Что такое лягушка? Ни рыба ни мясо, а что-то среднее, а еще - символ гастрономических изысков, а еще существо, чьим именем англичане обозначают целую нацию. Мы называем французов лягушатниками и при этом демонстративно вздрагиваем от ужаса перед столь извращенным вкусом. «Эти люди тащат в рот любую гадость».

Мы с женой живем на юге Франции, где солнца гораздо больше, чем воды, а лягушки попадают в меню крайне редко. Они хорошо чувствуют себя только в сырости, женятся и заводят детей, не вылезая из прудов, и вообще предпочитают умеренный климат. А потому ради того, чтобы убедиться в истинности избитого утверждения - «по вкусу они напоминают цыпленка», - мне пришлось отправиться далеко-далеко на север.

По моим сведениям, самые упитанные и вкусные лягушки во Франции проживают в департаменте Вогезы. Это красивый, зеленый район на северо-востоке страны. Природа, расщедрившись, одарила его горами, многочисленными реками и тысячами étangs[38], словно специально созданных для нужд лягушачьего племени. А потому раз в год сюда стекаются поклонники лягушатины со всей Европы - в последнее воскресенье апреля они собираются в городке Виттель и там дают волю своей страсти.

Виттель широко известен благодаря своим минеральным источникам, богатым кальцием. Крулый год люди приезжают сюда ради la cure[39] - две недели неспешных прогулок по парку, пешком или на велосипеде, а по вечерам игра по маленькой в местном казино. И, разумеется, непрерывное распитие целебной воды, очищающей печень, почки и все внутренности и благотворно влияющей на цвет лица. Неудивительно, что жизнь в городке течет спокойно и размеренно.

Его гости, искупающие здесь свои гастрономические грехи, двигаются не спеша, даже когда катятся на взятых напрокат желтых велосипедах. Оживление заметно только у двух общественных туалетов, расположенных на главной улице, - принятая внутрь вода делает свое дело. Но в остальном в Виттеле царят мир и покой.

Все изменилось в день моего приезда. Он выдался холодным и пасмурным - любимая погода лягушек, как объяснил мне местный метеоролог-любитель за кружкой пива в кафе. На боковых улочках рабочие уже начали разгружать и монтировать все то передвижное оборудование, без которого во Франции не обходится ни один уважающий себя fête[40]: тиры и карусели, киоски для сувениров и закусок и ряды раскладных столов под длинными тентами, где едокам будет предложена более основательная пища - в данном случае, разумеется, лягушки. Очень много лягушек. B прошлом году за два дня более тридцати тысяч человек поглотили пять тонн этих земноводных.

Весь разворот местной газеты был занят лягушкой в разных ипостасях: особь в скромном викторианском купальнике призывала посетить модный бутик; накачанный самец со штангой в лапах приглашал в местный спортивный зал и сулил belles cuisses[41] всем, кто последует его примеру. Красивые окорочка, как я вскоре обнаружил, вообще высоко ценились в Виттеле, и следующие два дня их поминали то и дело, каждый раз подмигивая и выразительно двигая бровями.

B следующем рекламном объявлении перечислялись восемь способов приготовления этих самых окорочков: окорочка, припущенные в рислинге, окорочка с хрустящей корочкой, со спаржей, с лапшой и улитками и даже à la provençal - словом, окорочка на любой вкус.

На той же странице я обнаружил картинку, изображающую соблазнительную, пышнотелую лягушку, а под ней анонс предстоящего конкурса красоты на звание Мисс Grenouille[42] (или Мисс Окорочка, как предпочитали называть его некоторые любители). А уже этим вечером в ресторане Salledu Moulin под покровительством Братства дегустаторов лягушачьих окорочков должен был состояться grenouilla de monstre - грандиозная жарка окорочков на гриле. Стало ясно, что мне предстоит во всех смыслах насыщенный уик-энд.

Я заранее договорился о встрече с президентом Братства дегустаторов, месье Луазаном, и обнаружил его в Salledu Moulin, где он наблюдал за последними приготовлениями к grenouilla de monstre. Этот худощавый, живой человек, похоже, искренне обрадовался тому, что к списку иностранных гостей прибавился представитель еще одной национальности. В нем уже числились бельгийцы, голландцы, немцы и даже португальцы, а я оказался первым и единственным англичанином. Слух обо мне распространился по городу удивительно быстро. Торопясь на встречу с месье Луазаном, я прошел мимо рабочих, расставляющих столы под тентом.

- Говорят, в этом году даже англичанин явился, - сказал один из них.

- Аh bon, - без особого интереса откликнулся другой. - Непременно расскажу об этом лягушкам.

В промежутках между визитами на кухню, где вдоль плиты ярусами укладывались подносы с окорочками, Луазан поведал мне о том, как Виттель сделался Меккой для любителей лягушатины.

- Все началось двадцать семь лет назад, - рассказывал он. - У Рене Клемана, владельца загородного ресторана, рядом с домом имелся небольшой étang. И однажды весенним днем семьдесят второго года он обнаружил, что этот étang оккупирован сотнями лягушек. Тысячами! И что же он тогда сделал?

- Ну, поскольку он был ресторатором… - начал я.

- Вот именно! Он начал их готовить. Mon Dieu, как он их готовил! Только лягушачьи окорочка и немного pommes frites. Он накормил le tout[43] Виттель. На следующий год - то же самое. И так далее. А теперь, как вам известно, у нас уже есть собственное confrérie[44], в котором двести пятьдесят членов. - Он взглянул на часы и в очередной раз собрался на кухню, а на прощанье сказал мне: - Завтра в девять утра разыщите меня во Дворце конгрессов. Там состоится завтрак с белым вином, а потом - парад. Вы будете нашим первым confrère[45] из Англии.

Я искренне сомневался, что заслужил такую честь. Меня нельзя было назвать не только знатоком, но даже регулярным потребителем этого деликатеса. К тому же такое неожиданное вознесение в ряды лягушкоедов-аристократов означало серьезное изменение моего статуса.

Обычно на подобных мероприятиях я ограничивался ролью стороннего наблюдателя: никому не известный и не заметный зритель, торопливо чиркающий что-то в своем блокноте.

А теперь мне предстояло оказаться в самом центре событий и работать челюстями на глазах у сотен людей. И кто его знает, что еще от меня потребуется. Луазан не рассказывал мне о подробностях церемонии, а просто велел явиться к завтраку.

Но пару раз мне уже доводилось видеть, как моих друзей принимали в члены того или иного confrérie, и я знал, что новым братьям нередко приходится пройти довольно изуверские испытания: одним глотком осушить огромный кубок красного вина, не уронив при этом ни капли, произнести длинную клятву верности на провансальском языке или в одиночку исполнить гимн братства. Раньше я с удобствами наблюдал за всеми этими издевательствами из зрительного зала, а сейчас зал будет наблюдать за мной.

