— Нет, не займу, но работа есть.
— Может потом, сначала дело.
— Да какая тебе разница, что делать… стену сломать в квартире. Доволен?
— Хорошо. И Сашку Сапога захвати. Для комплекта. Будет мусор таскать.
— Не жмись, на всех хватит, чем быстрее сделаем, тем больше заплатят.
— Ладно, через час подберу вас, где обычно. И не тормозите. Время — деньги.
Алексей Рытников, или, как его знали на районе, Лёха Лом, занимался грубым ремонтом и частенько привлекал для «принеси‑подай» или другой работы, не требующей особых навыков, местных мужиков. Не бомжей, конечно: от бомжа работы не дождёшься. Но таких, которые крепко выпивали и по этой причине часто сидели без работы и, как следствие, без денег. Совсем опустившихся не брал, приглашал только тех, кто умел работать руками и ещё не пропил мозги.
Сунув телефон в карман, он сел за руль своей потрёпанной «семёрки» и направился в магазин. Стопудово его работнички начнут ныть о поправке здоровья, да и еды надо захватить: если на обеды да полдники домой бегать, то быстро точно не получится.
Через час Лёха подобрал на повороте двух небритых мужиков в мятых и испачканных спецовках, и они покатили на адрес.
Обычный хрущ, обычный подъезд, обычная дверь, а вот то, что находилось за дверью, обычным назвать было уже нельзя. Вся видимая поверхность квартиры была уложена кафельной плиткой, и даже потолок блестел керамикой. Как машинально отметил Лёха, сделано это было очень качественно: зазоры были минимальны, а линии близки к совершенству. Что касается рисунка на плитке, можно было поклясться, что такого узора никто из троих никогда не видел. Странные тонкие геометрические линии сплетались в причудливую вязь, которая то появлялась, то исчезала, если на неё смотреть под разными углами.
— Ни хрена себе! — присвистнул Коля. — Это зачем кому‑то понадобилось делать такое?
— А тебя не все равно? — буркнул Санек: у него болела голова, и ему хотелось побыстрее «поправить кепку», потом закончить работу и на полученные деньги хорошенечко гульнуть. И добавил: — Сделали, значит, было надо.
Лом никак не отреагировал на их слова, однако тоже был впечатлён. Но время идёт, а дела стоят, и он начал раздавать приказы.
Перетаскали из машины все что надо для работы, еду сложили в одной из комнат, там, где будет меньше пыли. И хоть Санек пытался настоять, что надо сначала бахнуть и только потом начинать, но кто главнее тот и отдаёт приказы, поэтому сначала размотали удлинители, достали и подключили инструмент. И только когда сядут есть, разрешил, принять по чуть‑чуть. Причём сам Лёха пить не собирался — лишаться прав ему не хотелось.
Найдя нужную стену и определив фронт работ, он протянул Коле перфоратор и защитную маску, после чего сказал:
— Сбей пару штук, посмотрим, как пойдёт.
Тот взял инструмент, а от маски отмахнулся, буркнув в том плане, что потом наденет, а сейчас всё равно только попробует.
Но первый же удар бура о плитку привёл к тому, что довольно крупный осколок чиркнул его по скуле, едва не попав в глаз.
Лёха вызверился. Отправил Санька в машину за аптечкой, сам в популярных выражениях объяснил, что не собирается нести ответственность за таких идиотов, если они повышибают себе гляделки. И пообещал, что, если они будут так тупить, то в следующий раз он пригласит кого поумнее.
Колян мямлил в своё оправдание что‑то типа: «Да ладно тебе, это всего лишь царапина», но перчатка, которой он зажал рану, уже пропиталась кровью, да и ему самому стало не по себе, когда представил, как осколок влетает ему в глазницу.
Рана оказалась не такая большая, как думал Лёха, но и не такая маленькая, как уверял Колян. Всё‑таки прилетело ему вполне прилично. Лом даже предлагал этому идиоту поехать в травмпункт; тот отмахнулся, но пообещал всё же наведаться к врачам. А для себя решил, что без защиты он к этой стене больше не подойдёт. Обрабатывая рану, Лёха заметил, что в ней осталось множество мелких, как песок, осколков, которые, однако, по словам пострадавшего, никак ему не мешали. И даже, по его уверению, боль стала едва заметной. В конце концов, подумал Лёха, это его здоровье, а я не Минздрав.
