К методологии изучения философии Спинозы. Половцова Варвара Николаевна (1877—1936)
...Из сказанного ясно, что Eth. II, 7 [речь идет о положении "Ordo et connexio idearum idem est ac ordo et connexio rerum", – порядок и связь идей тот же, что порядок и связь вещей] применимо к человеческому познанию только постольку, поскольку последнее является адекватным познанием, т. е. частью бесконечного интеллекта. Для неадекватного человеческого познания, поскольку ему не доступны сущности вещей, не уловимы и необходимые их связи.
Познаваемые имагинативно порядки и связи случайны по самой сущности имагинативного познания и должны быть таковыми с точки зрения истинного познания. Однако именно поэтому случайность и не является свойством вещей, но исключительно результатом недостаточности человеческого познания. "At res aliqua nulla alia de causa contingens dicitur, nisi respectu defectus nostrae cognitionis" [Ибо никакая вещь не называется случайной по какой‑либо иной причине, кроме как в отношении недостатка нашего познания]. Для адекватного же познания все познаваемое им необходимо, а следовательно, и само неадекватное познание. Так, порядок и связь, познаваемые неадекватно, для интеллекта необходимо являются случайными порядками и связями. Для него самого и неадекватные идеи связаны необходимым порядком: "Ideae inadaequatae et confusae eadem necessitate consequuntur, ac adaequatae" [Неадекватные и смутные идеи следуют с той же необходимостью, что и адекватные]. Другими словами, для интеллекта нет неадекватных идей. Для человеческого познания есть неадекватные идеи, поскольку он познает не только путем интеллекта, но, кроме того, имагинативно; для бесконечного же интеллекта вовсе нет неадекватных идей; идеи "nullae inadaequatae пес confusae sunt, nisi quatenus ad singularem alicujus Mentem referuntur" [Не существует ничего неадекватного и смутного, разве лишь поскольку таковое относится к некоему единичному Духу].
Уже здесь отмечу, что как для понимания Eth. II, 7 Cor. и Sch., так и всех дальнейших положений, выясняющих особенности и отношения тела и духа для Спинозы, и на которых я не могу здесь останавливаться в отдельности, особенно существенно, поскольку дело идет о человеческом духе как таковом, отличать те случаи, когда Спиноза говорит о содержании неадекватного познания, от тех случаев, когда идет дело о человеческом же познании как части бесконечного интеллекта; только в последнем случае может идти дело об истинных и необходимых содержаниях; другими словами, необходимо помнить, что Спиноза не только не "берется показать возможность адекватного и универсального знания как результата элементарной и фактически совершенно иррациональной психофизической связи в ограниченном индивиде" (Фр. 533), но это и есть то самое, чего он показывает невозможность.

...Таким образом, отметив, с одной стороны, что "дух" и "тело" в учении Спинозы не равнозначны душе и телу психофизических теорий, мы должны, с другой стороны, прийти к неизбежному заключению, что и связи между последними, являясь содержаниями и абстракциями неадекватного познания, не могут быть поставлены на место порядка и связи истинных идей, познаваемых путем интеллекта помимо абстракций и отношений к месту и времени.
И действительно, сам Спиноза во многих местах дает принципиальную критику имагинативных порядков вообще, не имеющих ничего общего с необходимым ordo et connexio, о которых идет речь в Eth. II, 7. По поводу вопроса "о целях", которые Спиноза приводит как пример порядков, устанавливаемых неадекватным познанием, не касающихся содержаний адекватного познания, т. е. недопустимых в вопросах о порядке и связи для интеллекта (хотя и необходимых с точки зрения интеллекта среди случайных порядков и связей имагинативного познания), в добавлении (Appendix) к I части "Этики" Спиноза указывает, что люди, т. е. существа, обладающие не только адекватным, но и неадекватным познанием, считают "хорошим порядком" то, что способствует, если можно так выразиться, удобству и экономии их неадекватного мышления: не зная сущности вещей, они, тем не менее, хотят внести в них порядок, чтобы облегчить себе представление, т. е. имагинативное познание, и тесно связанное с ним запоминание. Порядок, способствующий этим целям, они считают хорошим порядком, хотя это есть порядок, создаваемый из субъективных, неадекватных точек зрения: "Ii, qui rerum [=essentiam] naturam non intelligunt, nihil de rebus affirmant, sed res tantummodo imaginantur et imaginationem pro intellectu capiunt, ideo ordinem in rebus esse firmiter credunt, rerum suaeque naturae ignari. Nam cum ita sint dispositae, ut, cum nobis per sensus repraesentantur, eas facile imaginari et consequenter earum facile recordari possimus, easdem bene ordinatas, si vero contra, ipsas maie ordinatas... esse dicimus" [Кто не постигает природу вещей, те ничего не утверждают о вещах, но только лишь воображают вещи и эти образные представления принимают за интеллект, а потому твердо верят, что есть порядок в вещах, не ведая о природе вещей и своей собственной. Ибо если вещи расположены так, чтобы мы, представляя их посредством чувств, могли с легкостью их воображать и соответствующим образом легко их припоминать, то мы говорим, что они хорошо упорядочены, а если наоборот, то говорим, что плохо упорядочены...] Этот свой имагинативный порядок они затем готовы считать необходимым порядком, притом порядком (на самом деле вовсе неизвестных им) сущностей вещей.
Критика Спинозы относится здесь ко всем теориям психофизических отношений, т. е. как к психофизическому параллелизму, так и к теориям взаимодействия между душой и телом, и ко всем другим теориям, устанавливающим порядок и связи на основании познания человеческого духа о его теле как таковом, т. е. на смутном и неадекватном познании. Такие теории всегда выражаются в многочисленных и противоречащих друг другу формах, и поскольку они, тем не менее, претендуют на истинное объяснение действительного, они являются примерами смешения неизбежно случайных содержаний имагинативного познания с неизбежно необходимыми содержаниями истинного познания.