Но, хотя весь ритуал посвящения оставался для меня тайной, нетрудно было догадаться, в чем состоит его главная часть: мне непременно придется съесть, причем с аппетитом, как минимум пару лягушачьих окорочков. До сих пор мне случилось попробовать их лишь однажды, и тогда они показались мне чем-то вроде маленьких леденцов с резким запахом чеснока. Но то была работа повара-любителя, а здесь, в самом сердце лягушачьего края, мне несомненно предстоит познакомиться с искусством истинных профессионалов cuisine grenouille. Воодушевленный этой мыслью, я решил, что перед дебютом на публике мне не помешает небольшая репетиция.

Хотя в тот день лягушатина занимала главное место в меню всех ресторанов Виттеля, я выбрал скромное уличное кафе: платформа из досок, натянутый над ней парусиновый тент, самодельный прилавок и несколько длинных столов перед ним. Большинство мест уже было занято, и я заметил, что почти у всех посетителей за край воротника заложена салфетка, что во Франции является знаком серьезных намерений.

Мне понравилась атмосфера этого заведения - правильная смесь музыки и смеха, приветливые лица, бутылки рислинга на столах и лягушачьи окорочка в меню. Я занял свободное место рядом с группой очень крупных мужчин - членов местного клуба любителей регби, судя по их футболкам, - и сделал заказ.

Заслышав иностранный акцент, один из мужчин повернул голову в мою сторону.

- Вы откуда? - полюбопытствовал он.

- Из Англии, - не без опаски ответил я: встречи английских и французских регбистов по накалу страстей среди игроков и болельщиков напоминали знаменитую битву при Азенкуре. К счастью, мой сосед был, похоже, не злопамятен.

- Ah, les anglais, - заметил он. - Ils sont durs[46]. Прут как танки. - Наверное, это был комплимент, потому что он тут же наполнил мой стакан из своей бутылки. - А здесь вы зачем?

Я объяснил, что приехал специально, чтобы поближе познакомиться с лягушками, и он расхохотался и подтолкнул локтем своего товарища. Англичанин, который интересуется лягушками? Чудеса!

Как я уже упоминал, ничто не радует французов так, как возможность просветить невежественного иностранца. Вероятно, вместе с родительскими генами им передается снисходительная жалость к тем, кому выпало родиться в менее цивилизованной части света. В Провансе нам постоянно приходится выслушивать лекции на самые разнообразные темы: как снимать кожуру со сладких перцев, как вывести крыс, как вылечить занедуживший платан, как натаскать собаку на трюфели и как правильно вставлять свечку (doucement, doucement)[47]. Похоже, сейчас то же повторится и в Виттеле.

Он еще немного посовещался со своими товарищами, они все посмеялись, а потом сосед опять повернулся ко мне.

- Сначала запомните главное, - сказал он, - никогда не оставляйте лягушек в своем гостиничном номере. Jamais.

Я глубокомысленно покивал, соглашаясь с тем, что это очень дурная привычка. А потом он объяснил мне почему.

Несколько его друзей как-то подрядились ремонтировать старый особняк поблизости от Лиона. Для начала следовало осушить небольшой пруд. Стояла весна, и водоем был полон влюбленными и очень симпатичными лягушками. Такую возможность грех было упускать. Один из рабочих оказался опытным звероловом и знал, что надо делать. Они купили кусок красной материи, разорвали его на кусочки и привязали их к концам бамбуковых удочек. Опытный товарищ проинструктировал всех остальных.

В целом процесс очень напоминал рыбную ловлю. Удочку следовало закидывать в пруд так, чтобы красный лоскуток плавал на поверхности. Я так и не понял, что именно привлекало лягушек - яркий цвет поплавка или его мерное движение по водной глади, но они клевали как ненормальные. К вечеру рабочие доверху наполнили лягушками несколько больших полиэтиленовых мешков.

На следующий день, в субботу, они собирались отвезти свою добычу домой, приготовить и съесть ее за выходные. Однако эту ночь им предстояло провести в небольшом отеле неподалеку от строительной площадки. Вечером в пятницу полагалось отпраздновать конец тяжелой трудовой недели, поэтому лягушек оставили в номере одних.

Надо сказать, они там не скучали. Выбравшись из тесных мешков, земноводные разбрелись по всей комнате. Позже следы их пребывания были обнаружены во множестве мест - на покрывалах, наволочках и тумбочках, на телевизоре и телефоне - словом, везде. А потом, вероятно проголодавшись после столь основательных исследований, они решили раздобыть себе еду. Наволочки, простыни и ковер их нисколько не соблазнили, зато обои - выцветшая старая бумага с приправой из хорошо выдержанного, хрустящего клея, - по-видимому, пришлась им по вкусу.

Вернувшись в номер, его хозяин обнаружил, что снизу все стены обглоданы до бетона. Пол был усыпан сытыми, сонными лягушками, очень недовольными тем, что их потревожили. Остаток ночи рабочие собирали и засовывали их обратно в пакеты, а утром потихоньку уехали, предоставив хозяину отеля самостоятельно гадать, что случилось с его обоями.

Надо сказать, эта история не прибавила мне аппетиту, и я с большим сомнением разглядывал содержимое поставленной передо мной тарелки. Окорочка, приготовленные в белом вине с добавлением петрушки, имели восхитительный кремовый цвет и испускали дразнящий аромат, но я невольно задумался о том, благодаря какой диете они сделались такими толстенькими и сочными. Может, их обладателей кормили обоями? Или старыми телефонными счетами? Или мягкими белыми салфетками самого высокого качества?

- Allez[48], - подбодрил меня сосед. - Пальцами.

И так понятно, что снять мясо с крошечной косточки при помощи ножа и вилки смог бы разве что микрохирург. Я взял окорочок пальцами и осторожно откусил.

Похоже на цыпленка? Не совсем. Гораздо нежнее, и вкус тоньше. Мясо очень сочное, с легкой ноткой чеснока и ничем не напоминает то чересчур острое и пахучее блюдо, которое мне довелось попробовать раньше.

Под пристальным взглядом соседа я покончил с первой ножкой и собрался взяться за вторую.

- Нет-нет! - вмешался он. - Сперва надо пососать косточку. - Он поцеловал сложенные бутоном пальцы. - Это самое вкусное!

Я возвращался к себе в отель, а на меня отовсюду таращились пучеглазые земноводные. Лягушки из шоколада и марципана красовались в витринах patisseries[49], подмигивали мне с меню, выставленных у дверей ресторанов, невиданные в природе пушистые лягушки предлагались в качестве призов в многочисленных тирах. Я заглянул в Salledu Moulin, чтобы полюбоваться на grenouillade monstre, и там тоже обнаружил огромную лягушку в цилиндре и с прижатой к груди бутылкой, улыбающуюся посетителям сквозь сигаретный дым. Я не удивился бы, если бы увидел ее и в общественном туалете, но там на белых кафельных стенах не оказалось ни одной веселой квакушки - к отправлению естественных нужд в Виттеле относятся очень серьезно.

