких». Задача была нетривиальной. В составе сплава был один особенно тугоплавкий металл. Сначала его нужно было расплавить, и только потом можно было что-то измерять. Наша установка на такие температуры в теории не замахивалась. «Высоковато, — констатировал я. — Но попробовать стоит», — ответил Шеф. На том и порешили. Я тщательно подготовил образцы, откачал из установки воздух, создав глубокий вакуум, и заполнил всё чистым гелием — инертной средой, чтобы не было окисления. И начал нагрев. Температура ползла вверх. Вот пройдена точка плавления. Вот взят порог, за которым лежала неизвестность. 1500 градусов. 1550. 1600… Нагреватель светился уже не тусклым красным, а ослепительно-ярким, почти белым светом. В лаборатории было тихо, слышно лишь гудение РИФа. Фух. Измерения проведены. Начинаем медленное остывание. Но образец был не один. Нужно повторить для другой концентрации. Через пару дней новый многочасовой ритуал: вакуумирование, заполнение гелием. И снова — терпеливый набор температуры. Первая точка взята… Вторая… Третья… Печь раскалена. 1570 градусов. И вдруг — резкая искра внутри корпуса. И всё. Свечение нагревателя погасло. Стрелка термопары поползла вниз, температура стремительно падала. Тишина. «Что такое?» — пронеслось в голове. Но делать нечего, завтра разберёмся. Утром, с тяжелым сердцем, вскрываю установку. Картина была удручающей: молибденовый нагреватель, сердце нашей печи, не выдержал. Он превратился в несколько хрупких тонких пластинок, рассыпавшихся от легкого давления пальцем. Теперь всё встало. Срочно надо искать листовой молибден, искать умельцев, которые возьмутся за ювелирную работу по изготовлению нового — ведь молибден материал капризный, требует особого подхода. Собственные эксперименты заморожены как минимум на месяц. Наука не терпит пауз. Надо работать. Искать, договариваться, исправлять. Через месяц все будет хорошо, останется только публикация в «Расплавах», а установка будет как новенькая.

Диалог на универсальном языке

Бывают и другие конференции. Не такие бурные, без шквала вопросов в переполненном зале, зато дающие куда более ценное — возможность настоящего, неспешного диалога. Именно такой была конференция, что проводил Институт металлургии. Моим полем боя на этот раз был не микрофон, а скромный стенд в просторном холле. Стендовая секция — это особое искусство. Вся твоя работа должна уместиться на большом плакате, а сам ты превращаешься в гида, готового в любой момент объяснить, доказать и показать. Сложность добавлял лишь один нюанс: языком конференции был не только русский, но и английский. Я закрепил свой постер, отступил на шаг, окинул его критическим взглядом и замер в ожидании. Не прошло и пяти минут, как к стенду подошёл первый человек. Потом второй. И понеслось. Вот задержалась группа китайских коллег, вот подошли наши, из других институтов, вот солидный, седой учёный и такой же молодой аспирант, как я. И все они говорили на английском. Задавали вопросы, вникали в графики, кивали, уточняли детали. И я сам не заметил, как включился в этот ритм. Мой английский, обычно спотыкающийся о правила грамматики, в тот день достиг своего абсолютного пика. Слова рождались сами собой, фразы складывались в чёткие, ясные предложения. Я никогда не говорил так свободно — это был не зубрёжный язык, а живой инструмент, мост между мной и моими коллегами. Этот формат был лишён пафоса и ужаса выступления перед целым залом. Но он подарил нечто большее — тихую, уверенную силу. Стало понятно: если ты действительно в теме, если прожил свою работу от первой формулы до последнего графика, то никакие вопросы, даже самые каверзные, даже на самом ломаном английском, не выведут тебя из равновесия. Стоя у своего стенда, я чувствовал себя не как на экзамене, а частью большого, глобального разговора, где главным был не язык, а общая одержимость наукой.