Отто Либман. – Сапунджиев Евтимий (1886—1943)
...Так, например, он с такой же решительностью отмечает и тот факт, что без пользования основными предпосылками неэмпирического характера невозможны самые психологические эксперименты, невозможно и отстаивание правильности гипотез самого эмпиризма. «Сами эти гипотезы происходят в сфере познающего сознания и подчинены интеллектуальным формам этого сознания». Также решительно и везде проводит Либман и основное положение, что ценность нашей мысли остается фактом никоим образом не выводимым и невозможным для объяснения из механических законов ассоциации, как это хочет вывести эмпирическая психология. Он признает, что содержание суждений мыслящего субъекта доставляется ему непроизвольной механикой представлений. Но этим дано только содержание мысли, но не сама мысль, не само суждение. Психология ассоциации дает нам только соединения и разъединения, но никоим образом не утверждения и отрицания. Это последнее – специфическая функция суждения, и оно может быть выведено только из господствующего над изменениями представлений нашего субъекта.

...Там, где психология встречается с предшествующим всякому познанию «я», она уже достигла своих границ. Там уже начинается та область, где мы должны признать, но в никоем случае научно не обосновывать данного факта, т.-е. факта, что идея «я» лежит в центре нашей духовной жизни и что она теряет свой смысл и свою ценность, если мы пробуем вывести ее механическим путем. «При тираническом самодержавии принципа причинности и в области мысли, при отрицании сверхличных норм истинности исчезает предпосылка всякой науки, исчезает различие между истиной и ложью. Натуралист противоречит самому себе, когда он требует признания истинности своего взгляда, не смотря на то, что, по его теории, всякий взгляд представляется безразличным, причинно обусловленным продуктом природы». «Вывести из механики представления единство личности, говорит Либман, это приблизительно то же самое, что из песку приготовить веревку».

