Серия «Мои рассказы»

Начиная новую тетрадь, меняю перо (одиннадцатый номер), подкладываю под вспотевшую от волнения ладонь промокашку (куда они делись? — из них такие классные пульки получались, если пожевать) и начинаю старательно выводить задание под всегдашний аккомпанемент классного капельмейстера:
— Нажим, волосная; нажим, волосная.

Мне кажется, под эту музыку выстроена вся моя жизнь. В чистописании был особый смысл: хотелось стараться и, что важно, видеть результаты этого старания. Я помню, как у Валентины Васильевны крошился мел о доску и залетал в подставленный рукав её куцего пиджачка, она вся встряхивалась и продолжала:
— Нажим, волосная, нажим…

Во втором классе у нас появился второгодник, Вовка Симакин с нашего двора. Сегодня его бы назвали мальчиком неординарным, даже креативным — тогда он был просто негодяй и дрянь. Вечно елозил и мешал, а когда все дружно писали, ему, видите ли, надо было стряхивать перо, как плохому танцору, вернее, больному из урологии. Перья, понятно, пачкались у всех, но зачем же на пол стряхивать, когда есть промокашка, тем более всё время?

В общем, чернила попали на платье учительнице.
— Вот блядь!!! — выдохнула с остервенением Валентина Васильевна.

Схватила за чуб Симакина и стала трясти так, будто ей нужна была только его голова. Не сумев стряхнуть остальное, она подтащила его к двери и вытолкнула в коридор. Понять её, конечно, можно: если каждый негодяй и второгодник начнёт ей на платье пакостничать чернилами и всякими глупостями… даже трудно представить.

Эту историю я принёс домой. Про «блядь» дома не поверили — сказали, что я не так услышал. Я поверил, но ещё долго подбирал возможные по смыслу и звучанию слова.

О Симакине мама рассказала мне страшную историю. Оказывается, у него был старший брат, тоже без отца. Забрались они как-то с пацанами на крышу и давай соревноваться: кто дописает до высоковольтной опоры, растопырившейся на углу нашей школы. Конечно, такое могло случиться: набегавшись, мы тоже вставали рядком где-нибудь у забора и старались изо всех сил повыше оставить мокрую отметину на его чувствительном боку. Состязанием это не считалось, а выдающиеся способности каждый исподволь, про себя, отмечал и думал: «Ничего, придёт время, и я поднатужусь». Но, как известно, чего не сделаешь сразу, не сделаешь никогда в жизни. Время пришло, и костёр тушат другие.

История симакинского брата врезалась в память. И сегодня, проезжая мимо школы, задираю голову, смотрю на крышу, на высоковольтную опору, на расстояние между ними и — сомневаюсь, но всё-таки завистливо вычерчиваю ту возможную, трагическую кривую его внезапного вознесения.

Вовка Симакин в класс не вернулся. Как-то во дворе он показывал фокусы с огнём, пока не обгорел и не попал в больницу. Зимой Симака хвастался чёрными крагами и всех нас ими дубасил. Ещё он обещал удивить мотиком, но приехал милицейский газик, из него вышли мильтоны, и Симаку увезли. Больше я его не видел.

Как-то я был дежурным и на перемене выгонял ребят из класса для проветривания, а Осипов вскочил на парту, снял ремень и врезал мне ребром пряжки по башке. Я схватился за голову, потом за Осипова... Потом Валентина Васильевна, увидев Осипова окровавленным, дала мне подзатыльник, испачкалась, закричала, и я побежал на Московский в травму. Там, весь в крови, просидел в очереди, пока не наложили швы. На следующий день, смертельно раненный, я гордо показывал забинтованную голову.

В третьем классе перед школой (учились мы во вторую смену) пошли на экскурсию в город, а потом — прямо на урок. Заходим в класс и чувствуем: пахнет, извините, говном. Валентина Васильевна стала ходить по рядам, принюхиваться — безрезультатно. Стала вызывать к доске, проверять подошвы — всё чисто. Стала требовать признаться — все молчат, а она всё ходит и носом шмыгает, и всё ко мне ближе и ближе. Я уже красный сижу, но не воняю.