Когда лицо кое‑как залатали лейкопластырем, присутствующие вернули своё внимание к стене. А посмотреть там было на что. Первую плитку Коле отбить‑то удалось, но под ней была точно такая же плитка и держалась она, судя по виду, ничуть не слабее верхней. Лёха, не веря своим глазам, даже подошёл и потыкал в неё пальцем — ничего не изменилось. Плитка на стене была в два слоя.
«Весело…» — пробормотал он и сам взял перфоратор и маску. Потом сказал всем разойтись и начал сбивать верхний слой плитки. Дело шло туго. Клей был очень качественный, а сама плитка необычайно крепкая. И он с грустью прикидывал, что им придётся возвращаться сюда завтра, так как, по всему видно, за сегодня им явно не успеть.
Расчистив небольшой участок, он попробовал подцепить второй слой плитки — надо же узнать, на чём она держится. И когда ему это удалось, не удержался от мата: под ней был ещё один слой всё той же проклятой плитки.
— Значит, так. — Лёха снял забрало и, тяжело выдохнув, положил инструмент на подоконник.
— Ты, коцанный, — он ткнул пальцем в сторону залепленной физиономии, — продолжай начатое, но без членовредительства.
— А ты, — он перевёл взгляд на другого подчинённого, — иди накрой поляну. Сначала перекусим, а потом возьмёмся серьёзно. Дел тут, похоже, немеряно, и полчаса ничего уже не изменят.
— А я с заказчиком пока поговорю.
Разговор с заказчиком не задалсям и вышел коротким: работу, на которую подписались, надо сделать, денег больше не дадут. Но подумают над премией. Возможно…
Это он и поведал мужикам, когда они перекусывали, сидя на полу, цепляя с импровизированного столика, сделанного из куска ДСП, на котором расстелили бесплатные газеты, сало, колбасу, сыр и порезанные помидоры и огурцы.
Запивали кто чем: Лёха — чаем из термоса, Санек уже приговорил одну стекляшку пива и даже полирнул двумя стопками водки, но, когда нацелился на третью, посмотрел на главного, всё понял и демонстративно закрутил бутылку. Коля, к удивлению напарника, от алкоголя совсем отказался, ел неохотно, а больше пил минералку, упаковка которой была предусмотрительно куплена заранее.
Перекусив, приступили к работе. Лёха и Колян долбили плитку, а Санек сгребал обломки, ссыпал их в мешки и составлял в углу. Выносить строительный мусор в дворовый контейнер заказчик категорически запретил.
Дело шло медленно: плитка сбивалась неохотно, приходилось действовать либо перфоратором с насадкой в виде лопатки, либо, если неудобно подлезать, молотком и зубилом. Пробовали колотить кувалдой, но толку было немного: плитка лопалась и крошилась, но отваливалась очень неохотно.
Часа через полтора, когда первый слой был удалён, Лёха заметил, что лицо у Коли очень бледное, а движения неуверенные и заторможенные. Это его обеспокоило, и он опять предложил съездить в больницу.
— Да всё нормально, шеф, — устало пробормотал Коля, — не надо в больницу. Просто душно, и ещё эта пыль…
— Точно не поедешь к врачу? — на всякий случай переспросил Лом.
— Слушай, Лёха, — повысив голос с раздражением, ответил Коля, — не надо со мной как с ребёнком. Сам разберусь. Доделаем, разбежимся, а там я уже решу, к какому врачу идти. Хорошо?
Тут уже Лёха повысил голос:
— А если ты тут вырубишься к чертям собачьим, нам тогда тебя ещё до машины тащить, трудоголик, мля!
— Не вырублюсь, — упрямо проворчал Коля, — а если отключусь, то мою долю между собой поделите за транспортировку.
— Ладно, как знаешь, — махнул рукой Лёха, — но выглядишь ты не очень. Иди что ли водички попей и посиди полчаса, а я пока подолблю.
