Кафедральные традиции

На нашей кафедре существовал свой, особый ритм жизни, отмеряемый не семестрами, а двумя главными праздниками: Новым годом и загадочным Первым марта. Этот день наш бессменный руководитель, которого мы за глаза почтительно звали Шеф, с неподражаемой иронией окрестил «Бисексуальным праздником» — ловко объединив в одном флаконе мужской День защитника и женское Восьмое марта. Финансирование мероприятий было строго выверено: аспирантская братия скидывалась по двести-триста рублей — сумма, по тем временам почти символическая. Профессура подключалась на финише, щедро покрывая все оставшиеся расходы. Таков был неизменный принцип Шефа. Его коллега, профессор более экономного склада, нехотя, но следовал этому правилу, за что и получил от одной острой на язык сотрудницы меткое прозвище «Полушефок». Оно прижилось мгновенно и веселило нас до слез. Местом действия служил наш просторный, залитый светом кабинет механики. Эти заседания были удивительно душевными. Иногда к нам присоединялся декан — человек невысокого роста, с гладкой, лысой головой и рукопожатием, от которого у неподготовленных хрустели пальцы. Бывший подводник, он и здесь оставался капитаном. Как-то раз он даже спас лабораторные работы по квантовой физике, принеся вместо сломавшегося источника гамма-излучения старый, видавший виды компас с подлодки. Но самым памятным стал наш майский выезд на шашлыки в Березовский. Мы всей кафедрой, от аспирантов до профессоров, расположились на территории уютного пансионата. Жарили мясо, смеялись, говорили обо всем на свете. В разгаре вечера Шеф, глядя на нас, сказал, что гордится командой и ждет не дождется наших защит. До них было еще далеко, но в тот вечер верилось в любое будущее. А на утро мы отправились в сауну. Я, не сняв крестик на цепочке, устроился на горячей полке.

— Не жжёт? — по-отечески спросил Шеф, указав взглядом на шею.

—Так у золота низкая теплоёмкость, — невозмутимо ответил я. Шеф одобрительно хмыкнул:

— Наш человек.

И в этих двух словах был весь смысл нашей кафедральной семьи.

Онлайн

Я помню тот трепет, тот детский восторг, когда в руках впервые оказался мобильный телефон. Сама магия возможности позвонить не «домой», а человеку, где бы он ни был — в парке, в автобусе, на другом конце города — казалась чудом. Мы все тогда стали свидетелями великого прыжка, причем на наших глазах эволюционировали не только мы, но и сами технологии. Телефоны начинали скромно, но с невероятной скоростью обрастали чудесами. Сперва чёрно-белые экраны расцвели первыми пиксельными красками. Глухие вибрации сменились робкой полифонией, и каждый звонок был мелодией прогресса. Потом появились они — элегантные слайдеры и стильные раскладушки, каждый щелчок которых был музыкой. А у Главного был настоящий коммуникатор — монументальный аппарат, в котором он водил стилусом, как кистью, записывая расписание и принимая уведомления. Он привез его из самой Америки. Это казалось вершиной технологий. Но очень скоро будущее наступило для всех. Ко мне оно пришло в виде сенсорного экрана моего первого смартфона — Nokia 5800 Express Music. Тот самый, с выходом в безграничный интернет и возможностью загружать самые разные приложения. Прорыв. Настоящий флагман, как сейчас говорят. Он был удивительным, невероятно удобным окном в новый мир. А мир тем временем уже менялся. В него ворвались социальные сети, и особенно — «ВКонтакте». Помню, как мы на парах, прямо с компьютеров в аудитории, заходили в эту свежую, пахнущую новизной сеть. Мы бросали друг другу сообщения и оставляли послания «на стене», как записки на школьной доске. Находили друг друга по имени вуза и факультета, добавлялись в друзья, создавая свое цифровое отражение. Тогда мы и не заметили, как жизнь начала потихоньку перетекать в онлайн. Это было захватывающе, волшебно и безумно интересно. Мы еще не знали, что эта новая связь подарит нам тихую, почти незаметную разлуку с реальностью. Мы радовались тому, что нашли друг друга в сети, не догадываясь, что вот-вот начнем терять друг друга за столиком кафе.

