Осенью из леса несут домой шишки — детям на поделку, а то и просто так, положить в вазу. Оставишь такую шишку на тёплой батарее — и к утру её не узнать: чешуйки разошлись, вся она растопырилась. А бросишь в таз с водой — через несколько часов сожмётся обратно, туго, как будто только что с ветки.

Семян в ней давно нет. Сорвали её ещё закрытой или подобрали пустой под сосной — это уже не важно. Она высохла, одеревенела, ничего живого в ней не осталось. Так чем же она двигает?

Двигает её вода, а не жизнь. Клетки в зрелой шишке мертвы, и на своё движение она не тратит ни капли собственных сил. Делает всё за неё обычная сырость. Намокнет шишка — чешуйки сходятся и запирают её наглухо. Высохнет — расходятся снова.

А гнётся каждая чешуйка вот почему. У самого её основания, там, где она сидит на стержне, вода пропитывает обе стороны, да только одна от неё разбухает и вытягивается, а другая почти не поддаётся. Оттого всю чешуйку и выгибает: намокнув, она тянется вверх и прикрывает шишку, а подсохнув, отходит наружу и открывает.

Похоже на биметаллическую пластинку в старом термометре, только гнёт её не тепло, а сырость. Мочить шишку даже не обязательно: ей довольно и той влаги, что стоит в воздухе. Оттого она и дома живёт погодой — потянуло из окна сыростью, и шишка на полке тихонько прикрывается.

А на ветке эта чуткость к сырости нужна ей ради семян. Семечко у сосны с плёнчатым крылышком, летучее; ему подавай сухой день и ветер, чтобы отнесло подальше от родного дерева.

Вот шишка и выжидает: в вёдро раскрывается и пускает семена по ветру, а в дождь закрывается. По сырости далеко не улетишь, да и капли прибьют семечко к земле, под самый ствол.

В наших сосновых борах шишки висят на ветках всю зиму, помаленьку высыхая на морозе, — ни дать ни взять бельё на верёвке. А к началу марта, едва пригреет и станет сухо, они раскрываются.

И закрывается, и раскрывается шишка даже тогда, когда внутри у неё давно пусто. Отдала семена, упала на землю — а всё равно в сухой день растопырится, в сырой подожмётся. Беречь ей больше нечего и незачем; просто заведённая когда-то механика знай себе работает.

А работает она куда дольше, чем можно поверить. Как-то учёные достали из музейной коллекции сосновую шишку, которую когда-то выкопали из бурого угля немецкие горняки. Этой шишке больше одиннадцати миллионов лет. За такой срок дерево не окаменело — оно обуглилось. А обугленное всё ещё пьёт воду.

Эту шишку высушили, положили на кусок замазки, чтобы не каталась, и залили простой водой из-под крана.

Через девять с половиной минут её чешуи приподнялись.

Источник.

Осенью, перед засолкой, пустую деревянную кадку сначала хорошенько мыли. Потом клали на дно можжевеловых веток, ошпаривали их кипятком и накрывали кадку ватным одеялом. Приподнимали край и опускали внутрь раскалённые камни. Вода под одеялом шипела и глухо урчала.

Так готовил кадку под рыжики человек, много лет проработавший лесником, а Владимир Солоухин записал его способ в книгу о грибах. Казалось бы, кадку уже вымыли, клади грибы и соли. Зачем ещё ветки, одеяло и камни? И почему ветки непременно можжевеловые?

Деревянная кадка — посуда живая, без воды её дощечки рассыхаются. Поэтому в ярославском селе Всехсвятском хозяйки в июне несли кадки из-под капусты, грибов и огурцов на речку Шелекшу. Клали в каждую по камню, заливали водой и ставили в реку отмокать.

Под кадками всё лето жили налимы, большие и скользкие. Ребятишки тихонько отодвигали кадку и ловили их, кто руками, кто вилкой. А потом кадки запаривали можжевельником, мыли и осенью ставили под новые соленья.

В карельском Заонежье с деревянной посудой возились и того чаще. Молоко там ставили скисать в долблёных кадушечках, и, чтобы они были чистыми, их каждый день выпаривали горячими камнями с вереском и можжевельником.

