Пост-ответ: О польских корнях, архитектурных двойниках и ментальной слепоте
В комментариях к предыдущему посту развернулась удивительная по своей абсурдности дискуссия. Мой оппонент выдал пространный комментарий, который наглядно иллюстрирует крылатую фразу: «Смотрю в книгу — вижу фигу». Когда человеку нечего возразить по существу, он начинает спорить с тезисами, которые сам же и выдумал.
Давайте разберем по пунктам этот сеанс саморазоблачения.
1. Логический тупик и спор с тенью
Оппонент с менторским видом заявляет: «Политех кстати никогда не входил в состав Варшавского университета».
Простите, а где в моем тексте утверждалось обратное? Мой пост был посвящен как раз тому, что интеллектуальное наследие Варшавы на Дону было разделено на два абсолютно разных потока:
1) техническая база (Варшавский политехнический институт) ушла в Новочеркасск в 1907 году, заложив основу ДПИ (ныне ЮРГПУ (НПИ));
2) гуманитарная и естественно-научная база (Императорский Варшавский университет) эвакуировалась в Ростов в 1915 году, дав начало РГУ (ныне ЮФУ).
Оппонент доблестно опроверг тезис, которого я не выдвигала. Но гораздо забавнее его попытка заявить, что в Новочеркасске «никакого жирного куска европейских традиций не получается», потому что преподавательский состав был «в основном русским». По этой «логике», если в Сорбонне начнут читать лекции на английском, она мгновенно перестанет быть носителем французской академической традиции. Речь шла не о национальности в паспорте, а о преемственности европейских академических моделей образования.
2. Архитектурный Двойник: Варшава на Дону
Утверждать, что НПИ не унаследовал европейскую и польскую культуру — это значит проявлять полную слепоту, в том числе визуальную.
Проектирование главного комплекса зданий Донского политехнического института в Новочеркасске было официально поручено Брониславу Станиславовичу Рогуйскому.
Кто такой Рогуйский (Bronisław Wawrzyniec Rogoyski)? Это выдающийся польский архитектор, уроженец Царства Польского, выпускник Львовской политехнической школы и Высшей школы изящных искусств в Париже. И — какая «неожиданность» — именно Бронислав Рогуйский до этого спроектировал и построил комплекс зданий Варшавского политехнического института в Польше!
Когда Рогуйский приехал на Дон, он взял за основу планировки свой собственный варшавский проект. Принцип организации пространства в Новочеркасске абсолютно идентичен варшавскому: центральным элементом является масштабный, залитый светом внутренний крытый двор (атриум). Рогуйский лишь немного изменил стилистику — если в Варшаве здания тяготеют к строгому классическому барокко, то для казачьей столицы он спроектировал роскошное необарокко.
С 1907 по 1918 годы Рогуйский возглавлял кафедру «Строительное искусство» в Новочеркасске, став основоположником всей донской архитектурной школы. Студенты НПИ буквально каждый день ходят по коридорам, которые спроектированы польским мастером по образу и подобию главного технического вуза Польши.
И здесь рождается потрясающий исторический оксюморон: сегодня под этими величественными европейскими сводами Крытого двора регулярно устраивают Казачьи кадетские балы, на которые съезжаются сотни кадетов и казаков со всего региона. В пространстве, созданном умом польского гения, теперь марширует казачество. Тонкая историческая ирония, для улавливания которой требуется чуть более широкий кругозор, чем тот, что демонстрирует мой оппонент.
3. Польские имена в истории Донского Политеха
Да, это был Императорский вуз, где официальным языком был русский. Но костяк и дух высшей школы формировали люди, глубоко интегрированные в польскую и европейскую научную среду.
Давайте вспомним конкретные имена, которые стояли у истоков ДПИ (НПИ) или выросли из него:
Профессор Георгий Феодосьевич Вороной — величайший математик с мировым именем (его «диаграммы Вороного» сегодня используются во всем мире — от компьютерной графики до астрофизики). Он был ординарным профессором Варшавского университета и Варшавского политеха. Именно он в тяжелейший учебный год (1907/1908) перевелся в Новочеркасск, чтобы запустить учебный процесс на новом месте.
Профессор Станислав Шафранович — известнейший ученый-химик польского происхождения. Переехав из Варшавского политеха, он стал одним из «отцов» химического факультета в Новочеркасске, создав уникальную технологическую лабораторию.