Оказалось, Валера Осипов, сосед по парте, наложил. Пока были в городе, не справился с чувством. Валентина Васильевна его, конечно, выстыдила и отправила домой. У нас он больше не появился, перестал ходить в школу совсем, потом его зарезали. Вообще-то, он был двоечник и драчун из Манчжурии. Это такие два дома — «Порт-Артур» и «Манчжурия», построенные после известных событий на Дальнем Востоке под гостиницы. В мою пору там была коридорная система типа общаги, и ребят оттуда мы побаивались — все хулиганы.

У меня ещё был друг Вовка Егоров из «Порт-Артура», мы с ним в шахматы играли. Но его папу перевели в Москву, и они уехали, было жалко. А ещё по нашей улице ходил грузовой трамвай и на повороте визжал и сыпал искры. Можно было на ходу вскочить и прокатиться, но нам не разрешали, а хулиганы катались. Одному даже руки отрезало по локти, и он писал, вставляя ручку куда-то в расщелину предплечья. А ещё в подвалах нашего дома хранилась картошка, её осенью скатывали туда по лоткам, и она пахла, и где-то хранилось варенье — его ходили воровать…

Вот и всё. Из той школы меня перевели в другую.

Глубокий вдох, наваливаетесь на палки — и стремление вниз. Склон легко принимает, давая раскатиться до первого крутяка и, разогнав, проверяет на стойкость и работу кантов. Скорость и рельеф держат в напряжении, наполняют восторгом — мысли отстают, дух захватывает. Долина, то выгибаясь, то извиваясь, испытывает смельчака и манит дальше в своё лоно. Там сопротивление становится слабее, изгибы сглаживаются, она вытягивается и, успокоившись, замирает.

На выкате оглядываетесь — сзади, стремительно рассекая тишину, ваш друг выписывает на снежном вельвете линию своей жизни. Наперегонки, сквозняком, через турникет на подъёмник. Якорь бугеля подхватывает счастливых героев, и, отдышавшись, вы оглашаете склон песней восторга:

«Скажите, девушки, подружке вашей,
Что я не сплю ночей, о ней мечтаю.
Что всех красавиц она милей и краше...»

Это прелюдия к рассказу о посещении выставки портрета в Русском музее.

Пошли всей семьёй. Я с полуторагодовалой Итальей на руках, определив цель, иду быстро; Оксана, как музейный работник — медленно, везде притормаживая.

Проскакиваю Семирадского, Крамского, Маковского, на ходу пытаюсь рассмотреть «Вдовушку» Павла Федотова, показываю Италье «Московский дворик» Василия Поленова, путаю Архипова с Малявиным, но всё быстро, по пути к любимым.

Вот Сергей Рахманинов Константина Сомова — другим себе его и представить не могу. А вот совсем неправильная женская головка Анны Голубкиной — влюблён давно. Лёгкий, воздушный, огромный Фёдор Шаляпин Константина Коровина — чудо как хорош. Издалека вижу Иду Рубинштейн — это лучший из всех, Валентин Александрович Серов. Когда подхожу к картине «Купание красного коня», кажется, ощущаю мокрой спиной холодок бриза; когда стою перед портретом Ф. Юсупова — прогибаюсь, придерживая левой рукой воображаемую шашку.

Сколько во всём свободы, красоты и радости. Это вам не измождённый Ярошенко или Саврасов со своей унылой весной или усиженными кустами. А вот и лучшее здесь — портрет княгини Ольги Орловой. Я влюблён в Ольгу Константиновну, и она, возможно, знает — позволяя мне входить в её видимое пространство. Я делаю это аккуратно, чтобы не очень беспокоить.

Так мы прогуливаемся с Итальей, пока моё внимание не привлекает портрет мужчины неизвестного мне художника. Высматриваю Оксану, служительницы рядом нет — кого бы спросить? По образу — человек начала века, по письму — очень живописно и современно. Постояли с Итальей, порадовались, пошли дальше.

