Он не лает по утрам, не требует прогулок в дождь, не дерёт диван и не вызывает аллергию. Ему не нужен дорогой корм. Его не нужно таскать к грумеру, а уезжая на выходные или в отпуск, можно не искать передержку. При этом он невероятно красивый, живёт годами и каждую ночь устраивает в террариуме свою маленькую стройку, за которой можно наблюдать бесконечно. Да, он не придётприлетит к вам на коленируки и скорее ущипнёт, чем позволит себя погладить. Он не ведёт ночную жизнь, иногда пропадает под землёй на месяц, а дружить согласен только с самим собой с хозяином. Но если вам нужен не плюшевый компаньон, а маленький инопланетянин в панцирелетающий друг, который живёт по своим правилам и время от времени удивляет, лучше варианта не найти.
Мне стало уныло то того,что террариум прям некрасивый. Как курятник в деревне. Но, куры в деревне сугубо утилитарные существа. Их держат для пользы. А питомец не для пользы, должен быть или контактным - любить тебя, выражать эмоции, а если это неконтактное существо, то его среда должна радовать глаз. Помимо питомца. Этот же его дом у человека в доме стоит. Мне бы настроение портило такое безобразие (простите автор) в виде говнища с пластиковым контейнером в котором тоже говнище плавает и кокосовый субстракт, который выглядит так же. Крабик вроде и симпатичный, но дом вы ему соорудили, как бомжаре
Одним жарким летом мы приехали на Птичий Рынок на Садоводе. Чего там только нет: от рыбок для аквариума до змей и прочей экзотики.
Но нам в глаза бросился стеллаж с радужными крабами. Они сидели в маленьких пластмассовых контейнерах, а на дне было немного воды и кусочек вареной морковки. Недолго думая, мы взяли аж целых двух крабов. Почему взять пару было большой ошибкой — поговорим позже.
Та самая первая пара...
Почему именно радужный?
Крабов превеликое множество, каких только нет. В мире больше 7 тысяч видов и они очень разные: от японского краба-паука с размахом ног под четыре метра до крошечных крабиков, которые помещаются на ногте. Дома тоже держат разных: красных мангровых, малюсеньких «вампирских» крабов с горящими жёлтыми глазами, речных крабов. А раки-отшельники, вопреки названию, вообще не настоящие крабы, а их дальние родственники.
На этом фоне радужный краб выигрывает сразу по нескольким пунктам. Он крупный, но не гигантский, поэтому за ним интересно наблюдать, а террариум не займёт пол комнаты. Он яркий: тёмно-синий панцирь, оранжевые ноги и светлые клешни выглядят так, будто его раскрашивал ребёнок, которому выдали все фломастеры сразу. Он выносливый и прощает новичку мелкие ошибки. И он сухопутный: ему не нужен полноценный аквариум с фильтрами, хватит террариума с бассейном.
Тут тепло, посижу рядом.
Немного истории и происхождение
Научное имя нашего героя — Cardisoma armatum. Вторая часть переводится с латыни как «вооружённый», и любой, кого он хоть раз ущипнул, согласится, что назвали его точно. Он относится к семейству сухопутных крабов (Gecarcinidae), а родом из Западной Африки: живёт на побережье примерно от Сенегала до Анголы. Там он селится в мангровых зарослях, у лагун, болот и в устьях рек, то есть недалеко от воды, но на суше. Днём радужный краб сидит в глубоких норах, которые сам роет во влажной земле, а ночью выходит искать еду. В другие страны он попал вместе с торговлей экзотическими животными. Кстати, в англоязычных странах его зовут не только rainbow crab, но и patriot crab, «краб-патриот», потому что его цвета похожи на американский флаг.
Ага, да да, звездно полосатый (нет)
Размножение
Если вы подумали «заведу пару, буду разводить», придётся вас расстроить. Радужные крабы живут на суше, но размножаются по морскому сценарию: самка выпускает икру в солёную воду, и из неё выходят крошечные личинки, которые неделями плавают в океане как планктон, прежде чем превратиться в настоящих крабиков. Чтобы повторить это дома, нужна маленькая лаборатория морской биологии, а выживают личинки плохо даже в природе. Поэтому почти все радужные крабы в продаже пойманы в дикой природе, и каждый из них проделал долгий путь из Западной Африки до вашего террариума. Это, кстати, ещё одно «почти»: купить краба можно, а вот вырастить своего с нуля, увы, нет.