Профессор Витольд Крейер — выдающийся инженер-архитектор с польскими корнями, который долгие годы преподавал в НПИ гражданскую архитектуру и строительное искусство, закладывая фундамент европейского подхода к строительству на Юге России.
Тадеуш Урбаньский (Tadeusz Urbański) — студент той самой первой «эвакуационной» волны. Он начинал учиться химии именно в Новочеркасске в 1919 году. Позже он вернулся в Варшаву, стал профессором, членом Польской академии наук и всемирно известным химиком в области взрывчатых веществ. Корни его научной карьеры лежат на Дону.
4. А что же Ростов?
Раз уж наш диванный историк заговорил о личном составе, давайте взглянем на Ростов, куда переехал Императорский Варшавский университет. Оппонент уверен, что поляков там не было, потому что университет официально считался «русским». Это демонстрация потрясающей исторической наивности. Царские чиновники действительно насаждали русский язык, но вычеркнуть из науки польские умы они были не в силах. Именно «польский след» дал мощнейший толчок южной медицине и гуманитарным наукам
Вспомним профессора Иосифа Фомича Пожарского — выдающегося ученого, представителя старинного польско-литовского шляхетского рода. Переехав в 1915 году из Варшавы в Ростов, он совершил настоящий научный подвиг: на базе ростовской Николаевской больницы создал первый в стране по величине и оборудованию Патологоанатомический институт. Он основал в Ростове мощнейшую школу патологоанатомов, из которой выросли отцы-основатели будущего РостГМУ.
Но еще сильнее этот «польский след» проявился на историко-филологическом факультете, базы которого впоследствии и унаследовал Ростовский педагогический институт (РГПУ). Филологическую элиту Варшавы, приехавшую в Ростов, знали во всем мире.
В Варшавском университете долгие годы гремело имя профессора Ивана Александровича Бодуэна де Куртенэ (Jan Niecisław Baudouin de Courtenay) — величайшего польского лингвиста, создавшего уникальную языковую школу. На её основе позже строилось всё филологическое образование Ростова.
Вместе с университетом на Дон эвакуировались и преподавали выдающиеся польские ученые: декан историко-филологического факультета, историк-медиевист профессор Викентий Иванович Кржеменицкий (Wincenty Krzemienicki), историк права профессор Игнатий Рафаилович Окиншевич и знаменитый филолог-славист Казимир Феликсович Жямайтис.
Эти люди привезли с собой строгую европейскую культуру работы с текстом, языком и архивами. И именно их кафедры, учебные программы и уникальные библиотеки легли в основу Ростовского пединститута, когда в 1930 году советская власть выделила его из состава университета.
Ну и финальный аккорд оппонента в этой части — рассуждения о том, что Ростовский Пединститут в 1930 году выделили из РГУ, а в 2006 году вернули, и это якобы «возврат в родную гавань».
Включаем логику: Пединститут действительно отпочковался от СКГУ (бывшего Варшавского университета) во время советской реорганизации 1930 года. Ему даже отдали старый Главный корпус варшавцев на Садовой. Пединститут и РГУ — это и была одна и та же классическая имперская школа Варшавы! И их формальное слияние обратно в 2006 году — это единственное, что хоть как-то поддается исторической логике.
Но называть «родной гаванью» весь проект ЮФУ — это верх наивности. О каком историческом триединстве и «111-летии» может идти речь, если в эту солянку до кучи закинули еще два абсолютно чужеродных элемента?
Во-первых, Таганрогский радиотехнический («Радик») — прагматичный советский оборонный вуз, основанный Сталиным в 1951–19521 годах с нуля под нужды секретного завода «Прибой».
Во-вторых, Ростовскую архитектурную академию (РААИ) — сугубо творческий вуз, который в 1988 году отпочковался от РИСИ (Ростовского инженерно-строительного института). А сам РИСИ — это ведь тоже чисто сталинский вуз, созданный директивно в декабре 1943 года для экстренного восстановления разрушенного фашистами Ростова. Более того, самого «родителя» (РИСИ-РГСУ) в ЮФУ даже не взяли — его позже слили с ДГТУ. Но ЮФУ смело забрал его бывшую «дочку» себе на баланс и теперь гордо считает её годы частью своей «111-летней» ментальной истории.
Пытаться доказать, что между имперской гуманитарной профессурой Варшавы 1915 года, секретными сталинскими инженерами-радиотехниками 1952 года, военными строителями РИСИ 1943 года и советскими архитекторами конца 80-х есть «неизменная ментальная связь» — это не история. Это обыкновенная чиновничья эквилибристика, призванная оправдать банальное укрупнение юридических лиц ради красивых отчетов.