...Таково же отношение Либмана и к проблеме о локализации психических функций в мозгу. И этот принцип признает он почти всецело; он не стесняется идти дальше той границы, которую ставило большинство идеалистов в применении принципа психо-физического параллелизма. Он решительно переходит эту границу, но для того, чтобы поставить ее там, откуда уже больше ее отодвинуть нельзя. Эта непреходимая граница есть опять загадочный факт нашего сознания. Из самого понятия этого тожества ясно, что как бы далеко ни зашла наука о локализации душевных явлений, все-таки не может быть и речи о таком материальном субстрате, который, несмотря на то, что он есть нечто отличное от всякого другого субстрата, является необходимой составной частью субстрата всякого психологического явления вообще и который, несмотря на свою временную ограниченность, выступает как одно и то же независимое от времени идентичное «я».
С полной решительностью и ясностью подчеркивает Либман и ту всегда повторяемую идеалистами мысль, что с точки зрения окончательно проведенного параллелистического принципа остается непонятным само существование логики и что в этом отношении эмпиризм, релятивизм и психологизм наталкиваются на лежащий в самой основе их фактор, самостоятельность которого (в сравнении с физическим) противоречит их собственной теории, а несамостоятельность – уничтожает его собственную ценность и значение. Последовательное приложение параллелистического принципа наталкивается на неразрешимое противоречие, которое существует между причинностью нормативностью известной мысли. Это возражение выдвинуто главным образом Зигвартом, но самое точное выведение более общих следствий из него сделано Либманом. Зигварт ясно подчеркивает, что непонятным является, каким образом соответствующие известной мысли или известному поэтическому или музыкальному творчеству процессы мозга «с одной стороны направляются сообразно с химическими и физическими законами и с строго механической закономерностью и в тоже самое время стоят в зависимости с законами логики, эстетики, теории о гармонии и т. д.». Либман с своей стороны с неумолимой последовательностью ставит крайнему психо-физическому параллелизму такую дилемму, оба конца которой одинаково неприемлемы для всякого релятивиста, так как он ставится в необходимость или отказаться от крайнего параллелизма и признать за логическими законами мысли самостоятельное (от материального мира) значение, или отказаться от всяких претензий на объективную истинность своих логических построений. «Что мы должны принять? – спрашивает Либман. То ли, что соответствующие разумному мышлению состояния мозга направляются не сообразно с законами химии и физики, а сообразно с законами логики, или же то, что мысль направляется сообразно не с законами логики, а с законами физики и химии? Если строгий психо-физический параллелизм должен существовать, то одно из этих двух положений непременно должно быть принято». «Неужели этот сообразно с физическими законами происшедший и сообразно с ними с механической необходимостью действующий мозговой механизм, – спрашивает далее Либман, – чудесно в то же самое время так устроен, как бы действующий не по природным законам, а по законам логики». Следуя за ответами на эти вопросы, Либман с такою же критическою последовательностью идет и дальше и в заключении решительно подчеркивает невозможность параллелизации логики и природной законосообразности с одной стороны и неотразимость потребности в такой параллелизации с другой.

...Здесь и являются возможными для него такие выражения, как следующее: «если разум – продукт природы, то сама природа должна иметь разум» и в основе самого «природного механизма должно лежать нечто эминентно логическое». Здесь же является понятным и отчасти реализуемым и оправдываемым то чисто идеалистическое положение Канта, которое Либман ставит в основе всех своих гносеологических исследований и которое, по Либману, составляет «самую глубокую истину Критики чистого разума»; это положение Канта, что не разум черпает из природы свои законы, а сам предписывает последней таковые.

...Следуя в этом отношении за Райнхольдом, но во многом не соглашаясь с ним, Либман тоже ставит в основе нашего мира не один, а два неизвестные фактора – x и y. «Объективный фактор (у) отличается от Кантовской «вещи в себе» собственно настолько, насколько Либман к нему относит и результаты атомической гипотезы, и вообще насколько его дальнейшее изучение предоставляется у него описательной естественной науке». «Атомы и весь аппарат понятий современной естественной науки, говорит Либман, должны быть рассматриваемы с точки зрения Кантовской терминологии, как явления».