В тот вечер в городской толпе я заметил множество людей в форме, но это были отнюдь не жандармы, а рекламные агенты в красных пиджаках, продающие «Pastis 51». Они предлагали бесплатную дегустацию всем, кто уже устал от пива и рислинга. Один передегустировавший джентльмен, зависнув в дверях бара, громко требовал подать ему аккордеон - он желал порадовать своей игрой прохожих. В ответ на это требование владелец бара усилил громкость музыкального автомата. Аккордеонист, оскорбленный таким пренебрежением к таланту, закурил сигарету не с того конца и, пошатываясь, пошел искать признания в другом месте.

После полуночи толпа на улицах начала редеть, а я отправился в отель. Высунувшись из окна, я слышал, как вдалеке взвизгнула, а потом замолчала электрическая гитара. Кое-где сквозь облака просвечивало черное ночное небо с неоновыми звездами, и это внушало надежду, что завтра будет ясно.

Жителям и гостям Виттеля повезло. Утром ярко светило солнце, и, когда в девять утра я подошел к Дворцу конгрессов, было уже почти жарко. Пока я стоял в очереди на регистрацию, мне вручили список представителей различных grenouilla de, явившихся в Виттель, чтобы поддержать своих собратьев. Всего их набралось пятьдесят семь, по большей части они прибыли из разных районов Франции, и некоторые носили громкие титулы вроде Кавалеры сыра бри или Друзья черной колбасы. Остальная Европа была представлена confrères из Португалии, Швейцарии, Бельгии и Голландии. Из Англии приехал я один.

Идея объединений по гастрономическому принципу, похоже, не слишком привлекает моих сограждан, хоть я и не понимаю почему. Возможно, мы не производим так много деликатесов, как французы, но кое-что все-таки можем. И почему бы не отметить наши достижения? Где, скажите на милость, Братство йоркширского пудинга? Где Общество друзей жареной рыбы с картошкой? Где Орден чеддера? Где Союз заливного угря?

- Bonjour, - раздался голос откуда-то снизу. - Вы тот самый англичанин?

Я опустил глаза и обнаружил, что подошла моя очередь и я нахожусь прямо перед стойкой регистрации. Элегантный мужчина улыбнулся мне, сообщил, что его зовут Пьер Руссель и предупредил, что выпить я смогу только после того, как отвечу на несколько вопросов анкеты и зарегистрируюсь в качестве кандидата в confrère. Когда с формальностями было покончено, он взмахом руки указал мне на бар.

Алкоголь, употребленный за завтраком, очень приятен и столь же коварен. Впервые я узнал об этом несколько лет назад в гостях у мэра Бузи, городка в исторической области Шампань. К завтраку было подано вино двух сортов, и из простой вежливости я должен был попробовать оба. Несмотря на ранний час, вина, прохладные и бодрящие, пились на удивление легко, и к девяти утра у меня в голове уже стоял приятный туман. Как раз в тот момент, когда я начал трезветь, был подан ланч, разумеется, опять с вином, и кончилось все тем, что я опозорился, крепко заснув прямо за обедом. С тех пор по утрам я стараюсь ограничиваться кофе.

Перед баром уже толпились мужчины и женщины - вероятно, confrères. Они были еще в обычной одежде - все, кроме золотисто-палевого лабрадора в шикарном жилете из ярко-синего атласа. Пес, похоже, отлично чувствовал себя в этом наряде и нес караул у большого подноса с круассанами, надеясь, что рано или поздно один из них упадет на пол. По словам владельца, лабрадор давно привык к подобным мероприятиям и являлся членом уже трех confrèries (атласный жилет остался ему на память об одном из них). Я спросил, любит ли пес лягушачьи окорочка.

- Месье, - ответил хозяин, - он же лабрадор. Он любит все.

Мои будущие коллеги вдруг оживились и начали выстраиваться в очередь у кабинок для переодевания. В кабинки входили обычно и даже консервативно одетые мужчины и женщины, а выходили оттуда сущие павлины.

Большинство любителей окорочков вырядились в ярчайшие лягушаче-зеленые плащи с желтой оторочкой - и это еще самые скромные! У иных кайма была серебряной или сделанной из чего-то наподобие страусовых перьев, а сами плащи сшиты из шелка или бархата. На шеях у всех до единого висели и позвякивали массивные медали. И шляпы! Боже, что это были за шляпы! Трубадурские пышные береты, треуголки, старинные шляпы с полями и перьями, соломенные капоры и одно творение и вовсе невиданного фасона - анекдот, а не шляпа.

Она представляла собой повязанную вокруг головы пурпурную ленту с двумя прицепленными к ней розовыми плюшевыми подушками; они закрывали уши и покоились на плечах владельца - джентльмена, который в обычной жизни, вполне возможно, был уважаемым судьей или налоговым инспектором. Помимо этой оригинальной шляпы он нацепил на себя пурпурный плащ, пышные короткие панталоны елизаветинской эпохи и колготки. Но таково было разнообразие и причудливость представленных костюмов, что никто не обращал на него особого внимания.

Глотнув напоследок рислинга и еще раз поправив перед зеркалом шляпы, confrères начали выходить на площадь и выстраиваться в шеренгу по трое. Праздник начинался с парада - стройной колонной мы должны были пройти через весь Виттель на встречу с мэром. Он пригласил нас на «бокал вина» - своего рода алкогольный мостик между завтраком и ланчем.

Шествие возглавлял небольшой, но очень громкий духовой оркестр с сияющими на солнце медными инструментами. За ним маршировала группа мажореток, жонглирующих на ходу булавами. За их продвижением придирчиво следила дама-тренер, которая, судя по виду, сама еще недавно вышагивала в их рядах. Она шла вдоль кромки тротуара и время от времени свистящим шепотом давала девушкам указания: «Haut les genoux!» Да поднимайте же колени!

Вслед за мажоретками шествовали confrères. Иностранным гостям из вежливости уступили первое место, и таким образом я вместе с португальцами, бельгийцами и голландцами оказался во главе колонны. Мы поздравили друг друга с отличной погодой, а более опытные братья вспомнили о предыдущих парадах, проходивших под проливным дождем, что плохо сказывалось на головных уборах и праздничном настроении.

Первую половину пути наша колонна двигалась вполне дисциплинированно и, надо полагать, представляла собой восхитительное зрелище: плащи и перья развевались, медали звенели, а лабрадор, на котором, кроме жилета, теперь красовалась и атласная шапочка, вызывал шумный восторг у столпившихся на тротуарах зрителей. Но потом этот стройный порядок, сделавший бы честь и наполеоновским полкам, был внезапно нарушен: одна из мажореток чересчур высоко подбросила булаву и та угодила в ряды зевак.