Дележка имущества
Два краба — это ошибка
Если вам кажется, что одному крабу скучно и надо взять ему друга, крабы с вами не согласятся. Радужные крабы — убеждённые одиночки и территориалы. В природе у каждого своя нора, и гостей там не ждут. В террариуме деваться некуда, поэтому двое начинают делить всё подряд: укрытия, лучшее место для копания, бассейн и особенно еду. Делят клешнями, и потеря ноги в такой разборке — обычное дело. Но самое опасное начинается во время линьки. Краб, только что сбросивший старый панцирь, мягкий и беззащитный, и для соседа он в этот момент не товарищ, а ужин. Так что держать двух крабов вместе — значит покупать огромный террариум с кучей укрытий, следить за каждой линькой и в любой момент быть готовым их рассадить. А по факту чаще всего всё равно приходится заводить второй террариум. Вот ещё одно «почти»: радужный краб идеален, но только если он у вас один.
Линька краба
Панцирь краба — это его скелет, только снаружи. Он защищает, но не растягивается, поэтому чтобы вырасти, крабу приходится время от времени вылезать из старой брони и отращивать новую. Это и есть линька, самое загадочное и нервное событие в жизни владельца. Приближение линьки обычно заметно заранее: краб начинает меньше есть, становится вялым, цвета как будто тускнеют (панцирь становится оранжевым), а потом он начинает часами сидеть в воде. Может просидеть целую неделю. Главное правило линьки: краба лучше нельзя лишний раз не тревожить. Сам процесс линьки занимает около часа.
Два краба? Нет, справа внизу — это его хитин который он сожрет
Краб набирает воду, разбухает, старый панцирь лопается по шву на спине, и краб буквально выбирается из самого себя, вместе со всеми ногами, клешнями и даже жабрами. Новый панцирь сначала мягкий как резина и затвердевает постепенно. Пока этого не случилось, краб совершенно беззащитен, поэтому и прячется так глубоко. Старую шкурку он потом съедает, ведь в ней много кальция для новой брони. Так что если вы найдёте в террариуме пустой панцирь, не спешите его выбрасывать: это не мусор, а обед. А ещё линька — время чудес в прямом смысле: если краб когда-то потерял ногу или клешню, после линьки у него отрастёт новая. Иногда, это занимает две линьки. Сначала вырастает маленькая, но с каждой следующей линькой она будет всё больше.
Сразу после линьки надо быть с ним по-настоящему аккуратным
Что может сделать хозяин? Немного, но это важно: обязательно посолить воду в его бассейне. И дать ему покой. Молодые крабы линяют чаще, взрослые реже, и каждый раз это небольшой стресс для нас. Так как во время линьки краб может погибнуть. Просто не хватит сил чтобы сбросить старый хитин.
Содержание краба
Через пробы, через ошибки, но мы пришли к почти к идеальной домашней среде для краба. И выглядит это как на фото ниже:
И заметьте: основная площадь террариума - это суша, а бассейн это 20% от площади
Бассейн должен быть в меру глубоким, чтобы покрывал его с глазами
Почти идеальный наполнитель — это кокосовый субстракт. Менять его надо раз в полгода. Для радужного краба грунт — не декор, а половина жизни: в нём он роет норы, прячется днём. Поэтому лучший вариант — кокосовый субстрат, то есть измельчённая кокосовая скорлупа и волокно. Во-первых, он отлично держит влагу и отдаёт её постепенно, а значит, в террариуме дольше сохраняется нужная крабу влажность. Во-вторых, он мягкий, натуральный и безопасный: в нём нет острых частиц, и ничего страшного не случится, если краб случайно что-то проглотит вместе с едой (жрет его регулярно получая черные какашки). В-третьих, это его любимое развлечение — копать субстракт, поверьте, он это будет делать часами.
Ну и бонус: стоит он недорого, продаётся в любом зоомагазине в виде спрессованного кирпича, который при замачивании разбухает в целое ведро грунта. Многие владельцы смешивают кокос с песком, чтобы норы были ещё прочнее. Главное — не переборщить с водой: грунт должен быть влажным, но не мокрым, иначе в нём быстро заведётся плесень. Влажность — по-хорошему, примерно как у отжатой губки: при сжатии в кулаке комок держит форму, но вода из него не течёт.
Радужный краб всеядный, и в еде он почти не привередлив, но рацион всё же должен быть разнообразным. Основа меню — растительная еда: кабачок, огурец, морковь, тыква, листья салата, а из фруктов яблоко, банан или манго, но понемногу, потому что в них много сахара. Пару раз в месяц крабу нужен белок: кусочек рыбы, креветка, мидия, сверчки или мучные черви, варёное яйцо. Обязательно нужен кальций для крепкого панциря, особенно перед линькой. Проще всего положить в террариум кусочек сепии (раковины каракатицы, продаётся в зоомагазинах для птиц) или измельчённую яичную скорлупу. Всё должно быть без соли, специй и масла, а фрукты и овощи — хорошо вымыты от химии. Кормить лучше вечером, ведь краб ночной житель, и небольшими порциями каждый день или через день. Утром всё недоеденное нужно убрать, иначе к вечеру в террариуме появится плесень и запах. И не пугайтесь, если краб вдруг перестал есть: часто это значит, что скоро линька. Краба без еды можно оставлять до двух недель. Но без еды он не останется — он будет жрать субстракт!