Боевое крещение

Жизнь аспиранта-физика — это не только тишина лабораторий, исписанные формулами листы и мучительная подготовка публикаций. Это ещё и фронт, где предстояло сдавать экзамены на профпригодность — выступления на конференциях. Моя первая битва состоялась в Кургане. Наш научный десант — четверо аспирантов и двое видавших виды профессоров — высадился в Кургане хмурым октябрьским днём. Воздух был холоден и плотен, словно отлитым из свинца. Мы прямиком направились в университет, монументальное здание которого служило временным штабом. Оттуда нас должны были перебросить в санаторий, где и должны были развернуться основные события. Пока мы ждали автобус, состоялся приём у ректора. Он, к слову, тоже был физиком, и его кабинет больше походил на лабораторию, чем на чиновничий кабинет. Нас усадили за длинный, лоснящийся стол для совещаний, уже полный незнакомыми лицами. Время коротали за щедро накрытым столом, что стоял прямо здесь же, под строгими портретами предшественников. Позже, когда я буду защищать диссертацию, именно от этого человека придёт бесценный положительный отзыв. Но всё это будет потом. Наконец прибыл автобус, и мы по промозглым улицам, отправились на место. На следующий день началось пленарное заседание. Мы, аспиранты, пока были лишь статистами, молчаливой аудиторией для достижений маститых учёных. А вечером — торжественный банкет. Длинные столы ломились от яств, воздух гудел от разговоров и звона бокалов. Конференция начинала стремительно завоевывать мою симпатию. Утро ознаменовалось секционными заседаниями. Мой черёд. Сердце колотилось где-то в горле, но я, собрав волю в кулак, отчётливо и бодро выложил суть своей работы. И тут началось самое интересное. Зал ожил. На меня набросились, словно стая коршунов, — вопросы, комментарии, едкие сомнения в результатах. Нужно было парировать каждую атаку. Часть доводов была принята, но по иным лицам я читал жёсткое, непримиримое несогласие. Это был настоящий обжигающий огонь научной дискуссии. Когда всё закончилось, я был морально опустошён. Ко мне подошёл тот самый ректор, похлопал по плечу и сказал с улыбкой: «Держался отлично. Настоящий боец». Эти слова стоили больше любой похвалы. Вечером, несмотря на пронизывающий холод, мы дружно жарили шашлыки прямо на улице, хотя организаторы и предлагали цивилизованно запечь мясо в горшочках. Но после жары дискуссий голову надо было проветрить. На третий день прозвучало прощальное слово ректора. Он подвёл итоги, пообещал разослать сборники трудов и… пригласил всех на экскурсию на Курганский пивзавод. Дегустация всех сортов пенного напитка понравилась всем присутствующим без исключения — это был строгий научный факт. Но пора было возвращаться домой. На вокзале, в ожидании нашей «Ласточки», наши уже изрядно подвыпившие профессора проголодались. Рискнув судьбой, они купили сосиску в тесте. И тут случилось невообразимое. От неловкого движения сосиска выскользнула и упала прямо на грязный бетонный пол. Второй профессор недолго думая, поднял её и провозгласил: «Не беда! У меня осталась водка с банкета. Продезинфицируем!». Сказано — сделано. Два профессора с мировым именем, на вокзале в Кургане, торжественно полили упавшую сосиску водкой и съели её. Это был самый наглядный урок моей первой конференции: любая проблема в мире физики решается правильным подходом. Даже самая сложная.