Девушки резко затормозили и остановились. Впереди ничего не подозревающий оркестр продолжал двигаться вперед, а сзади колонна confrères уткнулась в мажореток и сложилась, как гармошка. Пока пропавшая булава разыскивалась и возвращалась хозяйке, мой сосед успел добыть из складок своего плаща фляжку. «Любите pastis? - спросил он, вручая мне наполненную до краев крышечку. - Моего собственного производства». Крышечка пошла по кругу, фляга вскоре опустела, а тут и мажоретки восстановили порядок в своих рядах. Дальше мы двинулись почти бегом, чтобы нагнать ушедший далеко вперед оркестр.

В конце маршрута улица была перегорожена натянутой ленточкой, а за ней нас ждал улыбающийся мэр с ножницами в руке. Оркестр исполнил особенно бравурный марш, и под щелканье фотокамер ленточка была перерезана. Пришла очередь следующей церемонии - принятие новых дегустаторов в члены братства.

Зал мэрии встретил нас ароматом свежеприготовленных окорочков. Мой коллега лабрадор остановился в дверях и с мечтательным видом втянул в себя воздух, после чего уверенно прошел вперед и, вежливо помахав хвостом соседям, устроился перед местами, отведенными для самых почетных гостей.

Месье Руссель, главный распорядитель церемонии, вышел на сцену и немного поколдовал над микрофоном, а старшие члены братства во главе с президентом, месье Луазаном, тем временем расположились у него за спиной. Их лица были сосредоточенны, и зал, проникнувшись торжественностью момента, почтительно примолк.

Однако серьезности хватило ненадолго. Месье Руссель одного за другим начал вызывать на сцену кандидатов. Ритуал посвящения начинался с краткой и не всегда лестной характеристики будущего confrère. Месье Руссель основательно подготовился и теперь с удовольствием сообщал жадно внимающей публике о привычках, фобиях и слабостях претендента, причем особый упор делался на состояние его окороков. Потом принимаемый должен был съесть некоторое количество лягушатины, запить ее стаканом шардоне, принести клятву верности лягушке, и только после этого несчастному разрешали спрятаться за сценой.

Все это продолжалось около часа, и наконец непринятыми осталось только двое - лабрадор и я сам. Лабрадор держался безукоризненно, как и следовало ожидать от собаки, уже несколько раз удостаивавшейся подобной чести. Он уверенно запрыгнул на сцену, в один прием проглотил все окорочка и несколько испортил впечатление только тем, что брезгливо отвернулся от бокала шардоне. Потом наступила моя очередь. Я робко вышел вперед, чувствуя себя Золушкой среди всего этого бархатного и шелкового великолепия. Даже лабрадор выглядел гораздо наряднее, чем я в своем пиджаке и фланелевых брюках.

Руссель обошелся со мной милосердно, возможно, потому, что не успел отыскать никакого компромата. Впрочем, одна моя национальность оказалась достаточным поводом для остроумия. Вот уже несколько сотен лет французы и англичане с удовольствием говорят друг о друге гадости. Причем довольно часто - одинаковые гадости.

Например, каждая национальность обвиняет другую в высокомерии, кровожадности, неприкрытом шовинизме и варварских гастрономических обычаях. Французы утверждают, что у англичан ледяная кровь и им нельзя доверять. Англичане говорят, что у французов горячие головы и им нельзя доверять. Но у близких соседей нередко случаются мелкие разногласия, заметил месье Руссель и лишь слегка попенял мне на то, что я так долго пренебрегал одним из самых изысканных французских деликатесов - лягушачьими окорочками.

Я съел положенное количество окорочков и выпил шардоне, а потом склонил голову, и мне на шею надели медаль. Отныне я стал законным членом Confrèrie des Taste Cuisses de Grenouilles de Vittel. Это была первая организация, в которую я вступил, с тех пор как в возрасте одиннадцати лет был с позором изгнан из рядов бойскаутов в результате конфликта со Старшим Волком.

А потом пришло время для «бокала вина» с мэром, хотя, на мой взгляд, возлияний этим утром и без того хватало. На этот раз братья даже не пытались выстроиться в правильную колонну. У тех из них, кому не досталось шардоне на сцене, уже давно пересохло в горле, и они возглавили марш-бросок в обеденный зал. Там нас уже ждали команда «Pastis 51» в красных пиджаках, открытые бутылки и сам господин мэр с приветственной речью. Атмосфера очень скоро стала непринужденной и приподнятой, и ничто не предвещало драмы, которая через несколько минут развернулась на ступеньках мэрии.

О ней нам стало известно только после того, как мы вернулись во Дворец конгрессов на ланч, расселись за столики и задумались о выборе аперитива. Довольно скоро я почувствовал что-то неладное. Гости тревожно перешептывались и часто посматривали на часы, а официантов попросили задержаться с подачей первого блюда. Я оглядел зал и понял, что заняты все места кроме одного - месье Луазана, нашего президента и главного дегустатора окорочков не было в зале.

Что могло случиться с ним по дороге из мэрии? За столиками высказывались самые невероятные предположения, но все-таки появление Луазана повергло всех нас в шок. Он выглядел как человек, поссорившийся с кувалдой: на лбу красовалась черная шишка, а под заплывшим правым глазом - огромный синяк.

Чувство юмора, однако, не изменило нашему президенту, и, усевшись во главе стола, он объяснил, что пострадал при исполнении обязанностей вследствие злодейского нападения улитки - un perfide escargot[50]. Та поджидала его, притаившись на ступеньках мэрии. Месье Луазан помнил только, как сначала у него под ногой хрустнула раковина, а потом - и его собственная голова, пришедшая в соприкосновение с каменной ступенью. Но теперь, после короткого визита в больницу и нескольких наложенных швов, президент опять чувствовал себя превосходно и был, по его словам, голоден как волк.

- Я слышала, - заговорила моя соседка слева, - что англичане брезгуют лягушками, но зато едят жаб. - Она в ужасе поежилась. - Hy как можно съесть жабу?

Разговоры за нашим столиком вдруг затихли, и все головы повернулись ко мне, а я постарался припомнить единственный известный мне способ приготовления жаб. Crapaud dans le trout, или «жаба в норе» - свинцовой тяжести блюдо, которое мне пару раз случалось есть в детстве. Большой шар колбасного фарша со всех сторон обмазывается жидким тестом и до полной несъедобности запекается в духовке.

- А-а, - разочарованно протянула дама, - так это не настоящая жаба.

- Настоящая, возможно, была бы вкуснее, - вздохнул я.

- И нора не настоящая?

- Боюсь, что так, - подтвердил я.

Она покачала головой, видимо удивляясь странностям традиционной английской кухни, а потом углубилась в меню. Там кроме перечня блюд, включающего, разумеется, и окорочка, была представлена и пища для души - поэма «Odesà Mesdames les Grenouilles», написанная месье Русселем специально к сегодняшнему дню. Она начиналась проникновенным обращением «Tendre grenouille de nos étangs»[51] и далее повествовала о любви, весне, появлении прекрасного принца и неизбежном конце, ожидающем героиню на кухне. Но даже там она не просто погибала, а превращалась в «королеву стола», что, боюсь, послужило лягухе слабым утешением.