А на Русском Севере сам можжевельник зовут вересом. «Колючий-колючий куст, злющий такой», — говорили о нём в Онежском районе. В котласской Гусихе вересом пропаривали бочку, и пиво потом выходило доброе, и капуста хорошо пахла. А в холмогорской Пукшеньге за ним посылали, чтобы посуду очистить.

Очистить и было главное. Сам Солоухин писал, что можжевеловый дух тут дело второе, без него, пожалуй, и обошлись бы. Важнее другое: кадка выходит обеззараженной, и грибы в ней зимой не закиснут и не заплесневеют.

Куст, который для этого ломали, узнать нетрудно. Хвоя у можжевельника обыкновенного (Juniperus communis) колючая и сидит по три иголки. Шишкоягоды дозревают только на второй год, поэтому на одном кусте висят сразу и зелёные, и сизо-чёрные, с восковым налётом.

В хвое и в шишкоягодах есть летучее эфирное масло. Среди деревьев и кустов можжевельник считается первым по тому, сколько летучих веществ, губительных для бактерий, он выделяет в воздух.

Это масло из можжевельника и сегодня добывают паром: пар проходит сквозь ягоды, ветки и щепу и уносит масло с собой. В кадке под одеялом пару деваться некуда. Одеялом и накрывали, писал Солоухин, чтобы пар не выходил наружу, а камни заставляли воду закипать снова, и кадка впитывала новую порцию можжевелового духа.

Что это масло делает с плесенью, проверяли и в лабораториях. Масло можжевельника обыкновенного в опытах сдерживало рост чёрной плесени. А с серой гнилью на помидорах черри испытали масло его восточного родича, твёрдого можжевельника из Китая, Кореи и Японии, и нити гриба разглядывали под электронным микроскопом.

Нетронутые нити лежали ровные и гладкие. Тронутые маслом съёжились, перекрутились и переломились.

Источник.

У старой ели нижние лапы лежат на земле, как подол, и под ними сухо даже в дождь: рыжая хвоя, шишки, запах смолы. Кто в детстве прятался под такой елью, помнит этот шалаш. А ведь иная такая же ель, низенькая и неприметная, простояла на свете девять тысяч лет с лишним.

Обычно годы у дерева считают по кольцам: одно кольцо — один год. Живое дерево ради этого не рубят — в ствол вкручивают тонкий бурав, вынимают столбик древесины и считают кольца на нём. Вот только обычная ель в лесу живёт двести пятьдесят — триста лет, редкая дотягивает до пятисот. А этой — тысячи лет. Как их сосчитали?

В шведских горах, почти на километровой высоте, такую ель и нашли — в 2004 году, географ Лейф Кульман и Лиза Эберг. Они обходили верхнюю границу леса, там, где деревья кончаются и начинается голый склон. Ростом ель в несколько метров — пройдёшь и не оглянёшься.

Назвали её Тикко: Кульман с Эберг были муж и жена, так звали их собаку, уже умершую. А с макушки срезали веточки и привили на другие ели — прижилось чуть больше половины; один саженец теперь растёт в стеклянном цилиндре во дворе больницы в Мальмё, под присмотром, со своим светом и теплом.

Ель эта — самая обычная, Picea abies, та же, что в ельниках европейской России. Так же, юбкой до снега, деревья стоят и в нашей лесотундре: внизу густые ветви, выше голый ствол; а за Полярным кругом, в Большеземельской тундре, есть и свой ельник-остров — Море-Ю, роща ели сибирской, давно отрезанная от тайги.

И Тикко такая не одна. Прежде ель считали в шведских горах поздней гостьей, а вышло наоборот: лёд сошёл с этих склонов тысяч десять лет назад, и ель явилась почти сразу следом. Таких древних елей, старше восьми тысяч лет, тут нашли около двадцати.

Растут они на этой границе по-особому. Тяжёлый снег каждую зиму пригибает нижние ветви к земле, те прирастают корнями, и поднимаются новые стволы — дерево растёт кустом. А ствол живёт около шестисот лет: сколько ни считай на нём кольца, узнаешь возраст ствола, а не ели — отживёт один, из того же корня встаёт следующий, и так тысячи лет.