В следующем зале — Дягилев Бакста, Ахматова Альтмана... Вдруг вижу уже знакомое: та же манера письма, выразительное, умное лицо. Кто автор? Николай Фешин. Смотрю с восторгом — хочется немедленно поделиться впечатлением, и тут из-за плеча голос:

— Это лучшее здесь произведение!

Мурашки по спине и уши запылали: «Ах, как точно я могу судить о прекрасном!» Оборачиваюсь, чтобы выразить признательность, и вижу милую женщину, смотрителя, которая улыбается моей Италье.

Господин поднялся, его тяжёлое тёмное кимоно зашуршало по соломенным матам. Он подошёл к Гэнсукэ и заглянул в первый свёрток. Младенец тихо хныкал. Его правая ступня была неестественно вывернута внутрь — следствие тяжёлых родов.

— Этот родился первым. Он слаб телом, но его дух пришёл в этот мир по праву, — господин коснулся пальцем лба мальчика. — Его имя будет Итиро. Он останется в замке и унаследует моё имя, даже если придётся ходить ему, опираясь на трость.

Затем самурай перевёл взгляд на второй свёрток. Там лежал абсолютно здоровый, крепкий мальчик с чистой кожей и ясными, несмотря на младенчество, тёмными глазами. Он не плакал. Он смотрел на отца, словно уже понимал суровость этого мира.

— А этот… — лицо господина исказилось. — Этот забрал силы брата и жизнь матери. Вынеси его, Гэнсукэ, за пределы поместья, в горы. Пусть зимний ветер решит его судьбу. Земля Эдо не должна знать, что у Итиро был брат.

Гэнсукэ почувствовал, как к горлу подступил ком. Он служил этому дому тридцать лет и помнил покойную госпожу ещё девочкой.

— Будет исполнено, мой господин, — прошептал слуга, склоняясь ещё ниже, чтобы хозяин не увидел слёз в его глазах.

Через час, когда замок погрузился в тревожный сон, слуга, которого вело отчаяние и слепая преданность ушедшей госпоже, прокрался в комнату, где хранилось дайсё, родовая пара мечей — длинная катана и короткий вакидзаси. На цубах этих мечей был выгравирован уникальный семейный знак (камон), напоминающий изгибающуюся змею, как след от удара катаной. Этот знак символизировал мудрость и смертоносную гибкость. Гэнсукэ снял с подставки короткий меч и спрятал за пазуху своего зимнего плаща — у мальчика должно быть доказательство его происхождения. Подхватил свёрток со вторым младенцем и вышел через задние ворота.

Метель мгновенно ударила в лицо тысячей ледяных игл. Гэнсукэ пригнулся, прижимая ребёнка к груди, чувствуя его слабое, но ровное дыхание, и пошёл мимо спящих кварталов Эдо, мимо замёрзших прудов, всё дальше и дальше на север, туда, где за горными перевалами лежала заснеженная, суровая провинция Этиго. Слуга знал, что обратного пути не будет. Для замка сёгуна он стал вором и предателем, но для этого ребёнка должен стать целым миром.

Всю дорогу, убаюканный скрежетом шагов по насту, маленький беглец спал. Слуга шёл и шептал в завывании бури:

— Твоё имя будет Юкио. Спасённый небом. Ты выживешь, клянусь памятью твоей матери.

А за пазухой, между двух сердец, лежал стальной вакидзаси, чья серебряная змея-«S» ждала своего часа, чтобы через много лет вновь встретиться со своим близнецом.

Лето 1855 года выдалось душным. Над рисовыми чеками провинции Этиго стоял густой, влажный туман. Юкио сидел на деревянном помосте скромного дома своего учителя — старого ронина, который ушёл в мир иной две зимы назад, оставив воспитаннику лишь полупустую хижину, безупречную технику меча и суровое понимание жизни. Юноша протирал клинок и задумчиво рассматривал серебряного змея на цубе. Он не знал своего настоящего имени и происхождения — верный Гэнсукэ умер от лихорадки, когда мальчику было десять, успев лишь отдать этот меч и сказать, что Юкио принадлежит к благородному роду.

