NicePiterDetka

Простите за избитую тему.
и простите за ии.
Но я честно сам написал, он просто обработал. Чехова люблю.
а мне мнение интересно.

Я использовал разные лезвенные бритвы.
подсел на такую. Покупал каюсь под влиянием момента. Ни разу не реклама, все закрасил. Сейчас пара фото и текст.
Что скажете? Имеет смысл быть электро? Есть плюсы и минусы. Пока плюсов вижу больше. Использование пара лет.

Иван Петрович Смердяков, чиновник особых поручений, человек без бороды и усов, то есть совсем без растительности на лице, подходил к вопросу бритья с той же дотошностью, с какой переписывал входящие бумаги. Ему шло быть гладким. Лицо его, бледное, с небольшим прыщом на левой щеке, в отсутствие волос приобретало какое-то детское, даже трогательное выражение. Жена говорила: «Ты у меня как херувим». Иван Петрович морщился, но бритьё любил.

Начинал он, в 18 лет, с опаски. Страшное дело. С мылом из плошки, с рваной кожей. После первого же пореза, когда кровь залила воротник гимназической тужурки, он возненавидел все опасные бритвы навеки. Потом, в 22 года, были дорогие Gilette. О, это была музыка! Пластиковый корпус обтекаемой формы, сменные кассеты, которые стоили как полмесяца жалованья. Он покупал их в аптеке на Невском, завернутые в блистер, и чувствовал себя аристократом. Брился неспешно, с гелем, с кисточкой из барсука. Лицо сияло. Но кассета тупилась через неделю, а новая стоила столько, что Иван Петрович начинал экономить на обедах.

Тогда он открыл для себя одноразовые станки — по три рубля штука. Боже, какая гадость! Эти зеленые, розовые, с одной полоской увлажнения. Они не брили, они драли. Они вырывали волос с корнем, оставляя красные точки. После такого бритья он походил на человека, которого искусали дикие пчёлы. Но — дёшево. Иван Петрович махал ими в ванной, морщась и кряхтя, и думал о судьбе России. Три года такой пытки.

И вдруг, однажды вечером, когда он стоял перед зеркалом в кальсонах, с намыленной щекой и затупившимся «Жилеттом», его осенило. Мгновенно, как будто током ударило. Есть же электрический прибор! Модный, современный. Зачем эти средневековые пытки? Он оделся, вышел в сырой питерский вечер и отправился в лавку электроприборов.

Продавец, молодой человек с эспаньолкой, долго объяснял про роторные и сетчатые системы, про плавающие головки. Иван Петрович слушал, кивал и выбрал одну — красивую, чёрную, скользкую в руке, как гадюка.

— И что, — спросил Иван Петрович, уже держа коробку и чувствуя, как в душе разливается давно забытое тепло. — От чего она?

— Заряжается, — сказал продавец, — от вашей же зарядки от телефона. Один кабель — и порядок. Полного заряда вам, сударь, минимум на две недели хватит. А то и на три, если борода не щетина.

— Не рвёт? — тихо спросил чиновник.

— Помилуйте, — обиделся продавец. — Это вам не трёхрублёвая бритва. Не рвёт. Волосок к волоску. И в комплекте насадка триммер — для усов и прочих художеств.

Художеств у Ивана Петровича не было, потому что он брился начисто, но триммер он положил в ящик с почтовыми марками, на всякий случай.

С тех пор прошёл месяц. Иван Петрович счастлив. Он больше не знает ни порезов, ни красных точек. Утром он проводит прибором по щекам, слушая тихое жужжание, похожее на шмеля в банке, и лицо его становится гладким, как бильярдный шар. Заряжается он, правда, раз в десять дней, но Иван Петрович не жалуется. Он даже полюбил этот маленький ритуал — втыкать кабель в розетку рядом с зубной щёткой.

И вот вчера, в Дворянском собрании, после третьей рюмки, он подошёл к знакомым — коллежскому асессору Бубликову и надворному советнику Трубецкому, погладил свою чистую щеку и спросил:

— Господа, а вы какими бритвами пользуетесь? Электрическими? Обычными? А одноразовыми? А триммер используете для чего — для ушей или для ноздрей? Просто любопытно. Нет, вы скажите, как вы это делаете? Поделитесь опытом.