Три испытания

Вы когда-нибудь переводили английский текст тысячами знаков? А десятками тысяч? А сотнями? Кандидатский минимум по английскому включал в себя поистине титаническую работу — перевод 800 000 знаков технического текста по теме исследования. Нужно было отыскать зарубежные журналы со статьями и методично, страницу за страницей, переводить. Потом приходишь на сдачу. Берешь журнал, читаешь абзац и тут же, без подготовки, переводишь его преподавателю дословно. Делать нечего — нашел на кафедре пару журналов на английском. Полистал, вроде бы понятно. Пришел сдавать. Читаю — перевожу. «Хорошо», — кивает преподаватель. Затем он открывает журнал на совершенно произвольной странице, и все повторяется снова. И так еще раза два-три. Оставалось лишь посчитать, сколько же знаков я перевел. Преподаватель сказал, что на странице в среднем определенное количество. «А кто его будет пересчитывать? — усмехнулась она. — Умножаем на количество страниц». Я мысленно умножил и облегченно выдохнул: «О, у меня даже с запасом». Забрал свой тоненький на вид журнал, вышел из аудитории и уже в коридоре открыл его с изумлением... Как же так? Неужели все? И тут до меня дошло: журнал-то был третьим томом, и нумерация в нем начиналась со 120-й страницы... Вот это невероятное везение! А еще была История и философия науки. Хуже предмета для физика, пожалуй, и не придумать. У нас в головах все уложено в четкие, логичные структуры, формулы и законы. А у философов... Помню, на первой же лекции преподаватель сказал: «Давайте запишем под цифрой один...» Мы послушно записали какой-то тезис, но к цифре «два» мы так и не перешли. Я посетил эти лекции от силы раза три. Больше не смог — мой мозг отказывался воспринимать этот хаос. Но сдавать-то надо! Я распечатал на кафедральном принтере ответы на все возможные вопросы, изведя добрую пачку бумаги. Пришел на экзамен и положил эту кипу прямо на парту. «Первоисточники», — заявил я. Преподаватель лишь понимающе ухмыльнулся: «Ну, это пожалуйста». Потом я чтото почитал и при ответе мы вступили в дискуссию. В моем билете значились «экзистенциальные направления». И в ходе разговора мы пришли к парадоксальному выводу, что в науке может быть только экзистенциальный подход, направленный на уникальность бытия человека. Это был первый в моей жизни экзамен, который я сдал практически без подготовки. Странная штука — эта философия. А впереди еще ждал спецпредмет. Но это уже было у своих, на родной кафедре, где все было понятно, логично и предсказуемо. Вот он, кандидатский минимум — три предмета, столь непохожих друг на друга, как разные вселенные. Но без сдачи каждой из этих частей путь в науку был закрыт.

Тридцать часов

У каждого аспиранта есть своя педагогическая практика — тридцать часов лекций, которые нужно провести у студентов. В нашем вузе бытовало правило: ассистенты без ученой степени не могут вести лекции, только практику и лабы. Но будущему кандидату наук нужно было набраться опыта. Так что эти тридцать часов нужно было как-то провести. Мне назначили пары по физике для заочников — в Карпинске и Нижнем Тагиле. Поездка в Карпинск стала настоящим путешествием. Ночь в купе, и вот ты уже в Краснотурьинске, на самом севере области, за Серовом. А оттуда — на автобусе, по укатанным снежным дорогам. Дорога неблизкая. Приехал в здание филиала, студенты уже собрались. Захожу в аудиторию и понимаю: я здесь самый молодой. Заочники — люди взрослые, с жизненным опытом в глазах. Не подаю вида, что внутри все сжимается от страха. Первая пара в жизни. Открываю конспект, начинаю рассказывать. В аудитории — звенящая тишина. Они слушают внимательно, даже жадно. С самого утра и до вечера, с короткими перерывами, мы разбираем азы физики. Все проходит на удивление хорошо, почти идеально. После пар ктото из студентов предложил подбросить меня на вокзал. До поезда было еще далеко, и я отказался, предпочтя возвращаться на автобусе. Да и деньги за билеты все равно должны были вернуть. С Тагилом история вышла куда интереснее. Ехать ближе, маршрутки ходили чуть ли не каждый час. Приезжаю уже, можно сказать, опытным лектором. Начинаю вести пару, но в аудитории — недовольный гул и возмущенные взгляды. «Почему вы ведете пару? — слышу я. — Нас обычно отпускают и просто отмечают!» Странно, никогда с таким не сталкивался, когда сам учился. Иду в администрацию выяснить, что за порядки. Пожимают плечами: «Ваш выбор, как хотите, так и поступайте». Возвращаюсь в аудиторию — она пуста. Моему удивлению нет предела. Делать нечего — возвращаюсь домой. Через неделю декан, обычно невозмутимый, заходит в нашу лабораторию. «Почему ты отпустил студентов?» — спрашивает он. Рассказываю, как было. У него округляются глаза. «Придется ехать второй раз», — резюмирует он сухо, а то они совсем обнаглели. Он верит моим словам. Во второй визит все прошло спокойнее. Мы занимались положенное время, от звонка до звонка. Никто уже не шумел, но по их взглядам было ясно — недовольны глубоко и искренне. У этой истории есть два суровых, но поучительных вывода. Первый: никогда нельзя показывать студентам слабину и сомневаться в своей правоте. Второй: для многих заочное образование — это лишь способ получить диплом, не утруждая себя знаниями. И бороться с этим бесполезно.