Тот вяло кивнул, соглашаясь, и пошёл неуверенной походкой в другую комнату, где у них были вещи. Лёха посмотрел ему вслед. На секунду ему показалось, что щека у Коли была покрыта теми же причудливыми узорами, как и плитка, но присмотревшись понял: то были просто разводы грязного пота.
Мысленно поплевал на руки он продолжил воевать со стеной. Сколько прошло времени до того, как Лом устало опустил руки, он не мог сказать. Может, полчаса, а может и два: телефон лежал в другой комнате, и посмотреть время не было возможности. Одно он знал точно: он хотел пробить в стене сквозное отверстие.
И в результате он стоит и смотрит на то, чего, просто, не может быть. Стена целиком состояла из плитки — целая, мать его, стена из плитки! За это время он проковырял воронку глубиной сантиметров пятьдесят. Но так не бывает! Там толщина максимум сантиметров 10–15. Откуда полметра?! Тут он заметил ещё одну странность: на полу лежал довольно толстый слой обломков, и их никто не убрал. Он был один в комнате.
И если отсутствие Коли он мог объяснить, то куда делся Санек, он не знал, но собирался выяснить. А ещё он собрался уносить отсюда ноги — к чёрту деньги. У него появилось стойкое предчувствие, что они вляпались во что‑то очень нехорошее.
Начал он с того, что гаркнул в полный голос:
— Санек, где тебя черти носят?
Короткое эхо метнулось по помещению, но это была единственная реакция на звук. Подождав с минуту, он, спотыкаясь и оскальзываясь, побрёл на усталых ногах в комнату, где должен был отдыхать Коля.
И тут навстречу ему послышались шаркающие шаги. Лёха замер.
Через секунду показалось лицо Сашки, только какое‑то странное. А ещё через секунду Лёха понял, что тот был крепко датый.
— Ты чё, гад, охренел! — моментально приходя в ярость, взревел Лом, хватая плохо стоящего на ногах напарника за грудки. — Пока я там вкалываю, ты бухаешь?! — И он замахнулся, чтобы отвесить оплеуху.
— Коля умер, — вдруг спокойным, хоть и заплетающимся языком сказал Саня.
— Как умер? — руки Лёхи опустились, но тут же добавил с угрозой: — Если ты мозги мне компостируешь для отмазки, то…
— Сам посмотри, — продолжил таким же спокойным тоном, — там лежит.
— Жди, никуда не уходи, — бросил Лёха на ходу, направляясь в комнату с вещами.
— Я бы ушёл! — сказал ему в спину Санёк и, помолчав, прошептал: — …если б знал как…
Но его уже никто не слушал.
Отсутствовал Лёха недолго.
Когда он вернулся, его лицо было бледным, губы плотно сжаты, а на лбу выступила испарина. То, что он увидел там, заставило подумать, что у него поехала крыша. Однако он был уверен: это не так. Он не свихнулся. Николай действительно умер: он не шевелился, не дышал и был холодный… холодный, как кафель, которым в этой квартире покрыт каждый сантиметр поверхности… и с таким же рисунком на теле. Те же геометрические фигуры, появляющиеся и исчезающие под разными углами. А когда он прикоснулся к покойнику, то ощутил не упругость кожи, а липкий глянец глазури.
— Надо валить, — сказал он сидящему в прихожей Саньку и протянул ему руку, чтобы помочь подняться. Однако тот не спешил принимать помощь и только сказал с горечью в голосе: — Ты ещё не понял? Посмотри на дверь. — И кивнул на неё головой.
На первый взгляд все было как обычно, но, присмотревшись Леха, с ужасом увидел, что никакой двери больше нет, есть рисунок двери, составленный из всё тех же геометрических фигур и линий.
— Да ну на фиг?! — взревел парень и со всей силы ударил ногой то место, где должна была быть дверь. С тем же результатом он мог бы пинать любую из стен, где ни двери, ни рисунка никогда не было. Потом, замерев на секунду, он пробежал по комнатам; с каждым разом в его ругательствах звучало всё больше отчаяния.