Пер. с нем. прив.-доц. Моск. ун-та Н. Самсонова
V. Законы душевной жизни.
...Этот первый основной закон касается именно отношения содержащихся в сложном психическом процессе составных частей к той единой производной, в которую они соединяются. Это отношение по качеству своего содержания может быть чрезвычайно изменчивым, так что по качеству элементов и их соединений отдельные психические процессы несравнимы между собой. Подобно тому как мы не можем сравнивать друг с другом элементарных ощущений света и качеств музыкальных тонов, точно так же нельзя сравнять по качеству содержания пространственный зрительный образ с аккордом или отношения обоих с отношениями элементов эстетического чувства к нему самому, отдельных чувствований аффекта к совокупности содержания этого последнего, или с отношениями чувствований и представлений, входящих в состав мотивов, к волевому процессу, в который они входят. При всем том все эти случаи,— что касается формального отношения слагаемых какого-нибудь процесса к их производным,— подчиняются одному и тому же принципу, который мы можем коротко обозначить, как закон творческих производных. Он гласит, что при всех психических сочетаниях продукт не является простым сложением элементов, которые входят в его состав, но представляет собою новое образование, которое однако, что касается его плана, предустановлено этими элементами, так что дальнейшие составные части и не нужны для его возникновения, да с точки зрения психологического истолкования и вообще не представляются возможными. Так, в световых ощущениях сетчатки и в ощущениях напряжения в глазу при его движениях и фиксации содержится все существенное, что нужно для возникновения определенного пространственного образа. Несмотря на это, само пространственное образование есть нечто новое, что еще не содержалось в тех элементах по своим производным свойствам. Точно так же и волевой акт, возникающий под влиянием большого числа частью содействующих, частью противодействующих друг другу мотивов, является необходимым продуктом этого взаимодействия мотивов, так что наблюдение не находит нигде никакого специфического процесса; и, несмотря на это, сам волевой акт не является простым сложением элементов, составляющих мотивы, но представляет собою нечто новое, претворяющее эти элементы в единую производную. Яснее всего выступает перед нами эта творческая, но в то же время и совершенно закономерная природа психических явлений в апперцептивных соединениях, за которыми она поэтому собственно уже давно безмолвно признана. Каждому известно, что вывод основанного на целом ряде отдельных мыслительных актов умозаключения может быть результатом этих отдельных актов,— результатом, который может прекрасно осветить наше познающее мышление; и хотя он был совершенно скрыт от нас, однако, анализируя впоследствии его происхождение, мы убеждаемся, что он возник именно из этих предпосылок. Поэтому прежде всего на творческом характере апперцептивных соединений, как на фундаменте, воздвигается закономерность психических развитий, которую обнаруживает отчасти единичное сознание в продолжение индивидуальной жизни, отчасти склад общего духовного развития, выраженный в культуре и истории. Время от времени появляющееся под влиянием догматических предрассудков утверждение, что закон постоянства, которое имеет значение для сил природы, необходимо должен постоянно сохранять и духовную жизнь на одинаковом количественном уровне, опровергается поэтому фактами как индивидуальной, так и общей истории развития. Это, естественно, еще не исключает того, что здесь, как и там,— вследствие вышеуказанных условий, в которых находятся все связные явления духа,— в отдельных случаях могут иметь место перерывы в течении явлений, а в зависимости от них и обратные движения. Несмотря на все это, соединение творческого роста и строгой закономерности, характеризующее духовную жизнь, проявляется в том, что, в особенности, при более запутанных процессах и при более значительных формах течения явлений, хотя будущие производные и не могут никогда быть заранее определены, однако, при благоприятных обстоятельствах, бывает возможен, наоборот, точный вывод составляющих из данных производных. Психолог, а также и историк, руководимый психологическим духом, является прорицателем прошлого. Если он стоит на высоте своей задачи, он может сказать не только то, что произошло, но и то, как необходимо должно было событие произойти сообразно с данным положением вещей. На практике в исторических науках эта точка зрения уже давно признана. Но было бы однако немаловажно для психологии, чтобы она была в состоянии указать такой же закон производных и для чувственных восприятий и душевных движений, где вследствие простоты условий нередко обратная дедукция в то же время превращается и в предсказание явлений.
Значительное изменение испытывает закон производных в таких случаях, когда в ходе психических процессов выступают побочные влияния, лежащие вне области, из которой непосредственно получены эти производные, и когда эти побочные влияния становятся самостоятельными условиями новых результатов, которые соединяются вместе с непосредственно полученными в один сложный результат. В этих случаях может произойти даже и то, что эти посторонние влияния достигнут преобладающего значения и, таким образом, сведут даже первоначальные производные на степень побочных или, в конце-концов, и совершенно вытеснят их. Такой ход явлений может при более длинных связных процессах повториться много раз и таким образом произвести цепь явлений, звенья которой все больше и больше удаляются от точек отправления данного ряда явлений. Таковы, преимущественно, волевые процессы, составленные из всякого рода других психических образований, у которых эту модификацию закона производных можно доказать на многочисленных явлениях и особенно на явлениях, принадлежащих к области психологии народов и истории культуры. Поступок, возникающий из определенного мотива, осуществляет, кроме предназначенных данным мотивом целей, и другие, непосредственно не намеченные действия. В то время, как эти последние являются в сознании и вызывают в нем чувствования и влечения, они, с своей стороны, становятся новыми мотивами, которые или осложняют, или изменяют первоначальный волевой поступок, или заменяют его другим. По этой главной своей форме упомянутую модификацию закона производных можно обозначить, как принцип гетерогонии целей. Для развития как индивидуального, так и общего сознания закон этот имеет выдающееся значение, в особенности еще потому, что и ослабевшие влияния первоначальных мотивов почти постоянно все еще остаются сохраненными, на ряду с новыми, занявшими их место, по крайней мере в виде отдельных следов. В бесчисленном множестве наших привычек, нравов и особенно в перешедших к нам из далекого прошлого религиозных обрядах обыкновенно продолжают существовать в непонятных формах такие остатки прежних целей. Не только сами эти явления, но также и возникновение актуальных целей останется невыясненным, пока не сумеют дать себе отчета о законе гетерогонии, который в этой области повсюду оказывает свое действие.

