Каждый из её жестов звучал особенным, резким на вкус и запах, словом. Короткие, жёсткие, выстраивались они в хлёсткую очередь, красной цепью проходили через сознание, разрушая пирамиды выстроенных оппонентом доказательств. По камню выносили посетители некогда гигантские умозаключения из зала заседаний: утаивали по мысли на сердце, по печали за пазухой, по царапине за ухом.

...неторопливо, словно набивший после долгого голода брюхо дикий зверь, отступает день. Наевшийся свежего мяса его проживших, напившийся их слезами и потом, надышавшийся их мечтами и страхами; вымазанный в закатной крови, он уходит за горизонт, твёрдо уверенный в том, что завтра всё, как и миллионы раз до этого, повторится вновь: бесконечная охота, где жертва сама себя загоняет в лапы хищника, позволяя съедать себя живьём, аккуратно по мгновениям обгладывая с хрупких костей скелета жизнь...

Лучший способ вспомнить — рассказать. Словно пузырьки воздуха из-под лежащих на дне камней, всплывают на поверхность позабытые детали, пузырятся слова, играют радужными сферами на солнце фрагменты прожитого, лопаются брызгами, освежая рассказчика, который с головой ныряет в реку времени, шарит по дну, тревожа движениями ил забытья, выбрасывает на берег, под ноги слушателя, одну за другой раковины с жемчугом воспоминаний, спрятанные его памятью когда-то давно.

АнтонПалычу все завидовали. Некоторые сильно, некоторые слабенько, а были и те, кто делал это с творческой жилочкой. Такие сочиняли про него разные небылицы, анекдоты или даже просто сплетни. К примеру, «Даже во сне не снимает пенсне» говорили они про него. Злые языки говорили, злые уши подслушивали, злые глаза при этом доверительно смотрели в глаза собеседника, а злые ноздри одобрительно подшмыгивали, но больше всего старались злые руки, которые все записывали, тем самым документируя эти россказни, то есть превращая их в документальное свидетельство.

Но все эти злыдни ошибались. Конечно пенсне на ночь АнтонПалыч снимал, вместе с головой. В его спальне была специальная полка над кроватью, на которую он и ставил голову, после чего падал в кровать и в сон. С детства спал он беспокойно и постоянно бился головой — о стены, спинку кровати, спящую рядом супругу, просыпался в синяках и ушибах, супруга, между прочим, тоже. И, вот, чтобы не не сносить напрочь раньше сроку головы своей, а также не сносить ею всяких предметов, лежащих рядом, он и стал на ночь убирать её от себя подальше.

После обеда начался дождь из золотых рыбок, «слепой дождик», солнце сияло во все небо, а он лил потоком, не переставая до трех. Прохожим, застигнутым ливнем на улице, приходилось щуриться, а то и зажмуриваться, некоторые даже закрывали глаза ладонями, чтобы не ослепнуть – солнечные лучи отражались на золотых чешуйках, все вокруг было залито сиянием, воздух пропитался золотом, брызгами разлеталось оно во все стороны, множественно отражалось и вновь разбрызгивалось, и вновь отражалось, свет словно превратился в звук, в бойкий золотой звон, полный им мир звенел.

По сообщениям синоптиков, за три часа на столицу пролилась месячная норма рыбок.

Убивая пойманные размышления, он набивает их невесомые шкурки словами, придавая трёхмерность, вес и объём. После выставляет чучела мертвого сокровенного на обозрение – так становится возможным прикоснуться к чужой мысли, потрогать её, пусть даже и мёртвую.

Однажды Мальчик Без Сердца проснулся среди ночи от странного шума. Он долго лежал в темноте и слушал неравномерный стук, раздававшийся в комнате, пока не сообразил, что звук исходит из его груди.

«Странно, что бы это могло быть?»

Сердца у мальчика не было, и шуметь в груди было нечему, хотя, он мог бы поклясться, что именно так звучит сердечный стук, во всяком случае, очень похоже.

Подойдя к зеркалу, Мальчик Без Сердца открыл грудную клетку, и увидел маленькую испуганную птицу. Он протянул руку, и осторожно поймал её в кулак. Подойдя к открытому окну, высунулся наружу и отпустил. Не закрывая окна, и грудную клетку тоже оставив незапертой, вернулся в кровать. Заснул мгновенно и крепко, чего с ним давно уже не случалось.