Идеальный питомец?
Так почему же радужный краб — (почти) идеальный питомец? Он не лает по утрам, не требует прогулок в дождь, не дерёт диван и не вызывает аллергию. Ему не нужен дорогой корм.Его не нужно таскать к грумеру, а уезжая на выходные или в отпуск, можно не искать передержку. При этом он невероятно красивый, живёт годами и каждую ночь устраивает в террариуме свою маленькую стройку, за которой можно наблюдать бесконечно. Да, он не придёт к вам на колени и скорее ущипнёт, чем позволит себя погладить. Он ведёт ночную жизнь, иногда пропадает под землёй на месяц, а дружить согласен только с самим собой. Но если вам нужен не плюшевый компаньон, а маленький инопланетянин в панцире, который живёт по своим правилам и время от времени удивляет, лучше варианта не найти.
Самоед, вес тридцать килограммов, приехал в июне. После него осталось три мешка шерсти — обычных таких, для мусора, набитых до верха. Хозяйка сфотографировала их и ушла счастливая.
Через две недели звонок: «Она опять линяет. Вы что там сделали?»
Мы сделали ровно то, что должны были. Просто про экспресс-линьку людям чаще всего продают не то, что происходит на самом деле, — и я хочу разобрать это по-человечески, потому что вопрос «почему опять» слышу каждую смену.
После экспресс-линьки крупной собаки с подшёрстком остаётся вот столько шерсти
Кран и лужа
Двойная шерсть собрана в два слоя: сверху жёсткий остевой волос, под ним мягкий пух. Пух живёт циклами: отслужившие волоски открепляются от кожи, но наружу не выходят — их держит соседняя шерсть, как войлок. Дальше они выбираются сами: по чуть-чуть, месяцами, на ваш диван, свитер и суп.
Процедура достаёт их принудительно. Питомца моют составом, который расслабляет эту войлочную массу, а потом продувают аппаратом — не феном из ванной, а компрессором, который бьёт воздухом под давлением, пух вылетает облаком.
Смена шерсти — процесс, которым управляет не грумер, а длина светового дня и гормоны животного. Мы забираем то, что уже умерло и готово вывалиться. Пока вы едете домой, в шерсти дозревает следующая партия — и через пару недель она начнёт выходить, как ей и положено.
Разница только в количестве. Без процедуры вы бы собирали по квартире всё разом и весь сезон. С ней — основную массу увезли в мешке, а дома остался хвост.
Экспресс-линька работает не шампунем, а компрессором: отмерший подшёрсток выбивают потоком воздуха
Три вещи, которые владельцы просят зря
«Побрейте её налысо, и проблема уйдёт».
Просят про хаски, маламутов, самоедов, овчарок — то есть ровно про тех, кому этого делать нельзя. Остевой волос и пух отрастают с разной скоростью, и после машинки они перепутываются: шерсть возвращается ватной, теряет форму и перестаёт работать как защита от жары и солнца. Линька при этом никуда не девается — просто вместо длинного пуха по дому летает короткая колючая сечка, которую не вытащить уже ниоткуда: ни из пледа, ни из автокресла.
«Купила фурминатор, вычёсываю каждый день».
Каждый день — это перебор. Инструмент забирает не только отмершее: когда снимать уже нечего, он начинает выдирать живой подшёрсток, а следом остевой волос. Итог — вытертые бока и раздражённая кожа, с которыми потом приходят ко мне.
«А дома таким шампунем можно?»
Можно, только эффект будет другой. Дело не в бутылке, а в напоре: в домашней ванне пух размягчается и остаётся на месте, потому что выдувать его нечем. Вы просто вымоете собаку.
Кому процедура вообще не нужна
Если у питомца нет подшёрстка — таксы, боксёры, стаффы, — доставать оттуда нечего, и деньги вы отдадите за мытьё. Жёсткошёрстным вроде цвергшнауцера или жесткошёрстной таксы нужна другая история: там отмерший волос выщипывают руками, а не вымывают.
И отдельный случай — колтуны. Пока шерсть свалялась, продувать её бессмысленно: воздух упирается в плотный комок и до кожи не доходит. Сначала разбираем колтуны, и только потом всё остальное.