...Но если, в противоречии с этой фактической соотносительностью простых, т.-е. неразложимых, психических содержаний со сложными физическими процессами, ввести метафизический постулат соответствия психически простого физически простому, то естественно сделать и следующий шаг,— принять постоянное соответствие обоих рядов явлений до самых высших и запутаннейших содержаний сознания. Тогда указанная выше закономерная связь психических элементов с физическими процессами превращается в метафизический параллелизм, для которого психическое и по содержанию и по форме является копией физического, а физическое — копией психических явлений. Это предположение находит себе выражение в положении Спинозы: „Порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей“. Это положение было мыслимо, пока физическая сторона свойств живых существ была еще мало известна и пока еще не дали себе отчета о тех психологических законах, которые управляют соединением процессов сознания, начиная с простых чувственных восприятий и кончая сложными умственными процессами, когда, следовательно, философия еще допускала построение действительности из абстрактных понятий субстанции и причинности. В наше время даже и метафизика, если она претендует на признание, должна опираться на действительные факты, а не на те понятия, с которыми оперировали сообразуясь лишь с логически-диалектическими мотивами. И при этой точке зрения может удержаться, если принимать во внимание образность выражения, „з а к о н  п с и х о л о г и ч е с к о г о  п а р а л л е л и з м а“,  в том смысле, что нет ни одного психического процесса от простых элементов ощущений и чувствований до сложнейших умственных процессов, который не сопровождался бы параллельно физическими процессами. Но так как уже элементы ощущений и чувствований абсолютно несравнимы с их физическими субстратами в том смысле, что никогда простые процессы первых не соответствуют хотя бы относительно простым процессам последних, то это имеет значение, естественно, и для всех других содержаний сознания, которые составляются из указанных элементов. Здесь всюду мы встречаемся с физическим и психическим, как с несравнимыми свойствами данного, как нечто единое, психо-физического индивидуума, из которых каждое должно рассматриваться сообразно с теми законами соединения элементов, которые в нем самом находят свое выражение. А так как самые свойства эти несовместимы, то никогда не может случиться, чтобы между законами обоего рода явилось противоречие; и наоборот, кто хочет те связи, которые имеют значение для одной стороны жизненных явлений, применить к другой, тот неизбежно должен или противоречить фактам или вообще отказаться от истолкования одной области, рассматриваемой таким образом под чуждыми для нее точками зрения. Поэтому для современной точки зрения психологии, которая должна оставаться руководящей и для философского рассмотрения, может быть речь о „параллелизме“ между психическим и физическим лишь постольку, поскольку все элементы психической жизни зависят от органических физических процессов; наоборот, соединения этих элементов не могут быть никогда определены законами, имеющими значение для соединений физических жизненных процессов, если при этом не хотят исключить именно то, что является характерным и полным значения для душевной жизни. Если против такого ограничения так называемого закона параллелизма при случае возразят, что оно непоследовательно и неудовлетворительно, то это возражение основывается, во-первых, на вмешательстве априорной метафизики прошлого времени, которую паука давно опередила в ее основах, и, во-вторых, на непонимании действительной задачи, которую надлежит разрешить психологии. Эта задача никогда не может состоять в том, чтобы применять к психической стороне жизненных процессов те законы, которые ей самой совсем не принадлежат; усилия психологии должны быть обращены, наоборот, на то, чтобы установить эти законы на основании содержаний психической жизни, точно так же как, с другой стороны, физиологическое исследование обмена веществ и энергий в организме в праве ничуть не заботиться о его психических свойствах. Ведь истинное единство жизни достигается не тем, что подчиняют фактические явления таким законам, к которым у них вообще нет никакого внутреннего отношения, а тем, что стараются дать себе отчет о всех сторонах жизни и о тех связях, которые они имеют друг с другом.

Где мой крест!
Неужели же я заслужил его меньше, чем тот курандеро
пару часов повисевший в слегка неудобной позе
возомнивший способным себя отобрать богом данную власть
наказавший народам на несколько тысячелет наперед пить
жрать
друг друга в кровавых бойнях рвать
бить
друг друга за волю к жизни
ненавидеть себя за плоть?
Где мой орден, товарищи, где мой культ!

Пока мясо с разбитых костей объедал благодаренный люд
я из жил его сделал себе петлю

Где приветствующий оркестр!
Я - единственный стоящий сателлит из двенадцати пионеров
кто за камнем летящим не прятал лицо свое хитрым полозом
кто отважился неразменного Иисуса для вас создать
поощривший народы на несколько тысячелет наперед жрать

пить

друг с другом из общей чаши бить

рвать

друг друга за близость к телу
ненавидеть меня за один только поцелуй..

я был первым из тех кто повесился за ваш страх,
я - топор и петлю окрестивший в единый анкх