Микрогетерогенность

Два года. Два года жизни, отмеренные не зимами и веснами, а бесконечной чередой экспериментов. Вне сезонов, вне усталости. Лаборатория стала нашим домом, где время текло не по часам, а по плавлению и кристаллизации трех металлических систем. Все концентрации. Широчайший интервал температур. Монотонный гул форвакуумного насоса стал мелодией наших дней. Идея, что двигала нами, была велика и конкретна: дать бесценные справочные данные конструкторам атомных электростанций нового поколения. Жидкометаллические теплоносители — вот признанная перспектива. Их изучение и по сей день — острие науки. А тогда… тогда у нас был даже грант. Государство, поверив в нас, влило в наши изыскания живые деньги. Это была не просто бумажная победа — это была возможность купить материалы для эксперимента. А сами металлы, эталонной чистоты, нам бережно доставляли из Москвы. И мы не подвели. Мы скрупулезно измерили всё, что требовалось. А еще мы обнаружили, что в некоторых расплавах, после плавления и до особой температуры, жила тайна. Сохранялись области, богатые то одним, то другим металлом — своевольные, нежелающие смешиваться островки. Своего рода «взвесь», а по научному микрогетерогенность. Эта невидимая глазу неоднородность, эта внутренняя борьба элементов, могла бы стать роковой. Если бы при запуске реактора она сохранилась в трубах… Но мы нашли и как этого избежать. Чтобы обезвредить эту невидимую угрозу, нужно было всего-ничего — нагреть расплав до особой, магической температуры. Температуры, после которой расплав переходил в состояние истинного раствора. И эти критические точки — температуры нашего триумфа — были нами определены с бескомпромиссной точностью. Надо отметить, что реакторы с жидкометаллическими теплоносителями используются сегодня отнюдь не только в мирном атоме…

Последний рубеж: путь к защите

Собирать текст диссертации пришлось долго и кропотливо, будто по крупицам возводя собор из собственных мыслей. Сначала был хаос: я не понимал, как подступиться к этому монументальному труду. Просто сел однажды в августе и начал писать. Слова, формулы, графики — всё сплеталось в единый текст — результат моих трудов с установкой. В сентябре и октябре мы с Руководителем стали встречаться регулярно. Читали вместе, здесь же, на лету, правили, вытачивали каждую фразу. И вот он — материализованный труд. Настоящий кирпич, пахнущий свежей краской приниера. Сто страниц плотного текста, с графиками, таблицами, формулами и сотней ссылок на всех предшественников. Потом настал черед автореферата — визитной карточки диссертации. Нужно было ужать всю эту вселенную до двадцати пяти страничек карманного формата. Спасли продвинутое владение Wordом и Excelем — настоящими инструментами выживания современного ученого. А дальше всё завертелось с бешеной скоростью, словно маховик раскрутили до предела. Авторефераты разлетелись по длинному списку адресов, и мы затаили дыхание в ожидании отзывов. Тем временем мы с Главным отправились в Институт электрофизики РАН — на предзащиту в ведущую организацию. Собрался, казалось, весь институт. Ученые мужи, чьи фамилии я раньше встречал только в статьях и трудах конференций, теперь сидели напротив и смотрели на меня. Я думал, они меня «раскатают» — ведь они уже успели ознакомиться с моим трудом. Но страшно не было. Сказывалась закалка, полученная на конференциях. Я выступил четко, ответил на все вопросы. Получил бесценный положительный отзыв, и мы с Главным, окрыленные, поехали назад, на факультет, где царила доброжелательная, почти семейная атмосфера. А потом посыпались отзывы. Их набралось целых семнадцать! Из ведущих НИИ, с Белоярской АЭС, из Российского бюро справочных материалов, с Электрохимического комбината… Все — положительные. Кое-где — вопросы, на которые предстояло блеснуть ответом уже на самой защите. Гора документов и справок была благополучно собрана и подшита. К секретарю совета, моему старому знакомому — бывшему репетитору и преподавателю, — я ездил несколько раз: то за подписью на письмах, то на объявлении о защите. Это была сложная бюрократическая работа. Но вот — дата была назначена. 16 марта. Оставался последний рывок: организация банкета, поиск подарка Руководителю, обеспечение явки официальных оппонентов. Всё нужно было успеть за считанные дни. Самым удивительным во всей этой круговерти было моё абсолютно спокойное состояние. Ночью я отлично спал без тревожных мыслей. Видимо, когда идешь к цели так долго, на последнем вираже наступает странное, ничем не объяснимое умиротворение.

