Часть 4. Чистые пруды. Коля, который сберег завтрашний день
Встреча постаревшего Коли Герасимова из фильма «Гостья из будущего» с советским роботом Тёмычем.
Осенний вечер на Чистопрудном бульваре окутывал старые московские переулки у Покровки мягкой, влажной поволокой. Вода в пруду темнела, отражая редкие жёлтые фонари и мокрые ветки столетних лип.
На скамейке сидел мужчина средних лет в простом осеннем пальто. Рядом с ним на мокрой деревянной планке пристроилась самая обычная сумка-сетка — авоська. Внутри неё, лежали две бутылки кефира с серебристыми крышечками из плотной пищевой фольги.
Это был Николай Герасимов. Человек, который когда-то мальчишкой гонялся за космическими пиратами по заброшенным московским стройкам, заглядывал в зловещие подвалы с работающей машиной времени и слышал голос самой Алисы Селезнёвой из далёкого, сияющего XXI века.
Коля смотрел на тусклое отражение фонаря в воде, и в груди его ворочалась тупая, изнуряющая тоска.
Мир, за который они тогда боролись, так и не стал тем хрустальным раем из светлых школьных кинохроник. Вместо космических кораблей, космиологов и вечного лета пришли тяжёлые десятилетия переломов, серый быт, денежные заботы, ипотечные тревоги и бесконечная, засасывающая рутина. Коля мучился ноющей совестью. Он чувствовал себя виноватым перед той девочкой из будущего. Не предал ли он её мечту? Не зря ли тогда, затаив дыхание, терпел допросы пиратов, рисковал жизнью ради мира, который оказался таким приземлённым, запыленным и несовершенным?
За спиной раздалось знакомое, мерное, тяжёлое шуршание асфальта. Не шаги случайного прохожего, а поступь литых советских шарниров, от которой едва заметно завибрировали скамейки у пруда.
Коля даже не вздрогнул. Он словно ждал этого голоса.
— Гражданин Герасимов, — раздался низкий, раскатистый баритон Тёмыча, прокатившийся над тихой водой. — В вашем ментальном бункере критический перегруз на почве несоответствия ожиданиям. Выключите этот пессимистический режим. Нам нужно пройтись.
Коля повернул голову. Тёмыч возвышался над аллеей как исполинский часовой из другой эпохи — массивный, непоколебимый, пахнущий озоном и свежим машинным маслом.
— Знаешь, друг — горько усмехнулся Коля, опуская взгляд на авоську с кефиром. — Мы ведь верили, что впереди будет звёздный город. А я сижу здесь, покупаю кефир в стекле, считаю копейки до зарплаты и думаю: неужели всё зря? Мы же ждали другое «Прекрасное далёко».
Тёмыч сделал шаг ближе, и металлический корпус робота мягко отразил свет фонаря.
— Ты оцениваешь будущее не по тем критериям, Коля, — спокойно и веско произнес Тёмыч. — «Прекрасное далёко» — это не летающие флаеры над кольцевой дорогой и не хрустальные города на Луне. Настоящее будущее измеряется личной совестью каждого отдельного человека. Алиса верила не в технологии. Она верила в таких мальчишек, как ты, которые под пытками не выдали тайну машины времени.
Робот наклонился чуть ниже, глядя на мужчину своими непреклонными кремниевыми глазами.
— Ты никого не предал тогда, в подвале. И ты никого не предал потом, когда рушилась страна, когда вокруг царил хаос и каждый норовил урвать кусок. Ты остался честным, порядочным, работящим человеком. Ты вырастил детей, держишь слово и помогаешь людям. Разве этого мало? Будущее наступило ровно таким, каким его сделали чистые руки таких, как ты. Ты сберег его изнутри.
Слова Тёмыча падали в сознание Коли как тяжёлые капли целебного бальзама. Ледяной ком вины, давивший на сердце десятилетиями, вдруг начал таять. Плечи мужчины распрямились.
— Не зря, значит? — тихо спросил Коля, и в его глазах блеснул тот самый мальчишеский огонек.
— Вахта выполнена безупречно, Герасимов, — отчеканил Тёмыч. — Перезагрузка завершена.
Тёмыч развернулся на тяжелых протекторах и бесшумно растворился в сумерках Чистопрудного бульвара, оставив за собой лишь шлейф озона.
Коля остался один на скамейке. Он протянул руку, достал из авоськи одну из бутылок кефира, подбросил на ладони ту самую серебристую крышечку из фольги, и она задорно блеснула в свете фонаря.
Николай Герасимов легко, без единой тени сомнения улыбнулся вечернему городу. Прекрасное далёко было здесь — в его честных руках, в его памяти и в его чистой совести.