Вдруг плотную тишину тумана разрезал скрип колёс дорогой повозки, послышались шаги. К дому подходил слуга в богатой ливрее, за ним, опираясь на трость из чёрного дерева, следовал молодой господин. Он прихрамывал, но осанка и властный взгляд выдавали в нём человека высшего сословия. Это был Итиро. Братья посмотрели друг на друга, и сердце старшего странно ёкнуло: этот бедный самурай, нанятый для охраны его дома, был на удивление крепко сложён и статен — именно таким Итиро всегда представлял себя в несбыточных мечтах о воинской славе.

— Мне нужен лучший клинок в провинции, — обратился он к самураю. — Я уезжаю в Америку на торговом корабле. Дома остаётся моя жена и моё состояние. Время сейчас неспокойное, кругом бунтовщики и мародёры. Ты будешь охранять мою усадьбу. Плачу втрое больше обычного.

Юкио взглянул в глаза купца, поклонился и ответил коротким:

— Мой меч — ваш долг.

Прошёл месяц. Итиро уплыл за океан, а Юкио поселился в пристройке у ворот поместья. Каждую ночь он обходил территорию, и каждую ночь за ним из-за бамбуковой ширмы наблюдала О-Киё — жена Итиро. Её замужество было сделкой по расчёту — у мужа, одержимого цифрами, счетами и расширением бизнеса, в сердце не было места для романтики, и молодая, утончённая женщина чувствовала себя брошенной. Она наблюдала, как на рассвете Юкио тренировался в саду: его движения в стиле иайдзюцу были похожи на танец ветра — молниеносные, бесшумные и смертоносные — воплощение истинного духа Ямато. Между молодой женщиной и молчаливым самураем возникло то самое опасное, невидимое, но ощутимое притяжение. Они почти не разговаривали, но когда Юкио принимал из её рук чашу с чаем, их пальцы случайно могли соприкоснуться, и миг этот казался обоим длиннее вечности.

Однажды тёмной августовской ночью Юкио сидел на веранде и вслушивался в тишину. Влажный воздух принёс запах гари и шорох крадущихся шагов. К усадьбе приближался отряд из десятка вооружённых бунтовщиков-крестьян во главе с ронином, решивших поживиться добром богатого купца. Юкио встал, мягко сдвинул цубу вакидзаси — клинок с тихим металлическим кликом освободился от ножен. Защитник дома принял бой на узкой деревянной веранде, перекрывая подступы к спальне О-Киё. Пространства для манёвра не было, юноша-воин двигался как тень: один шаг — один труп. Двое нападавших упали с перерубленными артериями, но численное преимущество бандитов давало о себе знать. Длинные копья начали прижимать самурая к стене, на плече проступила кровь.

В этот момент двери покоев распахнулись, и бледная от страха, с горящими глазами на веранду выбежала О-Киё. В руках она держала обнажённую катану мужа, которую тот оставил как символ своего статуса.

— Возьми! — крикнула О-Киё, протягивая оружие.

Юкио на лету перехватил тяжёлый длинный меч, и в миг, когда его левая рука сжала вакидзаси, а правая — катану Итиро, произошло чудо: отражённый свет луны упал на цубы обоих мечей и высветил абсолютно одинаковые фамильные камоны — изогнутые змеи в форме буквы S. Клинки одного рода встретились. Человек, жену которого он защищал, был его братом.

Вспышка ярости и невероятной силы накрыла самурая. Через оружие, духовно соединившись с братом, используя технику двух мечей нито-рю, он превратился в яростный вихрь стали. Две змеи «S» кружились в смертоносном танце. Через пять минут всё было кончено.