К слову, согласно другой легенде, и прекрасного принца ожидала не менее печальная судьба. Однажды красавица принцесса, прогуливаясь у пруда, нашла большую лягушку, и та сказала ей человеческим голосом: «Когда-то я была прекрасным юным принцем, но злая колдунья заколдовала меня. Поцелуй меня, пожалуйста, и я опять превращусь в принца. И тогда мы поженимся и поселимся в замке у моей мамы. Ты будешь готовить мне еду и стирать одежду, рожать мне детей, содержать в чистоте мой дом и принимать моих гостей, и мы будем жить долго и счастливо. Всего один поцелуй - и все исполнится!» «Черта с два», - подумала принцесса и за ужином улыбалась, обсасывая лягушачью косточку.

Вино лилось рекой, разговоры не смолкали ни на минуту, блюда сменяли друг друга, а я в который уже раз поражался способности французов проводить за столом столько времени, сколько другие народы проводят только перед телевизором. Они умеют есть по нескольку часов подряд и выпивать огромное количество вина, не падая при этом лицом в тарелку с сыром. Действие алкоголя проявляется лишь в том, что лица становятся румянее, узлы галстуков слабее, разговоры громче, а шутки рискованнее, но я ни разу не видел, чтобы подвыпивший француз вел себя некрасиво или агрессивно. Возможно, секрет такой выносливости в постоянной практике.

Тем временем в зале появился ансамбль аккордеонистов, а президент Луазан и церемониймейстер Руссель подошли к краю танцпола, где был установлен микрофон. Все головы повернулись к ним. Приближался момент истины: сейчас мы все узнаем, кому принадлежат самые аппетитные окорочка в Виттеле.

К Мисс Grenouille, как мне объяснили, предъявляются практически те же требования, что и к настоящей лягушке: ее бедра должны быть длинными, стройными, но не костлявыми, округлыми, но не толстыми. Самое важное - это упругость и тонус, а всякие модные украшения вроде татуировок не допускаются. Окорочка-чемпионы должны быть чистыми, гладкими и безупречными, и, судя по уверенному взгляду президента, таковые уже были найдены.

«Mesdames, Messieurs!» - призвал нас к вниманию Руссель.

Я ожидал, что по такому случаю он разразится стихами, хоть и понимал, что рифму к слову cuisses подобрать непросто, но вместо этого церемониймейстер произнес всего несколько вступительных слов, а потом под рокот барабанов объявил имя победительницы. Мисс Grenouille, робея, прошла через весь зал, чтобы получить из рук президента огромный букет. Ее звали Амели, и она оказалась прехорошенькой барышней, мило раскрасневшейся от грохота аплодисментов. К сожалению, заслужившие победу окорочка были отчасти скрыты тугими штанишками вроде тех, что носят тореадоры, и некоторые из присутствующих в зале джентльменов вслух выразили свое разочарование.

Но скоро и лягушки, и окорочка были забыты: пришло время танцев, а французы очень серьезно относятся к танцам вообще и к пасодоблю в частности. Пасодобль, похожий одновременно на фокстрот и танго, полюбился французам, вероятно, потому, что дает возможность наиболее экспрессивно использовать верхнюю часть туловища. Сначала танцующие делают три-четыре скользящих шага в одном направлении, а потом резко меняют курс, сопровождая это стремительным разворотом и пожатием плеч, а иногда и щелчком каблуков.

Движения плавные и неторопливые, главное в пасодобле - правильная поза: голова высоко поднята, спина жестко фиксированная и абсолютно прямая, локти согнуты под строго определенным углом. Я заметил, что некоторые кавалеры старшего поколения до сих пор придерживаются традиции изящно оттопыривать мизинец левой руки, сжимающей ручку дамы. Зрелище было восхитительным, и я жалел только о том, что танцоры успели расстаться со своими плащами и шляпами.

Постепенно воскресный день перетек в воскресный вечер, а ланч уже грозил слиться с обедом. Лягушке были отданы все причитающиеся ей почести.

На следующее утро в городе почти не осталось следов «Большого лягушачьего уик-энда». Карусели и тиры за ночь были разобраны, упакованы и отправлены на следующий праздник. Потоки бесплатного pastis пересохли одновременно с отъездом джентльменов в красных пиджаках. Рестораны пересматривали свои меню и включали в них некоторые блюда, не приготовленные из лягушки. Мисс Grenouille вернулась на работу, президент залечивал раны, confrères разъехались, а желтые велосипеды опять чинно катили по дорожкам парка. Мир и покой вернулись в Виттель.

«Франция. Путешествие с вилкой и штопором», Питер Мейл, перевод Ирина Павловна Пандер, 2009г.

Граф, чувак, что меня впервые накуривал, предупреждал о последствиях наркотиков, и если бы не тот пресловутый первый раз, всё бы было иначе. Говоря первый раз, я не имею в виду, дым из бутылки, или случайную дозу порошка, рассыпанного мне на лицо из сумки, в перевёрнутой машине, я имею в виду первое сознательное согласие на употребление и дальнейшее нежелание останавливаться. С дымом бы такое вряд ли произошло, эффекты пакура, отличаются от приходов порошка, они какие-то добрые, что ли… и совсем не движушные, они для расслабиться, потупить и похихикать, без примеси сверхчеловеческих качеств и ярких эмоций, с которыми ты готов вытворять вещи совсем тебе не свойственные. Природа точно лучше химии, и с ней сильно не загуляешь, а вот загулять на химии очень легко, особенно, когда её столько, что конца возможностям упороться не предвидится, когда башка то и делает, что трясётся от мыслей, как бы ещё доставить отравы в организм.

На марафонах ты не ешь, не спишь, просто иногда пьёшь воду и периодически увеличиваешь размер употребляемого, потому что прежнее количество уже не торкает. Позже сильно измученный нос пускает кровь, организм, лишившись нескольких килограмм, всячески даёт понять, что он не вывозит движуху, только тебе похуй это всё, ты и не думаешь прекращать, ты просто меняешь вид наркотиков, например, переключаешься на таблетки, кайф слабее, независимо от количества, потому что слабее сам по себе, но если забадяжить какой коктейль и шлифануть алкашкой, то вполне себе можно перекантоваться на нём какое-то время.

Марафоны эти — странная штука, сначала ты употребляешь и получаешь сильные ощущения, с которыми ранее не сталкивался, а потом, в какой-то момент, ты ко всему привыкаешь, тебе кажется, что жизнь всегда была такая, и навсегда останется, именно такой. Внутри становится бесконечно скучно, и ты снова употребляешь, но скука никуда не уходит, просто на время перестаёт разъедать тебя изнутри, те ощущения, которые раньше были верхом эйфории, вдруг оказываются чем-то пресным и обыденным. Снова юзаешь, и ничего не происходит. Толерантность, которую мы заслужили, а не вот эти вот слова на букву «эн» и другие идиотские социальные конструкции. Повышаешь дозировку, меняешь допинг, и встречаешь что-то похожее на кратковременный приход, затем тебе снова хочется убить суку скуку, что продолжает ходить по пятам, тенью тебя прежнего.