Кафедральные традиции

На нашей кафедре существовал свой, особый ритм жизни, отмеряемый не семестрами, а двумя главными праздниками: Новым годом и загадочным Первым марта. Этот день наш бессменный руководитель, которого мы за глаза почтительно звали Шеф, с неподражаемой иронией окрестил «Бисексуальным праздником» — ловко объединив в одном флаконе мужской День защитника и женское Восьмое марта. Финансирование мероприятий было строго выверено: аспирантская братия скидывалась по двести-триста рублей — сумма, по тем временам почти символическая. Профессура подключалась на финише, щедро покрывая все оставшиеся расходы. Таков был неизменный принцип Шефа. Его коллега, профессор более экономного склада, нехотя, но следовал этому правилу, за что и получил от одной острой на язык сотрудницы меткое прозвище «Полушефок». Оно прижилось мгновенно и веселило нас до слез. Местом действия служил наш просторный, залитый светом кабинет механики. Эти заседания были удивительно душевными. Иногда к нам присоединялся декан — человек невысокого роста, с гладкой, лысой головой и рукопожатием, от которого у неподготовленных хрустели пальцы. Бывший подводник, он и здесь оставался капитаном. Как-то раз он даже спас лабораторные работы по квантовой физике, принеся вместо сломавшегося источника гамма-излучения старый, видавший виды компас с подлодки. Но самым памятным стал наш майский выезд на шашлыки в Березовский. Мы всей кафедрой, от аспирантов до профессоров, расположились на территории уютного пансионата. Жарили мясо, смеялись, говорили обо всем на свете. В разгаре вечера Шеф, глядя на нас, сказал, что гордится командой и ждет не дождется наших защит. До них было еще далеко, но в тот вечер верилось в любое будущее. А на утро мы отправились в сауну. Я, не сняв крестик на цепочке, устроился на горячей полке.

— Не жжёт? — по-отечески спросил Шеф, указав взглядом на шею.

—Так у золота низкая теплоёмкость, — невозмутимо ответил я. Шеф одобрительно хмыкнул:

— Наш человек.

И в этих двух словах был весь смысл нашей кафедральной семьи.

Онлайн

Я помню тот трепет, тот детский восторг, когда в руках впервые оказался мобильный телефон. Сама магия возможности позвонить не «домой», а человеку, где бы он ни был — в парке, в автобусе, на другом конце города — казалась чудом. Мы все тогда стали свидетелями великого прыжка, причем на наших глазах эволюционировали не только мы, но и сами технологии. Телефоны начинали скромно, но с невероятной скоростью обрастали чудесами. Сперва чёрно-белые экраны расцвели первыми пиксельными красками. Глухие вибрации сменились робкой полифонией, и каждый звонок был мелодией прогресса. Потом появились они — элегантные слайдеры и стильные раскладушки, каждый щелчок которых был музыкой. А у Главного был настоящий коммуникатор — монументальный аппарат, в котором он водил стилусом, как кистью, записывая расписание и принимая уведомления. Он привез его из самой Америки. Это казалось вершиной технологий. Но очень скоро будущее наступило для всех. Ко мне оно пришло в виде сенсорного экрана моего первого смартфона — Nokia 5800 Express Music. Тот самый, с выходом в безграничный интернет и возможностью загружать самые разные приложения. Прорыв. Настоящий флагман, как сейчас говорят. Он был удивительным, невероятно удобным окном в новый мир. А мир тем временем уже менялся. В него ворвались социальные сети, и особенно — «ВКонтакте». Помню, как мы на парах, прямо с компьютеров в аудитории, заходили в эту свежую, пахнущую новизной сеть. Мы бросали друг другу сообщения и оставляли послания «на стене», как записки на школьной доске. Находили друг друга по имени вуза и факультета, добавлялись в друзья, создавая свое цифровое отражение. Тогда мы и не заметили, как жизнь начала потихоньку перетекать в онлайн. Это было захватывающе, волшебно и безумно интересно. Мы еще не знали, что эта новая связь подарит нам тихую, почти незаметную разлуку с реальностью. Мы радовались тому, что нашли друг друга в сети, не догадываясь, что вот-вот начнем терять друг друга за столиком кафе.