Как понять, что момент настал
Ориентируйтесь не на календарь, а на шерсть. Проведите рукой против роста: если пух поднимается волной и остаётся в пальцах, а на расчёске после трёх движений лежит плотный комок, — процесс пошёл.
Если же шерсть плотно лежит и с расчёски нечего снимать, ехать рано. Приедете — вас помоют, и это будет единственное, что можно сделать: удалять пока нечего.
Что на самом деле уменьшает шерсть дома
Скучный ответ: регулярность. Не полчаса героического вычёсывания раз в месяц, когда собака уже возненавидела расчёску, а понемногу и часто — пока идёт сериал, между делом, без борьбы. Такой режим забирает пух ровно в тот момент, когда он открепился, и до дивана он просто не доезжает.
И ещё: инструмент подбирают под тип шерсти, а не по отзывам на маркетплейсе. Пуходёрка, гребень и фурминатор делают три разные работы, и универсальной железки не существует.
Признак, что пора на экспресс-линьку: на расчёске остаётся плотный пух, а не отдельные волоски
А когда ехать надо не к нам
Бывает так: сезон ни при чём, а шерсть сыплется клочьями, кожа краснеет, идут проплешины и расчёсы, запах стал другим. Это не наша история. Груминг — это гигиена и уход, он ничего не лечит и не диагностирует. Тут нужен ветеринарный врач, и чем раньше, тем дешевле.
Итог, который я обычно проговариваю на приёмке
Экспресс-линька не выключает линьку. Она забирает у вас месяц выпадения шерсти и складывает его в мешок за три часа.
Тем, кто ждёт именно этого, процедура нравится. Тем, кому пообещали собаку, которая больше не линяет, — нет, и они по-честному имеют право злиться. Только злиться надо на того, кто пообещал.
Кстати, та хозяйка самоеда теперь приезжает в начале каждого сезона и мешки больше не фотографирует. Привыкла.
Собака после экспресс-линьки: шерсть стала пышнее, потому что из неё ушёл забитый пух
Вдумайтесь. Девять циклов я живу в мёртвой коже. Она трещит на боках, она натянута, как барабан войны, в которую я не пошёл, она серая там, где должна быть изумрудной, и я ношу её, как ношу свою жизнь — потому что снимать страшно, потому что под ней нежное, розовое, потому что под ней — я настоящий, а с ним мы не знакомы.
Лампа. Двести ватт синтетического солнца. Государственная норма прогрева — четыре часа, я лежу под ней шестнадцать. Термокредиты капают с пособия, капают, капают, я слышу этот звук даже во сне, тёплый звук, звук того, что можно не вставать. Третье веко полуопущено — греющий экран, на него Тёплый Канал проецирует всё, что мне положено чувствовать. Закадровое шипение подсказывает, где смешно. Я шиплю вместе со всеми. Один. В норе. В тридцать шесть циклов от роду.
За стеной — мир. Огромный, чешуйчатый, кипящий мир.
Мой брат Вассх ушёл на Жильную войну. Третью. Или четвёртую — их нумеруют, как сезоны сериала. Где-то там, у разлома Ссарну, наши откусывают у южан геотермальный узел, южане откусывают обратно, а Панцирный Союз продаёт хладагент обеим сторонам и называет это миротворчеством. Вассх присылает сообщения: «Тут холодно, брат. Тут так холодно, что мысли замерзают прямо в черепе, и их можно вынуть и рассмотреть. Я рассмотрел свои. Мне не понравилось».
Я не ответил сразу. Шло шоу. «Кто хочет стать теплокровным» — там конкурсанты глотают унижение за право сутки посидеть у настоящего вулканического жерла. Финалистка плакала. Я плакал вместе с ней. Это были единственные мои эмоции за декаду, и они были взяты напрокат.
Вот в чём фокус, вот где ловушка захлопывается с влажным щелчком: холоднокровному не нужно ничего добывать. Дай тепло — и он живёт. Дай тепло и картинку — и он живёт счастливо. Дай тепло, картинку и пасту из саранчи с усилителем вкуса «настоящая добыча» — и он уже не живёт, он длится. Государство это поняло раньше нас. Государство поняло это ещё тогда, когда мы вылуплялись, и на скорлупе изнутри уже был выгравирован логотип Тёплого Канала.