Юкио был ранен. О-Киё бережно промыла его раны и уложила в доме. Долгие недели восстановления сблизили их окончательно. О-Киё рассказала Юкио о тайне его происхождения, которую поняла, едва увидев парные гербы на фамильных клинках. Между ними больше не было секретов, как не осталось и преград для чувств. Старый призрачный брак окончательно растаял в их любви.

Спустя год из Сан-Франциско прибыло длинное письмо от Итиро. Одержимый возможностями Нового Света, прагматичный старший брат решил навсегда остаться в Америке. Он писал, что строит там торговую империю и не планирует возвращаться в меняющуюся, уходящую в прошлое самурайскую Японию. К письму прилагались официальные бумаги, передающие усадьбу и земли в полную собственность О-Киё, а также огромный деревянный ящик.

Внутри ящика лежало новое чудо западной инженерии — массивная, пахнущая заводским маслом швейная машинка «Зингер» с позолоченным перламутровым узором. Это был подарок от Итиро — ворвавшийся в Японию прогресс, ради которого он когда-то её оставил.

Юкио вложил мечи в ножны. Эпоха войн подходила к концу, и уставший от крови самурай заворожённо наблюдал за тем, как игла машинки скрепляет куски плотной ткани — плавно, быстро и прочно, будто сшивая разорванную судьбу их семьи. Юкио и О-Киё остались жить вместе в старом поместье. Именно от их союза, скрепившего благородную кровь древнего рода, пошла династия, подарившая миру великого мастера формы — династия Ямамото.

Токио, район Синагава, 1972 год. День открытия первого концептуального модного дома молодого дизайнера Йодзи Ямамото.

В разгар торжества сквозь стеклянные двери выставочного зала бесцеремонно входят громилы из местной группировки якудза. Они ведут себя развязно, громко переговариваются и всем своим видом демонстрируют, кто здесь хозяин, требуя с молодого кутюрье регулярную плату за «крышу». Один из них, в вызывающем белом костюме и непроницаемых чёрных очках, вальяжно подходит к почётному месту в центре зала, где на специальном постаменте выставлена семейная реликвия — старинный «Зингер». Бандит с ухмылкой спрашивает, что это за хлам, и тушит тлеющую сигарету прямо о лакированную станину машинки. Второй в это время с заносчивым смехом сбрасывает на пол дорогие рулоны шёлка с вешалок и замахивается на саму швейную машинку.

Йодзи Ямамото остаётся абсолютно спокоен. На его лице не дрожит ни один мускул. Медленным, размеренным шагом он подходит к подставке из палисандрового дерева, на которой покоится старый родовой вакидзаси со змеиным камоном. Разрисованные татуировками якудза издевательски смеются, думая, что старинный клинок — это просто пафосный дизайнерский декор интерьера. Они не знают, чья кровь течёт в жилах этого человека в чёрном авангардном кимоно.

Стиль иайдзюцу — это искусство молниеносного извлечения меча из ножен с одновременным сокрушительным ударом.

В тишине зала слышится едва уловимый, характерный металлический щелчок освобождающейся цубы. Вспышка чистой стали разрезает воздух быстрее, чем человеческий глаз успевает зафиксировать движение. Тихий свист. Меч с сухим стуком возвращается в ножны.

Якудза даже не успевают испугаться. Проходит секундная, оглушительная пауза, и солнцезащитные очки вожака банды в белом костюме аккуратно распадаются надвое прямо на его лице, с тихим стуком падая к ногам. В то же мгновение у второго бандита, застывшего возле машинки, ровным, идеальным срезом отлетает половина его дорогого шёлкового галстука. При этом ни капли крови не пролито, на коже нет ни единой царапины — это высший манифест абсолютного мастерства, контроля и леденящей душу точности. Главарь стоит бледный, не смея пошевелиться. Йодзи смотрит на него сквозь свои культовые круглые очки, опускает руку и холодно, не повышая голоса, произносит:

— Мой прадед кроил этим мечом судьбы людей. Я крою ткань. Но если вы прикоснётесь ещё раз к нашей реликвии… я вспомню ремесло прадеда. Убирайтесь.