Боевое крещение

Жизнь аспиранта-физика — это не только тишина лабораторий, исписанные формулами листы и мучительная подготовка публикаций. Это ещё и фронт, где предстояло сдавать экзамены на профпригодность — выступления на конференциях. Моя первая битва состоялась в Кургане. Наш научный десант — четверо аспирантов и двое видавших виды профессоров — высадился в Кургане хмурым октябрьским днём. Воздух был холоден и плотен, словно отлитым из свинца. Мы прямиком направились в университет, монументальное здание которого служило временным штабом. Оттуда нас должны были перебросить в санаторий, где и должны были развернуться основные события. Пока мы ждали автобус, состоялся приём у ректора. Он, к слову, тоже был физиком, и его кабинет больше походил на лабораторию, чем на чиновничий кабинет. Нас усадили за длинный, лоснящийся стол для совещаний, уже полный незнакомыми лицами. Время коротали за щедро накрытым столом, что стоял прямо здесь же, под строгими портретами предшественников. Позже, когда я буду защищать диссертацию, именно от этого человека придёт бесценный положительный отзыв. Но всё это будет потом. Наконец прибыл автобус, и мы по промозглым улицам, отправились на место. На следующий день началось пленарное заседание. Мы, аспиранты, пока были лишь статистами, молчаливой аудиторией для достижений маститых учёных. А вечером — торжественный банкет. Длинные столы ломились от яств, воздух гудел от разговоров и звона бокалов. Конференция начинала стремительно завоевывать мою симпатию. Утро ознаменовалось секционными заседаниями. Мой черёд. Сердце колотилось где-то в горле, но я, собрав волю в кулак, отчётливо и бодро выложил суть своей работы. И тут началось самое интересное. Зал ожил. На меня набросились, словно стая коршунов, — вопросы, комментарии, едкие сомнения в результатах. Нужно было парировать каждую атаку. Часть доводов была принята, но по иным лицам я читал жёсткое, непримиримое несогласие. Это был настоящий обжигающий огонь научной дискуссии. Когда всё закончилось, я был морально опустошён. Ко мне подошёл тот самый ректор, похлопал по плечу и сказал с улыбкой: «Держался отлично. Настоящий боец». Эти слова стоили больше любой похвалы. Вечером, несмотря на пронизывающий холод, мы дружно жарили шашлыки прямо на улице, хотя организаторы и предлагали цивилизованно запечь мясо в горшочках. Но после жары дискуссий голову надо было проветрить. На третий день прозвучало прощальное слово ректора. Он подвёл итоги, пообещал разослать сборники трудов и… пригласил всех на экскурсию на Курганский пивзавод. Дегустация всех сортов пенного напитка понравилась всем присутствующим без исключения — это был строгий научный факт. Но пора было возвращаться домой. На вокзале, в ожидании нашей «Ласточки», наши уже изрядно подвыпившие профессора проголодались. Рискнув судьбой, они купили сосиску в тесте. И тут случилось невообразимое. От неловкого движения сосиска выскользнула и упала прямо на грязный бетонный пол. Второй профессор недолго думая, поднял её и провозгласил: «Не беда! У меня осталась водка с банкета. Продезинфицируем!». Сказано — сделано. Два профессора с мировым именем, на вокзале в Кургане, торжественно полили упавшую сосиску водкой и съели её. Это был самый наглядный урок моей первой конференции: любая проблема в мире физики решается правильным подходом. Даже самая сложная.