5. Административные судороги 1930-х и великий стадион НПИ
Дальше наш доморощенный критик триумфально жонглирует датами: «Он был разделен в 1930 на 7 институтов и заново собран из трех институтов в 1933». И преподносит эту советскую административную чехарду как какой-то «аргумент». Чему он радуется?
В 1930 году советское руководство в пылу индустриализации решило провести «разукрупнение» вузов по всей стране. Донской политех директивно разрезали на узкопрофильные кусочки: энергетический, авиационный, геологоразведочный, химико-технологический и другие. Результат? Полный хаос, усложнение академической работы и катастрофическая разобщенность.
Уже к 1933–1935 годам власть осознала, что натворила глупость. Эти «осколки» в экстренном порядке собрали обратно в единый мощный кулак под вывеской Новочеркасского индустриального института (НИИ, позже ставший НПИ). Никакой «потери традиций» не произошло — люди, лаборатории и стены остались прежними.
Более того, архитектурный проект Рогуйского изначально создавался как неделимое целое. Любой, кто бывал в Новочеркасске, знает: учебные корпуса НПИ (Главный, Химический, Горный, Энергетический) образуют грандиозный, величественный прямоугольник. А внутри этого закрытого академического городка располагается огромный зеленый массив и легендарный университетский стадион.
Архитектура вуза сама сопротивлялась административному бреду. Нельзя разорвать на 7 частей университет, который физически спроектирован как единый замок науки с общим сердцем-стадионом в центре. Как только безумный эксперимент по разделению свернули, все факультеты просто вернулись домой, на свою уникальную территорию.
6. Финал преемственности: от школы мышления к сфере услуг
И вот здесь мы подходим к главному итогу, который мой оппонент со своим избирательным зрением и гуманитарным снобизмом так и не смог отрефлексировать. Он скатился до банального высокомерия, выдав фразу про «пренебрежение к фундаментальной университетской науке, которая всегда была основой по отношению к прикладной инженерно-технической».
Унижать инженерную науку, считая её «второсортным придатком» к классическим университетам — это признак дремучего невежества. Для справки: в советской системе высшей школы НПИ входил в десятку сильнейших технических вузов СССР, занимая там почетное 8-е место и обходя в рейтингах многие классические университеты (включая тот же РГУ).
Высшая политехническая школа всегда держалась на железобетонном фундаментальном каркасе. Высшая математика, теоретическая механика, квантовая физика, химия — в НПИ эти дисциплины преподавались на таком глубоком уровне, который гуманитарным факультетам даже не снился. Более того, вуз до самого распада Союза напрямую транслировал ту самую европейскую модель: НПИ официально обменивался студентами с Германией, а будущие инженеры на занятиях переводили сложнейшие оригинальные немецкие научно-технические журналы. Без мощнейшей фундаментальной теории невозможно создать ни один самолет, ни одну ракету, турбину или космический корабль. Инженерное мышление — это не умение крутить гайки по инструкции, это способность управлять фундаментальными законами природы.
Советская высшая школа бережно сохранила и развила этот системный подход. И советский НПИ, и классический РГУ в их аутентичном состоянии были плоть от плоти наследниками великой образовательной традиции.
А что мы имеем сегодня? Программы обучения во всей стране, включая НПИ и ЮФУ, перекроены под современные образовательные стандарты, компетентностные подходы и бесконечные модульные курсы. Живая система, учившая мыслить глобальными категориями, окончательно заменена набором KPI и дедлайнов в личных кабинетах.
В наши дни, увы, говорить о ментальной преемственности с тем старым Императорским Политехом или Варшавским университетом уже не приходится. Всё, что у нас по-настоящему осталось от той эпохи — это старинные, величественные стены. Оболочка, которая до сих пор хранит память о европейской науке, пока внутри неё идет совсем другая игра.
Пытаться вычеркнуть европейскую идентичность из истории НПИ и ЮФУ — это демонстрация дремучего провинциального мышления.
Донская земля в начале XX века приняла уникальный интеллектуальный дар: европейскую университетскую модель, передовые лаборатории, уникальные книжные фонды и даже саму архитектуру Варшавы. И если кто-то не в состоянии понять смысл написанного, либо сознательно его извращает ради того, чтобы настрочить очередную простыню, — лучше просто пройдите мимо. Учите историю надлежащим способом.