Потрясённые бандиты, оцепеневшие от осознания того, что перед ними стоит не хрупкий кутюрье, а смертоносный мастер меча, мгновенно теряют всю спесь. Низко, почтительно кланяются и спешно ретируются из модного дома.

Йодзи Ямамото совершил революцию в моде, предложив свободный крой и чёрный цвет, который посвящённым напоминает одежды самураев.

Спустя десять лет памятные раритеты из Токио переедут в европейский офис во Франции. В четвёртом округе Парижа, рядом с Центром Жоржа Помпиду, на улице Сен-Мартен, 153, в главном зале, где царит минималистическая атмосфера и пространство не перегружено декором, будет выставлена старинная, расписанная золотом по чёрному лакированному монолиту швейная машинка Singer. За нею — подставка из палисандрового дерева для дайсё, где место длинной катаны Итиро навсегда останется пустым. Но рядом будет лежать короткий вакидзаси Юкио — символ того, что истинный самурайский дух всегда готов защитить красоту, которую создаёт игла мастера.

Двухкомнатная хрущёвка позволяла увидеть сразу всё, и первое, что поразило — шикарно сервированный стол с приличной батареей бутылок. Шампанское, красное Каберне, светлое Гратиешты, ликёр Кофейный, для серьёзных — бутылка коньяка. Как потом нам втолковывала Людмила Петровна, вызывая по одному в свой кабинет и разбирая произошедшее: ассортимент и норму выпивки она специально рассчитала, а мы, неблагодарные, своим безобразием и отвратительным поведением все расчёты её испоганили! А что вы думали — вот вам и результат! Каждому в назидание Шуклина влепила двойку за сочинение — домашнее.

Итак, преодолев переднюю и освободившись от подарков — расселись.

Вид призывно вздыбленных бутылок будоражил и заряжал нетерпением возникавшие фантазии. Блюда с закусками приятно дополняли взрослый праздник. А уж как было приятно, ощущая в руке прохладную тяжесть початой бутылки, сперва оценить её достоинство, а затем, чуть наклонившись, со значением заглянуть в глаза и спросить одними губами: «Вам полную?» — и с рукой на отлёте выдержать паузу...

В ожидании тоста каждый прятался от предложения выступить. Неожиданно первой встала хозяйка дома. Вскинутая рука с бокалом замерла... и взгляд её сейчас был так далёк от этих мест, что губы застыли, точно раковина, где таится гул, и горизонт в бокале был неподвижен — извините, это не мои слова.

Эсфирь (так назову хозяйку) печальным взглядом, не торопясь, обвела собравшихся и не своим голосом, очень чётко произнесла:

— Не пейте это вино. Оно отравлено… — Я растерялся и пропустил следующую фразу. — …я лишена отца, а тот, что есть, — отвергнут мною. Веселье, на котором вы — жалкие паяцы, тщитесь скрыть свои пороки от хулы мирской...

Все растерялись: уж больно похоже было на правду. Отца у Эсфирь не было, вечная экзальтация, всегдашние признания в любви. А чего стоили её сочинения в стихах на заданную тему на шести страницах, прямо на уроке написанные! Сами понимаете, когда мать — директор, женщина решительная и грозная. Вид её, когда после уроков на обязательный для посещения факультатив по эстетике она прибегала с получасовым опозданием, с пирожком в зубах, в шубе, накинутой на плечи как бурка — внушал опасение. Однажды не вставшему при её появлении Веньке Заботину она с порога выпалила: «Хам, хамло, хамовитый хулиган!», но были и слабости: любила, когда Заботин на перемене в большом коридоре играл всяких там «Битлз» прямо на рояле.

Декламация была долгой, хорошо интонированной и быстро всех утомила: хотелось выпить, а не искать логику в связях отца и отравленного вина.

Горизонт рубинового вина в бокале дрогнул и опрокинулся. Вобрав в себя последний глоток, Эсфирь вышла из трагического образа и примерила весёлый:

— Ну, как вам моя новая роль?!