Точка на графике

Крупный город не спит. Его артерии — широкие проспекты — никогда не замолкают окончательно. Наш факультет находился в самом сердце этого вечного движения, на одной из главных магистралей, носившей имя Карла Либкнехта. Здесь время текло иначе, подчиняясь ритму экспериментов, которые могли длиться сутками. Я старался начинать на рассвете, приезжая к шести утра на первом, сонном трамвае. К позднему вечеру, обычно был свободен. Спать всегда лучше дома, в своей кровати. Но несколько раз эксперимент оказался сильнее — и мне довелось остаться на ночную вахту. В такие часы город приоткрывает свое иное лицо. Сначала за окном гул машин стихает, превращаясь из сплошного рокота в редкие, одинокие вздохи. А потом наступает время металлических великанов — снегоуборочной техники. Они проплывают в оранжевом гало фонарей, лязгая ковшами по асфальту, их слепящие всполохи выхватывают из мрака куски спящего города. А утром выходишь на улицу, и весь мир кажется новым, чистым и тихим. Свежий снежок лежит нетронутым покрывалом на дорожках, ведущих к факультету. Еще безлюдно, но уже чувствуется приближение жизни — вот-вот хлынут ручьи студентов, ведь пары начинаются в половину девятого. А на душе — странная, гордая усталость и спокойствие. Еще один эксперимент завершен. Еще одна точка на графике поставлена. Центр всегда жил своей яркой жизнью. Банки, витрины магазинов, уютные кафе, ларьки, предлагавшие всё — от газет до телефонов. Но однажды я заметил, что этот яркий ковер начал стремительно редеть. Сперва незаметно: исчезла вывеска киоска с кофе, потом зазияла пустотой витрина магазинчика часов. На их месте, как траурные таблички, появились однотипные объявления: «Помещение сдается». В самом эпицентре город еще держался, стараясь не показывать вида. Но стоило отойти на пару кварталов в сторону, и картина становилась пугающей: пустые витрины, запыленные и мертвые. Разразился кризис. Не тот, лихой, из девяностых, с пустыми полками. Нет, продуктовые не пустовали. Но на душе становилось противно, тоскливо — особенно при виде закрытых магазинчиков, что ютились на первых этажах домов, сменив когда-то обычные квартиры. Прошло несколько лет, кризис отступил, оставив шрамы в экономике. Жизнь вернулась, но уже не та. И эта тихая победа далась дорогой ценой, принеся с собой море негатива для тех, кто пережил этот кризис, и помнил тот, давний, из девяностых.

Искал в интернете курсы по строительной программе, и тут гугл мне предлагает, совершенно неожиданно, наверно лучшее совпадение, с моим запросом:

Не реклама, поэтому обрезал ссылку на сайт, а мне почему-то уральских пельменей захотелось пересмотреть)

Есть и обратная сторона. К врачам в поликлиниках с начала и до конца приёма идёт бесконечная вереница страждущих. Из одних нужно клещами вынимать, что их беспокоит, другие - в энцефалопатии, говорят о том, о сём и обо всём, кому-то, просто, нужно выговориться или поговорить, есть немытые, с перегаром, есть дебилы. Есть, конечно, приличные и интеллигентные люди, но большее впечатление, как установлено психологией, оказывают первые. И это - с утра до вечера, 5 дней в неделю. Направлять всю эту публику на анализы или изучать их, как доктор Хаус, у врача нет никакой возможности. Выслушивать, проявлять участие, изучать, думать, оценивать нет никакой возможности. Нужно работать на рефлексах и профессионализме, уж какой у каждого такого врача имеется. Поэтому, очевидно, что он старается, найти решение наиболее очевидное, наиболее простое, наиболее быстрое. Конвейер. Очевидно, что он допускает ошибки и он не может их не допускать. Хороший врач меньше, поплоше больше. Конечно, профессор, на платном приёме, на котором он не каждый день присутствует, во-первых, изначально является специалистом классного уровня, а во-вторых, в значительной степени, ограждён от описанных выше негативных обстоятельств. Я не хочу оправдать того врача, т.к. в вашем случае она, очевидно, допустила ошибку и, может быть, она - плохой, непрофессиональный врач, которому не место в поликлинике. Может быть, это - одна из неизбежных ошибок условий труда. Цель того, что я понаписал не оправдать конкретного человека, а описать, как работает система, как вынуждены работать врачи и, может, хоть немного уменьшить уровень негатива в их адрес. Врачи не обезличенная толпа, усреднённая до уровня таких вот частных ошибок.