Хоть я и совсем недавно наркоман, но уже не могу вспомнить, когда тоска начала меня преследовать… Сейчас моя реальность — один бесконечный цикл, из которого стёрты счастливые моменты и целые отрезки жизни. Я даже не помню, куда подевались Граф и тот амбал, с которым мы разнюхивались после заправки, в душе не ебу, кто все эти люди вокруг и как я оказался в этом притоне, впрочем, как и то, почему у меня есть безграничный доступ ко всем известным и неизвестным веществам.

Чёт загоняюсь, трезвею? Надо бы поправиться и залипнуть во что-нибудь. Со стола на меня глядят разноцветные таблетки с логотипами известных брендов, закидываю парочку в себя и обильно запиваю чаем из банки, внутри которой плавают маленькие грибочки на длинных тонких ножках. Желудок себя странно чувствует, и меня начало мутить. При отравлениях ведь бывает озноб, как от температуры? Бля, чёт не то, мне ещё сильнее хуевеет, вроде должно быть наоборот. Мысли закончились, глаза закрылись, и меня встретила тьма в пустоте, где есть полное отсутствие всего, света, времени, пространства, материй, нет ни жизни, ни смерти, и это не сон без сновидений, а сплошное ёбанное ни хуя в абсолюте.

Вдалеке появилось что-то овальное и золотое, превратившееся в бесформенное белое, оно приближается, а может приближаюсь я, а может оно, или я? Хер поймёшь, что происходит, в этих приходах от неизвестных препаратов, а может это передоз и я вижу свет в конце туннеля? Типа есть смысл направится туда и цепляться за жизнь? Стесняюсь спросить, а нахуя мне это? Покататься в багажнике? Повисеть у потолка, с заведёнными назад руками, пока меня обвиняют в краже воровского общака? Или сбежать из самолёта с парашютом, который надевался в воздухе и оказался вверх ногами? Может, по глухому лесу, полному диких животных, без ориентиров пошляться и упасть с водопада, получив после этого лодкой по голове? Наверное, чтобы с меня поржали небеса, после того, когда меня уничтожил и предал брат, в благодарность за то, что я ему передал то, чего он всегда желал? Причин, не возвращаться обратно, как бы уже до хуя.

Расстояние между мной и точкой ориентиром сокращается независимо от скулежа. Точка, всё ближе и ближе, она близка ко мне настолько, что могу разглядеть ахуенски горячий камень, температура его настолько высока, что всё вокруг начинает кипеть, и это всё вокруг не вещество в ложке или кастрюля с водой для пельменей, а жидкость, уходящая за горизонт.

Камень увеличивается до размеров скалы, образующей остров с огромным деревом, напоминающим трон. Дерево, как некая ось мира, соединяющая в себе миры, ствол находится здесь, корни в подземном мире, ветви в небесном, высшем, мире. Явь, Навь, Правь. Сохранение, уничтожение, творение. Возникло в голове. Появился удушливый и зловонный аромат, вижу, что смердит не иначе как от огненной реки, вплетаемой в корни дерева и уходящей куда-то вглубь скалы. Вижу аромат? Река не из воды, а из огня, что тут, блядь, вообще происходит? Или это та самая река, которую предстоит преодолеть по пути на тот свет? Пу-пу-пу. По ходу, довыёбывался, гейм овер?

Часть огненной реки вдруг оказалось водной, в месте, где случилось это явление, друг напротив друга стоят два одинаковых старца, с серебряными волосами в усах и бороде, разница лишь в цвете одеяний, тот, что со стороны огня, облачён в чёрное и на фоне зимы двигает кости мертвецов кривой палкой в руке, его оппонент в белых одеяниях куёт железо и умиротворённо улыбается на фоне лета, их противоположность выглядит, как нечто органичное и единое целое. Река поднялась пламенем вверх, высокой стеной, и на оранжево-красном фоне, белым огнём предстал символ, похожий, на куриную лапку или знак пацифики, он быстро завертелся, вернув огонь обратно в реку, и разлетелся на две одинаковые части, с противоположным расположением. Часть, что напоминала ветви дерева, поглотила светлую сторону, а часть, что напоминала корни, поглотила тёмную.

Вспышка молнии, гром, вспыхнуло солнце, и я снова на скале у дерева, подножье горы теперь имеет вид бескрайних земель, без флоры и фауны, на которые прибывают люди. Вспышка, и появилось ещё два солнца, вместе с ними появляются всё новые и новые поселенцы разной наружности, со своими инструментами и механизмами, обеспечивающими поселения необходимой инфраструктурой, появляется растительность. На месте поглощения старцев остались сгустки чёрных и белых частиц, которые время от времени генерировали разные сущности, ведущие свои бои внутри и снаружи дерева, схватки появлялись из ниоткуда и пропадали в никуда. В небе мелькнуло три луны, и начали появляться новые переселенцы. Процесс миграций завершился, и люди принялись расширять образованные поселения, объединяясь в один город.

При деле были и тёмные сущности, чинившие разрушения, оказавшиеся естественным и необходимым элементом для создания чего-то нового. Всё было окей, пока был баланс, нарушенный внезапным открытием портала, для деструктивных энергий. Вскоре из клуба молний появился всадник со своими войнами и откалибровал происходящее, а в знак окончательной победы воткнул меч в землю перед порталом, внёсшим прежний дисбаланс, и завалил его горами, напоминающими Кавказские. Яркая вспышка на небе, количество лун и солнц стало обычным, от чего климат менялся на глазах. Холодало. Никто не говорил, что зима близко, она просто появилась, так же легко и естественно, как всё происходящее, начиная от белого камня.

Долго погрустить из-за смены климата или замёрзнуть, как следует, я не успел, меня схватили за шкирку, мы впрыгнули вглубь ствола дерева, и оказались у того же самого дерева, но посреди кровавого сражения, ребят славянской и азиатских наружностей, людей очень много, они все чрезвычайно архитипичные, посмотришь на запад, видишь венеды: чех, поляк, словак… на юге склавины: серб, хорват, черногорец, болгарин, на востоке анты: русский, белорус, украинец, со стороны азиатов идентичная история, там типичные китайцы, японцы, корейцы, вьетнамцы, курды, тайцы, походу это серьёзный забив протославян против протоазиатов, правда азиаты схитрожопничали и на рамс подтянули жёлтого дракона со своей стороны. Всадник, утащивший меня сюда, швыряет моё тело на ветку и отправляется в сторону летающего змея, сбивает его с неба на землю и пробивает голову копьём. Звук раскатистого грома, молнии разных цветов, дождь, битва прекратилась, и из земли начали расти растения, стало понятно, сотворён мир. Какая-то знакомая штука, сотворение мира…

Сидя на ветке, болтая ногами, достал из кармана телефон посмотреть, какой сейчас год, а там вместо цифры надпись: «Год Звёздного храма». Ладно, хуй с ними, с этими преобразованиями, посмотрим, что на календаре, а там рахмат, айлет, бейлет, гэйлет, дайлет, элет, вэйлет, хейлет, тайлет, в нечётных месяцах 41 день, в чётных 40. Подсказка на телефоне, примечание о древнеславянском образовании слова «Время»: В — направление, Ре — повторение, Мя — моё Я. Время есть, направленное и повторяемое отражение моего Я.