Три испытания

Вы когда-нибудь переводили английский текст тысячами знаков? А десятками тысяч? А сотнями? Кандидатский минимум по английскому включал в себя поистине титаническую работу — перевод 800 000 знаков технического текста по теме исследования. Нужно было отыскать зарубежные журналы со статьями и методично, страницу за страницей, переводить. Потом приходишь на сдачу. Берешь журнал, читаешь абзац и тут же, без подготовки, переводишь его преподавателю дословно. Делать нечего — нашел на кафедре пару журналов на английском. Полистал, вроде бы понятно. Пришел сдавать. Читаю — перевожу. «Хорошо», — кивает преподаватель. Затем он открывает журнал на совершенно произвольной странице, и все повторяется снова. И так еще раза два-три. Оставалось лишь посчитать, сколько же знаков я перевел. Преподаватель сказал, что на странице в среднем определенное количество. «А кто его будет пересчитывать? — усмехнулась она. — Умножаем на количество страниц». Я мысленно умножил и облегченно выдохнул: «О, у меня даже с запасом». Забрал свой тоненький на вид журнал, вышел из аудитории и уже в коридоре открыл его с изумлением... Как же так? Неужели все? И тут до меня дошло: журнал-то был третьим томом, и нумерация в нем начиналась со 120-й страницы... Вот это невероятное везение! А еще была История и философия науки. Хуже предмета для физика, пожалуй, и не придумать. У нас в головах все уложено в четкие, логичные структуры, формулы и законы. А у философов... Помню, на первой же лекции преподаватель сказал: «Давайте запишем под цифрой один...» Мы послушно записали какой-то тезис, но к цифре «два» мы так и не перешли. Я посетил эти лекции от силы раза три. Больше не смог — мой мозг отказывался воспринимать этот хаос. Но сдавать-то надо! Я распечатал на кафедральном принтере ответы на все возможные вопросы, изведя добрую пачку бумаги. Пришел на экзамен и положил эту кипу прямо на парту. «Первоисточники», — заявил я. Преподаватель лишь понимающе ухмыльнулся: «Ну, это пожалуйста». Потом я чтото почитал и при ответе мы вступили в дискуссию. В моем билете значились «экзистенциальные направления». И в ходе разговора мы пришли к парадоксальному выводу, что в науке может быть только экзистенциальный подход, направленный на уникальность бытия человека. Это был первый в моей жизни экзамен, который я сдал практически без подготовки. Странная штука — эта философия. А впереди еще ждал спецпредмет. Но это уже было у своих, на родной кафедре, где все было понятно, логично и предсказуемо. Вот он, кандидатский минимум — три предмета, столь непохожих друг на друга, как разные вселенные. Но без сдачи каждой из этих частей путь в науку был закрыт.