Метался, заглядывал во все щели, пока не выдохся, после чего вернулся к по‑прежнему сидящему у стены Саньку, присел рядом и хрипло выдохнул:
— Я не заметил момента, когда двери и окна стали такими, — тихо последовал ответ. — Ты долбил эту стену как робот. Я сначала собирал осколки, но потом заметил, как свет стал другим, но было уже поздно. Я хотел оторвать тебя от стены, но ты не обращал на слова внимания. А когда я подошёл и попытался сделать это силой, ты чуть не воткнул мне в живот бур перфоратора. Тогда я пошёл к Николаю, но там он уже всё... стал таким. А я типа помянул его… — и он замолчал.
— Ничего не помню, помню только, как начал работать и как прекратил, — сказал в ответ Лёха и спросил: — Что делать будем?
— А что тут сделаешь, — безнадёжно прозвучало в ответ, — можно допить водку, а потом…
Тут его прервала трель дверного звонка и голоса: они звучали так, будто не было никакой двери, никакой кафельной стены, а пришедшие стояли рядом и говорили максимум, через тонкий лист фанеры.
— Товарищ сержант, мочи моей больше нет. Дети спать хотят, а они всё долбят и долбят, как с утра начали, так и не прекращают, сделайте что‑нибудь, — донёсся усталый женский голос.
— Разберёмся, — последовал уверенный ответ, после чего опять прозвучал звонок, и голос добавил: — Откройте, полиция, на вас жалуются соседи за шум. — После чего последовало несколько ударов кулаком в дверь.
Санек и Лёха подскочили и наперебой закричали, что они не могут выйти и им нужна помощь. Но быстро догадались, что их не слышат. Звонки и стук продолжились. А к просьбам открыть дверь прибавились угрозы об административном штрафе.
— Перфоратор, — резко выдохнул Лёха. Была крохотная надежда, что, если к ним проникает звук, то и они смогут пробить себе выход из этого кафельного ада.
И снова звук перфоратора, и снова летят куски плитки.
Один орудует инструментом уже без всякой осторожности, наваливаясь всем телом. В то время как другой изо всех сил колотит кувалдой по ненавистным квадратам.
Лёха не сразу заметил, как кувалда перестаёт крушить стену и падает под ноги, а товарищ по несчастью замирает, потому что его шею схватила холодная, но очень сильная и твёрдая рука того, что ещё утром было Николаем.
Среагировать он тоже не успел: другая рука чудовища начинает просто отрывать от Санька куски, без труда погружая пальцы в его плоть. Тот даже не успел закричать, как у него уже не было части черепа с глазом; он только задёргался в агонии, но не упал — холодные пальцы со странными узорами продолжали удерживать тело. Его даже не пытались съесть, его просто разбирали, как фигурку из «Лего», разбрасывая куски тела по сторонам.
Когда от головы и части груди почти ничего не осталось, чудовище повернуло лицо к замершему Лёхе, посмотрело ему в глаза и улыбнулось. Ни в глазах, ни в улыбке не было ничего человеческого: в зрачках бешено крутились и извивались, как черви, странные символы, а улыбка состояла из маленьких кафельных плиточек со всё тем же рисунком.
Тогда Леха закричал, бросил перфоратор и, подхватив с пола кувалду, изо всех сил ударил в эту фарфоровую маску, забрызганную кровью. Раз, другой, третий. И единственное, чего он этим добился, — теперь всё внимание было сосредоточено на нём. Бежать было некуда, а его самые сильные удары, как он заметил, не наносят никакого видимого ущерба.
«Спрятаться в туалете», — мелькнуло в мозгу. Отгородиться хоть хлипкой, но всё же преградой. Выиграть хоть минуту, хоть секунду жизни. С трудом увернулся от протянувшихся к нему рук, прыжок и вот он стоит привалившись к двери спиной пытается отдышаться. А по ту строну приближаются тяжелые шаги. Удар, который обрушился на дверь, чуть не откидывает парня к стене: приходится упереться ногами в унитаз и до боли напрячь мышцы. Следующий удар был уже не так силён, другой — ещё слабее. Потом удары совсем прекратились.
— Спасён! — выдохнул он. И тут же истерически засмеялся: — Какой к чёрту спасён, бежать некуда, за дверью — смерть. А что тут? Тут тоже смерть, только медленная от голода. Хотя… смерть от голода ему, похоже, уже не грозит…
Лёха безразлично рассматривал глубокий порез на руке, из которого торчал острый, блестящий осколок хорошо знакомого цвета.