Залез в настройки телефона, нашёл формат календарей и выбрал привычный григорианский, с привычными минутами и секундами. Сейчас, оказывается, 5509 год до Рождества Христова. Рядом примечание: до рождения Адама 1535 лет.

Снова вспышка, и вот я уже сам в виде молнии летаю поверх межевых столбов, разграничивающих территорию по итогам войны. Смотрю по сторонам и вижу, что в строительстве мелькали исключительно азиатские лица, а бойницы сооружения направлены в сторону, где повергли дракона… Это типа контрибуция такая и страховка от потенциального нападения?

Я снова в привычном обличии, смотрю на дисплей и вижу надпись: «Китай». Тапаю. Открывается справка о древнеславянском образовании слова: «ки» — огороженная территория, «тай» — вершина, завершение. Расшифровка: высокая стена. Примечание. Китай-город в Москве — это город за высокой стеной и не имеет отношения к другим странам или национальностям. Китай, как страна, на всех языках мира, кроме славянской группы языков, звучит «чина», «кина», «сина» и другие схожие варианты. Есть версия, что азиатская страна получила название «Китай», в честь того, что жила по другую сторону стены, по верхам которой ты только что промчался молнией.

Молния возвращает меня на поле боя в момент, когда всадник пробивает голову дракона, происходящее застыло и начинает пульсировать цветами, как в миг приобретает чёрно-белый вид гравюр, с последующим слайд-шоу из них, где витязь, поражающий копьём дракона, изображён на множестве фресок, барельефах древних строений и камне-затычке, посреди пещеры, где я спёр лодку и напал на след неизвестной ранее цивилизации, там в комиксе вроде видел несколько лун, солнц и другие сюжеты, там и дерево это было. Как отмотать назад и посмотреть сюжет прихода заново?

Голос Дяди Братана из телефона в кармане:

— Всадник, которого ты видишь, это древний бог Перун, бог грома и молний, типа Зевса у греков до принятия христианства. С приходом христианства на Русь изменится описание символа, и ездец станет, Георгием Победоносцем, который побеждает змея, олицетворяющего язычество.

Я так и знал, что есть какой-то подвох, что древние христиане приписали достижения наших предков себе и хотят лишить нашего прошлого. Снизу образовалось сильное давление, будто пнувшее меня под задницу с такой силой, что я оказался на околоземной орбите и отчётливо увидел одно из полушарий. Достигнув определённой точки, я начал движение обратно в сторону Евразийского континента, раскрашенного в оттенки чёрного цвета. Азия была чёрно-жёлтой, на сервере преобладал чёрно-синий, на юге, в арабской части, чёрно-зелёный, спускаясь ниже, в сторону Европы, вижу, как её охватывает красивый лунный свет, источник которого находится в районе соприкосновения Европы и Африки. Присмотревшись повнимательней, вижу, что этот лунный свет поглощает свет солнца, расположенный в восточной части Европы, а на местах соприкосновения лунного и солнечного света, происходят странные вещи, жгут писания, уничтожают жрецов и несогласных.

Полёт вниз прекратился. Я завис в воздухе и вижу, как из леса вышел старичок, вида обычного скитающегося монаха, от него сильным потоком шла жизнеутверждающая энергия высшей космической гармонии, идентичная верхней части дерева, которую ранее я определил, как Правь. Старцу бы больше подошло быть жрецом, ведуном, волхвом… но явно не обычным монахом, которым он предстал, обычные люди вряд ли могут пропускать через себя уничтожения и преобразовывать их в свет солнца, который расходится вокруг них по континенту и перекрашивает в солнечный свет: лунные, зелёные и иные территории. Весь вид старца транслирует высшие знания мироустройства, облачённые в призму православного христианства. Ненавязчиво, без лишнего шума, уста его, изрекли:

«Внуки божьи, нельзя стать уверенным в себе, веруя в соседей, в себя нужно верить и Богов почитать своих и народа своего».

Короткая речь, с уже встречаемым мной ранее голосом, была скорее монологом божественной истины, чем очередной попыткой поисков компромиссов среди несогласных. Мелькнувшая мощь всевышнего, образовала смыслы неведомой силы, уничтожившие напряжение духовной разрозненности, копившееся столетиями у несогласных с новыми религиозными догматами государства. Родноверы и христиане, разных течений, вдруг начали находить общий язык и объединяться, усиливая солнечный свет.

Старец ударил посохом об землю, и ведическое мировоззрение приобрело христианскую форму, капища превратились в храмы, функции древних богов переместились на представителей Божьей свиты и христианских святых, большинство ритуалов и даты проведения ведических праздников остались прежними, сменив название на православный лад. На телефон начали приходить уведомления о смене значений. Открываю первое из них.

Отныне Род, есть отец небесный, что стоит над всеми мирами и существами. Ранее почитался на сороковой день от весеннего равноденствия и впредь будет так, ныне славиться будет в почитании предков на праздник Родоница. Род есть заРОДыш, РОДина, гоРОД, наРОД, поРОДа, РОДня, РОДители, сРОДни, приРОДа, огоРОД, РОДник, плодоРОДие, бРОДяга, отРОДье, уРОД, сбРОД… Там ещё много текста и пояснений, закрываю. Из множества уведомлений выбираю случайное, внутри текст: Иван, который в реке всех купал, Иван Купала, его день, отныне день рождения Иоанна Крестителя, он же Предтеча. В этот день принято… Вижу, что снова много читать, опять закрываю. Тем временем уведомления о смене названий продолжают приходить. Стрибог, Бог ветра: Мирон Ветрогон. Перун, Бог грома и молний: пророк Илья, низводящий огонь с небес. Велес, Бог скотоводства: святой Власий. Лада, Богиня любви и согласия, приняла облик девы Марии. Макошь, Богиня судьбы, ремёсел и семейной жизни: Параскева Пятница (Льняница). Сварог, Бог-кузнец: Кузьма-Демьян. День Масленицы-Марёны, просто масленица. Дни урожая и благодарности к языческим богам за щедрость, отныне именуются Спасами. Велесовы святки: Рождественские колядки. Снова Велес? Может, всё-таки почитать, про него дополнительно?.. Может быть, как-нибудь… Заблокировал телефон и убрал в карман.