Тридцать часов

У каждого аспиранта есть своя педагогическая практика — тридцать часов лекций, которые нужно провести у студентов. В нашем вузе бытовало правило: ассистенты без ученой степени не могут вести лекции, только практику и лабы. Но будущему кандидату наук нужно было набраться опыта. Так что эти тридцать часов нужно было как-то провести. Мне назначили пары по физике для заочников — в Карпинске и Нижнем Тагиле. Поездка в Карпинск стала настоящим путешествием. Ночь в купе, и вот ты уже в Краснотурьинске, на самом севере области, за Серовом. А оттуда — на автобусе, по укатанным снежным дорогам. Дорога неблизкая. Приехал в здание филиала, студенты уже собрались. Захожу в аудиторию и понимаю: я здесь самый молодой. Заочники — люди взрослые, с жизненным опытом в глазах. Не подаю вида, что внутри все сжимается от страха. Первая пара в жизни. Открываю конспект, начинаю рассказывать. В аудитории — звенящая тишина. Они слушают внимательно, даже жадно. С самого утра и до вечера, с короткими перерывами, мы разбираем азы физики. Все проходит на удивление хорошо, почти идеально. После пар ктото из студентов предложил подбросить меня на вокзал. До поезда было еще далеко, и я отказался, предпочтя возвращаться на автобусе. Да и деньги за билеты все равно должны были вернуть. С Тагилом история вышла куда интереснее. Ехать ближе, маршрутки ходили чуть ли не каждый час. Приезжаю уже, можно сказать, опытным лектором. Начинаю вести пару, но в аудитории — недовольный гул и возмущенные взгляды. «Почему вы ведете пару? — слышу я. — Нас обычно отпускают и просто отмечают!» Странно, никогда с таким не сталкивался, когда сам учился. Иду в администрацию выяснить, что за порядки. Пожимают плечами: «Ваш выбор, как хотите, так и поступайте». Возвращаюсь в аудиторию — она пуста. Моему удивлению нет предела. Делать нечего — возвращаюсь домой. Через неделю декан, обычно невозмутимый, заходит в нашу лабораторию. «Почему ты отпустил студентов?» — спрашивает он. Рассказываю, как было. У него округляются глаза. «Придется ехать второй раз», — резюмирует он сухо, а то они совсем обнаглели. Он верит моим словам. Во второй визит все прошло спокойнее. Мы занимались положенное время, от звонка до звонка. Никто уже не шумел, но по их взглядам было ясно — недовольны глубоко и искренне. У этой истории есть два суровых, но поучительных вывода. Первый: никогда нельзя показывать студентам слабину и сомневаться в своей правоте. Второй: для многих заочное образование — это лишь способ получить диплом, не утруждая себя знаниями. И бороться с этим бесполезно.

Точка на графике

Крупный город не спит. Его артерии — широкие проспекты — никогда не замолкают окончательно. Наш факультет находился в самом сердце этого вечного движения, на одной из главных магистралей, носившей имя Карла Либкнехта. Здесь время текло иначе, подчиняясь ритму экспериментов, которые могли длиться сутками. Я старался начинать на рассвете, приезжая к шести утра на первом, сонном трамвае. К позднему вечеру, обычно был свободен. Спать всегда лучше дома, в своей кровати. Но несколько раз эксперимент оказался сильнее — и мне довелось остаться на ночную вахту. В такие часы город приоткрывает свое иное лицо. Сначала за окном гул машин стихает, превращаясь из сплошного рокота в редкие, одинокие вздохи. А потом наступает время металлических великанов — снегоуборочной техники. Они проплывают в оранжевом гало фонарей, лязгая ковшами по асфальту, их слепящие всполохи выхватывают из мрака куски спящего города. А утром выходишь на улицу, и весь мир кажется новым, чистым и тихим. Свежий снежок лежит нетронутым покрывалом на дорожках, ведущих к факультету. Еще безлюдно, но уже чувствуется приближение жизни — вот-вот хлынут ручьи студентов, ведь пары начинаются в половину девятого. А на душе — странная, гордая усталость и спокойствие. Еще один эксперимент завершен. Еще одна точка на графике поставлена. Центр всегда жил своей яркой жизнью. Банки, витрины магазинов, уютные кафе, ларьки, предлагавшие всё — от газет до телефонов. Но однажды я заметил, что этот яркий ковер начал стремительно редеть. Сперва незаметно: исчезла вывеска киоска с кофе, потом зазияла пустотой витрина магазинчика часов. На их месте, как траурные таблички, появились однотипные объявления: «Помещение сдается». В самом эпицентре город еще держался, стараясь не показывать вида. Но стоило отойти на пару кварталов в сторону, и картина становилась пугающей: пустые витрины, запыленные и мертвые. Разразился кризис. Не тот, лихой, из девяностых, с пустыми полками. Нет, продуктовые не пустовали. Но на душе становилось противно, тоскливо — особенно при виде закрытых магазинчиков, что ютились на первых этажах домов, сменив когда-то обычные квартиры. Прошло несколько лет, кризис отступил, оставив шрамы в экономике. Жизнь вернулась, но уже не та. И эта тихая победа далась дорогой ценой, принеся с собой море негатива для тех, кто пережил этот кризис, и помнил тот, давний, из девяностых.