Нарочитость вопроса утонула в шумной суете закусывающих. Только Гена Пучинский, вытянув вперёд руку и прицелившись прищуренным глазом сквозь линзу рюмки, выстрелил в актрису суждением:

— Смело, очень смело и ярко… — при этом он так навалился на спинку стула, что тот заскрипел и встал на задние ножки. Придерживая его лопатками, Гена стал рассматривать собравшихся. — Вы, товарищщщ, — он выставил узкий, длинный подбородок вперёд, в сторону Парамоновой, — своими восторгами тут не заражайте — мы и сами, может, во всём разберёмся.

Попелыш прыснула, закрыла ладошкой рот и спрятала лицо в коленки.

— Ну, Гена, тебе не стыдно?! Прямо как всегда, — Наташа с нескрываемым усилием отвернулась и опустила глаза. Затем мягко придвинулась под бок Эсфирь, явно обозначив преданность и понимание.

За столом становилось оживленно. Фира, хлопнув второй бокал, держала паузу в ожидании восхищения или видимого интереса к своей работе над ролью, но зритель... был беспощаден и давно наслаждался антрактом в буфете. Я же, человек тонкой организации, задержавшийся у рампы, хотел сыграть восхищение, но постеснялся выразить это неубедительно и перевёл внимание на соседку.

Она была обалденной красоты и стиля. Вообще-то, Валерию я знал. Она раньше жила в соседнем доме, который мы называли «Порт-Артур», и ходила гулять в тёмно-синем трикотажном костюме в обтяжку, с закатанными под коленки штанами. Я в неё был влюблён страстно и всю осень караулил во дворе, боясь подойти близко и обнаружить заметную влюблённость. Внимания на меня она не обращала, но как-то весной, проезжающего на велосипеде, запросто окликнула:

— Дай прокатиться!

Я обалдел и соскочил с велика. Красавица без выражения благодарности оседлала мою собственность и скрылась за поворотом, оставив меня в ожидании. Скоро мама стала звать домой. Я волновался и канючил: «Мам, ещё немножко, полчасика!» — девочка слышала, но не подъезжала. Я начал за нею бегать и объяснять про маму. Мы столкнулись, упали, но не познакомились. Теперь у меня был второй, верный шанс.

Напротив меня за столом сидел Венька Заботин — красавчик, певец и пианист. Эсфирь не скрывала к нему своих чувств, а он смотрел на мою красавицу-соседку и шутил неинтересно. Слева парой устроились Ганицкий и Попелыш — их влюблённость была известна ещё с девятого класса. Женька выпивал серьёзно, не отвлекаясь, как его отец, водитель автобуса, в выходной. По-взрослому «хлопнув» рюмку, Женя грозно рычал, как папин автобус, и, переключая невидимую передачу, резко наклонялся вперёд, наливая ещё.

Валерия на всё смотрела иронично. Пару раз она улыбнулась Алику, когда он — высокий, стройный, интеллигентный, ещё и отличник — порхая вокруг стола, выпивая и закусывая, успевал раздавать комплименты и шутить. Не почувствовала его внимания только сермяжная Кузнецова.

А я вот, так удачно выиграв рассадку, мог придвинуться к барышне близко и нашептать в маленькое, красивое ушко историю про велик и наше дворовое знакомство — но тушевался, получалось только ухаживать. Еда скоро закончилась, а от вина Валерия отказывалась. Чтобы не сидеть горшком, я небрежно выпивал.

— Юрий! Вы только молчите и смущаете девушку, хочущую настоящего праздника. Если боитесь, уступите место мужчинам смелым и решительным! — Генка говорил это смешным голосом, сложив губы трубочкой, одновременно потягивая из рюмки.

Совсем смутившись, я заметил, как Варвара Кузнецова, Элькина соседка, осклабившись, ехидно смотрит на нас и под столом пристукивает каблуками. На столе изрядно опустело. Две подружки, светленькая Ципина и чёрненькая Назарова, пересели на диван, где со сдвинутыми бровями очень серьёзный Андрей Егоров листал книгу.