У самой Тикко прямой ствол поднялся над снегом лишь в конце тридцатых: лето в этих горах за век потеплело на градус, и ель «встала». А до того она тысячи лет жила низким кустом, прижатым к земле под снег. По стволам тут и считать нечего — у соседней такой же в самом толстом стволе набралось около четырёхсот колец, несколько веков, и только.

Раз ствол ничего не скажет, искать стали под деревом. Отвели нижние ветви, разгребли сухую рыжую хвою — а под ней сырой тёмный торф; копали сквозь него до твёрдой почвы, где на ладонь, где на полметра. В холодном торфе древесина почти не гниёт и может пролежать тысячи лет.

И там нашлись куски старой древесины и шишки. Чьи? Под плотной юбкой, на толстом слое хвои, семена ели не всходят — молодому деревцу тут взяться неоткуда. Значит, это её собственные прежние стволы и ветви, что век за веком отмирали и падали под неё. Правда, ДНК обломков с живой елью никто не сверял — что это одна и та же ель, поняли по приметам.

Возраст обломков узнали по радиоуглероду. Пока дерево живёт, оно набирает из воздуха особый, радиоактивный углерод; после смерти тот медленно убывает — по остатку и считают, когда дерево было живым.

И из того, что лежало под юбкой, лаборатория прочла целую лестницу лет. Одной шишке — больше пяти с половиной тысяч лет. Куску ствола рядом — девять тысяч. Нашёлся и совсем молодой: ему не набралось и четырёхсот.

А самому старому обломку, куску её прежнего ствола, — 9 550 лет. Значит, столько же, самое малое, и живой ели, что стоит над ним: когда она пустила здесь первый корень, люди ещё не умели писать.

Источник.

Осенью лиственницу видно издалека. Ели вокруг стоят тёмные, такие же, как в июле, а она одна светится среди них жёлтым. Под ней на дорожке лежит мягкая рыжеватая хвоя, и с каждым днём её всё больше. Хвойное дерево раздевается к зиме, как какая-нибудь берёза. Зачем ей это, если ель рядом прекрасно зимует одетой?

Хвоя у лиственницы и правда мягкая, как трава: тронешь ветку — не уколет. Из хвойных наших лесов она одна сбрасывает её на зиму. С этим и связывают её имя: хвойное дерево, а ведёт себя как лиственное.

Отчего бы ей просто не оставить хвою, как ель? Оттого, что хвоинка и зимой понемногу тянет из дерева воду и отдаёт её в воздух. Летом корни эту потерю восполняют, а зимой земля промерзает, и пить дереву становится неоткуда. Простоять всю зиму одетым — значит потихоньку сохнуть до самой весны.

Ель и сосна справляются с этим по-своему. Хвою они не сбрасывают, но каждую иголку прячут под плотный восковой чехол, и воды сквозь него уходит в разы меньше, чем через лист. Так они и дотягивают до тепла. Служит им каждая хвоинка помногу лет, и меняются они исподволь, год за годом.

Лиственница распорядилась иначе. Иголку свою она не бронирует, а делает лёгкой и тонкой: отслужила одно лето — и долой. Тонкая хвоя и работает быстрее укутанной еловой, так что прокормить дерево за одно короткое лето успевает. А к зиме оно стоит голое, и сохнуть на морозе ему уже нечем.

Казалось бы, раздетое дерево — самое нежное из всех. В обычном лесу так и выходит: среди елей лиственница — соперник некрепкий. Света ей нужно вдоволь, а в густой тени его мало, и рослые соседи теснят её на самый край, туда, где им самим уже неуютно.

Но на этом краю всё и переворачивается. Дальше всех хвойных на север заходит именно она. Самые северные леса на Земле — лиственничные островки посреди таймырской тундры, вроде урочища Ары-Мас; севернее сплошного леса уже нет, только редкие деревья по тундре.

И на полюсе холода то же самое. В Оймяконе мороз падает до шестидесяти с лишним, земля скована мерзлотой, и воды из неё зимой не добыть никак. А лес в тех краях стоит лиственничный, и зиму деревья встречают раздетыми.

Что именно велит дереву осенью сбросить хвою, учёные пока только читают по его генам. Откуда у лиственницы такое умение, в точности не знает никто.

А весной на голых ветках снова проклюнутся светло-зелёные кисточки. Лето они проработают, осенью пожелтеют и опять лягут на ту же дорожку.

Источник.