Где мои сигареты? Их почему-то нет. Чё за хуйня, как это в моих видениях нет табака? И как мне теперь спокойно принять, свою глупость? Я ведь только что искренне был уверен, что православие уничтожило веру праотцов, а оказалось, что благодаря Русской Православной Церкви, мы остались собой и почитаем наследие предков, теми ценностями и традициями, которые были заведены ранее, даже спустя столько лет мы стабильно за неделю до Великого поста объедаемся блинами, жжём чучело зимы и встречаем весну, летом мы ищем волшебные растения и прыгаем через огонь, наши древние обычаи настигают в самых неожиданных местах и не являются святотатством.

Огромный пласт информации из веры предков нас оградил от навязывания чужих культур, например, про то, как Моисей вывел евреев из Египта, мы в лучшем случае где-то слышали и обычно не знаем, что они там делали и зачем их оттуда эвакуировали, идентичная история про «Десять египетских казней», даже к обрезанию Иисуса в достаточной мере равнодушны, но точно знаем, если Илья в воду пописал, то сезон купания можно смело считать закрытым, и нам этого не объяснить тем, чьё спасение зависит от отношений с другом за ширмой, который поможет откупиться от целостного преобразования в покаянии, слишком разный культурный код с христианами западного толка.

Бог един, любая религия лишь удобный способ взаимодействия с ним, а русская религиозная культура, основана на наших корнях и питает нашу самодостаточность, а не чужую. Бог есть любовь, и у нас достаточно оснований, чтобы любить себя и найти Бога внутри, так мы можем, без злобы и зависти, интересоваться другими верованиями и проникаться иными культурами, мы истинно открыты ко всем типам почитания высших сил, без попыток насаждения своих мировоззрений.

Всматриваюсь в старца, который произвёл духовную революцию, и вспоминаю, что я его уже встречал во сне, в тот момент, когда святые общались на манер блатного диалекта, за то, кто больше достоин был находиться в центре России. Что в центре, что передо мной находится, это всё Сергий Радонежский, и только теперь мне понятно, почему именно он… Мне срочно нужны сигареты, внимательно прочитать все уведомления и поговорить с ним о случившемся.

Мне становится холодно, чувствую какой-то кислый вкус и как из меня что-то выходит. Наверное, демоны и бесы невежества. Темнота начинает расступаться, чувствую, как приоткрываются мои глаза, и сквозь тонкую щель, вижу свет от лампочки в ванной комнате и облегчённые лица консилиума наркоманов, один водой сверху льёт, второй лимон в рот выдавливает, у третьего руки в моей блевотине. Широко открыл один глаз.

— Ахуительное чаепитие, — показываю большой палец вверх. — Надо срочно повторить, у меня там ещё дела остались. — Выхватил только что прикуренную сигарету. — Сюда, на хуй! — Затянулся, внутри стало паршиво, у организма и без того сильный стресс, но мерзкий привкус блевотины во рту, меня убедил продолжить курение маленькими затяжками в энергосберегающем режиме. — Бля, пацаны, конечно, респектос за проделанное, но вы уверены, что это ваше дело? Мне, короче, обратно надо. — По лицам стало понятно, что собравшиеся меня откачать не собираются мне в этом помогать. Я разглядел в блевотине остатки таблеток, незаметно закинул в себя и пробовал проглотить, запив водой из струи, но всё вышло наружу, пошла желчь, я угомонился. Мне помогли встать, раздеться, ополоснули контрастным душем, слегка обтёрли, накинули огромный плед и проводили в гостиную, где приготовили чай с сахаром и лимоном.

Мысль о возвращении меня не покидала, в целом она-то и помогла вспомнить, как недавно, в одном из приходов, я был чем-то сильно угандошен и сначала хотел, попробовать что-то новое и ввести в себя жидкость из какой-то маленькой баночки через шприц, а затем стреманулся инъекций и оставил наполненный жидкостью шприц с колпачком аккурат там, где сейчас нахожусь, нужно только пропихнуть руку между блоками сиденья и подлокотника. Нащупал. Достал. Смотрю по сторонам, понимаю, что за мной всё равно присматривают. Да и по хуй, размер пледа оставлял широкое поле для манёвров. Собравшись с духом, ввёл содержимое себе в ягодицу. Пока при памяти, убираю шприц в то место, где я его взял, и предостерегаю присутствующих, чтобы на этот раз не вмешивались в происходящее

«Ну и на посошок!»

Фраза, после которой человек, уже попрощавшийся со всеми в прихожей, почему-то снова оказывается за столом.

Иногда несколько раз.

Я всю жизнь воспринимал это просто как название последней рюмки. Ну, такая традиция: перед дорогой ещё одну — и пошёл.

Но почему именно посошок?

Полез разбираться.

Самая красивая версия

В интернете гуляет история примерно следующего содержания.

На Руси путникам якобы наливали последнюю чарку и ставили её прямо на верхушку посоха.

Если человек мог выпить её, не уронив, — значит, дорогу осилит.

Если чарка падала — гостя следовало оставить ночевать.

Звучит великолепно.

Практически древнерусский алкотестер.

Посох, рюмка, балансировка — и никаких тебе промилле.

Проблема только одна: с красивыми историческими объяснениями вообще беда. Чем лучше история звучит, тем сильнее хочется спросить:

А источник где?

Посох тут появился не случайно

Само слово действительно связано с посохом — дорожной палкой, на которую опирались во время пути.

А выражения, связанные с последней выпивкой перед уходом или дорогой, в русском языке существуют давно.

Причём «на посошок» — далеко не единственный вариант.

В старой застольной лексике встречались выражения вроде «на дорожку», «стременная», «на коня». Сам смысл понятен: застолье закончилось, человек отправляется в путь — выпиваем напоследок.

Но вот подробную церемонию с чаркой, которую обязательно ставили на посох и по результатам испытания решали, способен ли человек идти, подтвердить надёжными историческими источниками гораздо сложнее.

Похоже, здесь классическая ситуация:

традиция настоящая, а красивое объяснение вокруг неё со временем обросло подробностями.

А «стременная»?

Вот здесь связь ещё нагляднее.

Стремя — часть конской упряжи. Человек уже собирается садиться на коня, но гостеприимный хозяин внезапно вспоминает:

— Подожди. Мы же кое-что забыли.

И путешествие опять немного откладывается.

Вообще складывается ощущение, что наши предки придумали удивительное количество названий для одной простой задачи:

не дать гостю уйти с первого раза.

Некоторые традиции пережили века практически без изменений.

Так что же такое «на посошок»?

Если отбросить красивые легенды, смысл довольно простой:

последняя чарка перед уходом или дорогой.

Посох здесь выступает символом самого пути и путника.

А история про чарку на верхушке посоха настолько хороша, что её хочется оставить хотя бы в качестве фольклора.

Просто выдавать её за достоверно установленный древнерусский обычай я бы не стал.

И теперь мне стало интересно другое.

У нас обычно последовательность была:

«на дорожку» → «на посошок» → «ну теперь точно последняя».

После третьей фразы начиналась самая опасная часть мероприятия.

А какие названия «последней» рюмки использовали у вас?