Воины света

Фундаментальные исследования — киты, на которых стоит прогресс. Они важны во все времена, будь то биология, физика или химия. Но человеческое внимание, подобно ветреной бабочке, всегда захватывает наука быстрая. Модная, суетливая, с очевидными и скорыми дивидендами от вложенных средств. Вот яркий пример: сыплем в расплавленный металл горсть нанотрубок — и получаем неожиданный, почти волшебный скачок какого-нибудь свойства: будь то стойкость к ржавчине или непоколебимость перед высокой температурой. Скачок случайный, непрогнозируемый, но вот он — повод для гордости и статья в журнале. Монетизация такой науки — дело нехитрое. Нашел, где используют похожий материал, предложил заменить на свой чудо-сплав — и дело в шляпе, а деньги в кармане. Упрощенно, но суть передана верно. Фундаментальная же наука — это иной храм, иное служение. Здесь царит системный, почти монашеский подход. Если изучать сплав, то во всем мыслимом диапазоне концентраций. Если свойство, то в широчайшем спектре условий. И если вдруг обнаруживается аномалия — это не брак, а величайший дар, повод кропотливо, дотошно разобраться. Повод, как говаривал у нас Главный, «подвести марксистскую базу». Понять, объяснить, описать на строгом языке математики. И быть может, полученное знание будет востребовано лишь через полвека, а то и больше. Но данные уже будут лежать на полке мировой сокровищницы — бери и пользуйся. По всей планете ученые-муравьи, не ожидая сиюминутной славы, по кирпичику собирают гигантское здание знаний о природе и о нас самих. В России в середине нулевых на эту титаническую работу обратили взор. Стали поддерживать тех, кто не сорвался в погоню за быстрой наукой. Появились грантовые системы. Где-то зазвенели первые скромные копейки, а за ними и более весомые рубли. Система, конечно, была далека от совершенства. Не получишь ты грант, если не включишь в команду «нужного» человека. С него — лишь видимость участия, а с вас — горы публикаций и, конечно, финансы. Но даже честным путем пробиться можно — главное, составить безупречную заявку и потом так же честно и полно отчитаться. Иначе нельзя — занесут в черный список, и тогда уж прощай, финансирование. Многие золотые головы работали тогда на фундаментальную науку. Работали на износ, с фанатичной преданностью, вкладывая душу в каждую цифру, каждую гипотезу. Встречаются такие бессеребренники и сейчас, но их становится все меньше. И некоторые из тех, кто принес свои кирпичики, вложил их в общее дело, двигал науку вперед, порой страшно устают. Их не ценят, не уважают по-настоящему. Даже тем, кто блеснул на международной арене, выступал плечом к плечу с лучшими умами человечества, порой не хватает признания на всю жизнь. Они уходят. Их преследуют кошмары о нереализованных открытиях, но обратной дороги нет. Кто эти люди, спросите вы? Ответ прост — это настоящие воины света. Рыцари без страха и упрека, что сражаются на невидимом фронте познания, освещая путь в будущее для всех нас.