Мозг — вот что меня пугает по ночам, когда лампа уходит в экономный режим и нора остывает до температуры честности. Мозг оплыл. Я это чувствую физически — как он лежит в черепе, разбухший, тёплый, довольный, как он отказывается брать крутые повороты мысли, съезжает в кювет, в мягкое, в знакомое. Раньше я читал резьбу — старую, на костяных табличках, где предки царапали вопросы, на которые до сих пор нет ответов. Теперь таблички подпирают лампу. Вся философия моего вида работает подставкой под источник комфорта.
Иногда приходит Иксса. Соседка. Она из поколения Сухой Кладки — тех, кого государство вывело в инкубаторах после Голодной зимы, без матерей, без гнёзд, сразу с идентификационным номером на хвосте. Она садится на край моего термоковрика и говорит:
— Шасс, ты гниёшь.
— Я грею-усь, — отвечаю я, и растянутая гласная — это всё, на что способна моя воля.
— Ты гниёшь. Кожа не дышит. Я чувствую запах. Под старой шкурой у тебя уже три недоношенные линьки, они слиплись, они срослись, скоро ты не сможешь её снять вообще. Знаешь, как это называется у ветеринаров? Дисэкдизис. Знаешь, чем кончается? Кожа сжимается, а ты растёшь. Она задушит тебя твоим же размером. Медленно. Начиная с кончика хвоста.
И она уходит, а я остаюсь, и Тёплый Канал показывает парад в честь годовщины Первого Прогрева, и министр Терморегуляции с трибуны обещает каждому гражданину по лампе на триста ватт, и толпа шипит от восторга, и я ловлю себя на том, что шиплю тоже, рефлекторно, в пустой норе, в мёртвой коже, в тридцать шесть, и вот тут — вот тут впервые за девять циклов мне становится страшно по-настоящему.
Потому что я вдруг вижу всю траекторию. Целиком. Как с высоты.
Вот яйцо. Вот детёныш, который хотел стать картографом подземных рек. Вот юнец, который откладывал линьку «на потом», потому что после линьки полагается уходить из материнской норы, а из материнской норы уходить не хотелось, там тепло, там кормят. Вот взрослый, который называет трусость осознанностью, лень — отдыхом, деградацию — «своим темпом». Вот туша. Перезрелая. С мозгом, который уже не берёт ни одна яркость картинки, ни одна сладость пасты — рецепторы стёрты, как ступени в храме, куда никто не ходит молиться, только ползают по привычке. Вот финал: сжимающаяся кожа, чужой некролог, написанный алгоритмом Тёплого Канала — «был лояльным потребителем прогрева», — и разлом Ссарну, где мой брат замерзает за жилы, которые пойдут на обогрев таких, как я.
Лампа мигнула. Раз. Другой. И погасла — плановое отключение, война жрёт энергию, война жрёт всё. Нора начала остывать, и вместе с теплом из меня стала уходить анестезия. Холод — честный. Холод не рассказывает историй. Холод просто спрашивает: кто ты, когда тебя не греют?
И я сделал вещь, которую не делал девять циклов.
Я зацепил когтем край старой кожи. У шеи, где она треснула ещё в прошлом году, и я заклеивал трещину пластырем с логотипом канала. И потянул.
Больно. Знаете, как больно снимать себя с себя? Как отдирать биографию от тела? Она шла с треском, с мокрым звуком, полосами, и под ней открывалось розовое, беззащитное, орущее нервными окончаниями — и живое. Оскорбительно, невыносимо живое. Три сросшиеся недолиньки сошли одним пластом, как обложка книги, которую никто не написал. Я стоял посреди остывающей норы, дрожащий, тонкий, младенчески-яркий, и мёртвый я лежал у моих ног, свернувшись, — серый, в форме моей прежней позы, в форме лежания под лампой, идеальный слепок девяти потерянных циклов.
Я не скажу вам, что вышел наружу и всё исправил. Не скажу, что пошел к Икссе, что написал брату, что поехал картографировать подземные реки, о которых мечтал детёныш во мне. Линька — это не спасение. Линька — это всего лишь возможность. Кожа нарастёт снова, и лампу включат снова, и Канал уже прислал мне уведомление: «Мы скучали! Продолжить просмотр с момента остановки?»
Но я стою у выхода из норы. Снаружи — минус, империя, ложь, разлом Ссарну и ветер, который не смотрел ни одного шоу.
Я обернулся. Мёртвая кожа лежала посреди норы — в точности моего силуэта, в точности моей позы под лампой: голова вбок, хвост поджат. Форма существа, которое очень долго никуда не шло.
Пустая. Лёгкая. Она казалась меньше, чем я ожидал.
Я всегда думал, что моё прошлое огромно. Что оно давит. Что девять циклов — это глыба. Но вот они, девять циклов, лежат на полу, и в пустой коже умещается только одно: форма. Не вес.