Бубликов, у которого борода росла даже на ушах, посмотрел на него мутно и сказал:
— А вот налейте мне, Иван Петрович, тогда скажу.

Иван Петрович налил. Разговор о бритвах затянулся до полуночи. Оказалось, что люди бреются удивительно разнообразно — кто плюётся, кто тоскует по лезвиям «Нева», а кто уже десять лет ездит в Турцию за кассетами. Но электрическим, кроме Ивана Петровича, не пользовался никто. «Вы у нас, — сказал Трубецкой, — технократ, сударь. Будущее».

Иван Петрович смутился, покраснел до лысины и поехал домой. Всю ночь ему снились бритвы — они летали над Невой, жужжали и сверкали в лунном свете, как стая весёлых насекомых. А утром он проснулся, взял свой чёрный прибор, заряженный от телефона, провёл по щеке и подумал: «Слава тебе, господи. И зачем я только мучился двадцать лет».

Да, ещё. У неё офигенный дисплей.

Было это в одно прекрасное утро. Сижу я, знаете ли, за чаем, смотрю на градусник за окном — то ли весна, то ли так, одно название. И тут приятель мне говорит: «А ты читал, что на Пикабу нынче делается?» Я говорю: «Нет, не читал. А что?» А он так значительно: «Да там, батенька, целый свет переругался. Известность, говорят, шумит великая, а по сути — одна видимость».

И что вы думаете? Заинтересовался я. Захожу. И вижу: публика сидит, посты пописывает, комментарии друг другу отпускает — и всё с таким видом, точно они не просто так, а мировые дела решают. Иной автор так раздуется, что, кажется, лопнет от собственной важности. А известность? Ах, оставьте. Известность ихняя — она как та барыня, что в карете ездит, а внутри одна пыль. Скажешь кому на улице «Пикабу» — пожмут плечами. В столицах ещё туда-сюда, а в провинции — и не слыхивали.

А дело-то вот в чём. Сидят там, понимаете, люди. Сидят давно. И были когда-то времена — старожилы их зовут золотым веком. Тогда, говорят, и правила были негласные, и душа у сообщества была живая, и каждый сам за себя не был, а все — заодно. Но это, знаете, как дачные воспоминания: кажется, что трава зеленее и солнце ярче, а на самом деле — обыкновенная трава.

Теперь же что? Теперь тишина. Разработчики — они где-то далеко. У них, видите ли, стратегия развития. Стратегия! Слово-то какое громкое. А по сути — сидят себе, кнопочки переставляют, ничего не объясняют. Спросишь их: «А почему так, а не эдак?» — молчок. Ровно в прорубе уши. Только слышно иногда, как алгоритмы что-то там перещёлкивают, точно счёты бабушкины.

И что же делать бедным комментаторам? А ничего. Выживают. Правила придумывают сами — потому что настоящих-то нет. Точнее, есть, но они как забор без досок: дыра на дыре. И все эти внутренние законы, рейтинги какие-то, баны, кармы — это, сударь мой, не управление, а так, игра в бирюльки. Один написал что-то не то — его заклюют. Другой смолчал — его закидают помидорами. И все терпят. Все ждут.

Чего ждут? А кто ж их знает. Может быть, чуда. Может быть, того самого разработчика с добрым лицом, который выйдет и скажет: «Простите, голубчики, настрадались. Будем теперь по-человечески». Но разработчик не выходит. И не скажет.

А они всё терпят. И это, знаете, похоже на социальный эксперимент. Именно такой, какие любят ставить в науке: взять людей, бросить их в условно обитаемую среду, дать минимум инструкций и смотреть — сколько продержатся, когда перестанут надеяться, а когда начнут есть друг друга. Пикабу сейчас — это не сообщество даже, это, батенька, опытный крольчатник. Только кролики сидят с телефонами и пишут комментарии.

А самые терпеливые сидят с самого золотого века. У них уже морщины от экрана, спины болят, а они всё ждут. Пьют чай, листают ленту и думают: «Ну вот сейчас, ну вот ещё чуть-чуть, и что-то изменится». Но не меняется. И не изменится, потому что кому меняться-то? Те, кто у руля, и так в тепле. А те, кто в окопах, пусть пишут что хотят — хоть про известность, хоть про величие. Великими от этого не станут.

Так-то вот, милый мой. А на градуснике опять ерунда полная.