Общага: Коридоры юности

А вы бывали когда-нибудь в общежитии, или, попросту, в общаге? Это особенная вселенная со своими законами и атмосферой. Общаги, как известно, делятся на два типа: коридорного типа и блочного. У нашего университета водились и те, и другие. Мне довелось побывать в обеих. Вахта — это святая святых, неприступная крепость, которую охранял свирепый страж — бабушка или дед с пронзительным взглядом. Других на эту должность и не брали — студентов иначе не усмиришь. Чтобы пройти внутрь, нужно было, оставить на вахте свой паспорт в обмен на пропуск. Таковы были нерушимые порядки. Та общага, где обитали физики, была как раз коридорной. Наши жили на пятом этаже. Поднимешься по лестнице, откроешь тяжелую дверь — и вот он, бесконечный коридор. Длинный, слабо освещенный, уходящий вдаль. И по обе его стороны — двери, двери, двери... За каждой — своя маленькая жизнь. Обстановка в комнатах была более чем спартанская: железные кровати, простецкие столы, стулья да несколько тумбочек. Но студенты — народ веселый и неприхотливый. Добавишь ноутбук на стол, пару стопок книг — и вот уже можно жить, учиться, мечтать. У девочек в комнатах всегда уютнее: какие-нибудь занавесочки на окнах, коврик на полу, создающие иллюзию дома. У парней — аскетичнее и строже. Однажды я задержался у друзей до глубокой ночи. Недолго думая, развернули на полу туристический коврик и спальник — вот тебе и ночлег, спи себе на здоровье. Скучают студенты вдали от родного гнезда. И потому, в каждые выходные или праздники — массовое паломничество домой. Их видно издалека на вокзале: идут, согнувшись под тяжестью огромных сумок и рюкзаков. Туда — вещи, обратно — съестные припасы от заботливых мам. Душ и стирка в общаге — это отдельный аттракцион с элементами квеста. Стоишь в очереди, терпеливо ждешь, пока другие помоются. И вот, когда подходит твой звездный час, оказывается, что воду отключили. Самые хитрые и бесстрашные ходили мыться глубокой ночью — спать охота, зато без очереди. А еще, бывало, такое: в общаге объявляли тотальную травлю тараканов. И тогда на выходные всех под чистую выгоняли на улицу. Хорошо, если до дома рукой подать, а если та самая пресловутая тысяча километров? Мучаются студенты в своих общагах, но не унывают никогда. Их спасает и выручает знаменитая студенческая смекалка, юмор и непоколебимая вера в то, что лучшие годы — именно сейчас. «Кто нежил в общаге — тому не понять: как хочется кушать, порою, и спать!»

Ритуал с кружкой в руке

Без чего немыслима наша жизнь? Без неторопливых, уютных чаепитий! Попить чаю — это не просто утолить жажду, это целый ритуал, маленькая традиция. Причем священным напитком может быть что угодно: и ароматный чай, и густой кофе. Помню, мой дед обожал кофе. Тогда он пил в основном растворимый, из жестяной банки с характерным звонким стуком крышки. А потом на один из праздников в его жизни случилось чудо — появилась кофеварка. Настоящий футуристический агрегат! Прозрачная колба, сверху — плотная воронка, куда засыпался молотый кофе. И вот самое волшебство: вода медленно, по нескольку горячих капель, просачивалась сквозь него. Напиток получался невероятно насыщенным, вкусным — не чета тому кофе из банки. Чай, конечно, тоже пили. Заваришь в заварочном чайнике и ждешь с нетерпением: какова получится заварка? Удачный, вкусный или опять «пыль с грузинских полей», как тогда с горькой иронией шутили. Но сидеть с чашкой за столом — скучновато, особенно если есть интересное дело. Гораздо приятнее взять любимую кружку с теплым чаем и отправиться заниматься своими делами, не спеша попивая остывающий напиток. Главное — не увлекаться слишком сильно, а то чай остынет окончательно и станет горьким и невкусным. Говорят, привычки не передаются по наследству. Могу смело возразить: мой дед всегда брал кружку и шел с ней заниматься делами — он вечно что-то мастерил, чем-то был занят, — либо, в крайнем случае, к телевизору. И вот удивительный факт: пить чай за столом я не люблю совершенно. Только кружку в руки — и по своим делам. До сих пор не могу отказать себе в этом маленьком удовольствии — утащить кружку с чаем к компьютеру. И пусть сейчас царство чайных пакетиков, я вернулся к старому доброму заварному чаю. Ведь чай — это не просто напиток. Это связь. Это память. Это ритуал, который согревает и объединяет поколения.