— I love you. I love you. I loооve you — that’s all I want to say, — пел Пол Маккартни.

Я собрался и пригласил красавицу на танец. Валерия легко поднялась. Места в комнате было недостаточно, что являлось оправданием нашей близости. В момент прикосновения я почувствовал её тёплое дыхание. Огненная волна ударила в голову, уши зазвенели и засветились, а волна катилась всё дальше, пока не застряла на полпути, нарушив череду шагов незамысловатого танца.

Женька Ганицкий гоношился добавить и, собрав деньги, исчез. Заботин здорово пел под магнитофон, и Эсфирь, очарованная, сложив ладони под вздохом и подавшись вперёд, глядела на него с обожанием и, подпевая, неслышно шевелила губами. Подружка Наташа, тяжело переступая в танце, объясняла Алику загадочную душу Фиры.

«…Веселье в зале умеряет пыл, но всё же длится». Вернулся Ганицкий с пол-банкой.

— Та-ак! Все за добавкой!

Пить не хотелось, но, как известно, дело чести — поддержать компанию. Водка оказалась тёплой и гадкой, заесть было нечем. Как-то всё сразу пожухло и скривилось. Варфоломеев, незаметный до этого, притёрся к моей... знакомой и повёл её в танце. Потом красавица была с Александром, а Фира всё умоляла Вениамина спеть что-нибудь своё: «Как тогда!»

Веня силился подпереть голову и молчал, молчал… А потом дёрнулся, приставил палец к ноздре и выпростался, да так удачно, что всё вылетевшее повисло на штанине. Фира выразительно раскрыла глаза, порывисто встала, по-театральному отвернулась и выдохнула:

— Жлоб.

Я пошатался по комнате, вышел на балкон. Свежий воздух, внезапная тишина приятно успокаивали. Некоторое время изучал дворовый ландшафт, жизнь в чужих окнах... Стало зябко — ноябрь — и грустно. Закурил.

Сильно опьянев, вожди племён
стеклянными глазами взирают в даль, лишённую врага…

Прошёл по балкону и заглянул на кухню. Там, под низко опущенной лампой, на столе лежали окровавленные руки. Страх пробежал мурашками по попе — смятение, и вдруг яркая капля, дрожащая в луче света, выдала хозяйку. Эсфирь, поглощённая темнотой маленькой кухни, с чёрным от туши зарёванным лицом вздрагивала от рыданий. Метнулся в комнату.

Звуки музыки, уставшие гости, беспорядок и... быстрые сборы. Зал затих и опустел, только на кухне слышалось тихое всхлипывание и успокаивающее причитание Алика, наматывающего бинты на израненные руки. Все тихо разошлись.

На следующий день стали известны финальные подробности. После нашего ухода Александру стало плохо, и Эсфирь уложила его на единственный в доме диван, пристроив рядом тазик, в который его стошнило. Вернулась домой мама, директор школы, увидела заплаканную дочь с перевязанными руками, мальчика-отличника на диване и грязный тазик.

— Добрый день.

Каждая буковка короткого приветствия прозвучала удивительно звонко. Попутчица смутилась и прикрыла глаза пушистыми ресницами, рассматривая памятку пассажира. Плащ с руки на крюк, что-то о погоде, о плохой вентиляции... Соскользнувший пиджак открывает рельефы спортивного тела, но главное — взгляд из-под широких полей шляпы, пристальный и тягучий, с пристрастием изучающий топографию пока ещё скрытого дизайнерскими изысками молодого тела. Садитесь и выдерживаете паузу, пока маленькая искорка нетерпения...

«Ланиты девственные жжёт» — это у Лермонтова. Механизм включился, пошло движение. На память пришли стихи Тарковского:

Я боюсь, что слишком поздно
Стало сниться счастье мне…
……………………………….
Был и я когда-то молод.
Ты пришла из тех ночей…

Потом из Пастернака:

Я тоже любил, и она, пока ещё
жива, может статься…
………………………………….
……..Так, значит, и впрямь
Всю жизнь удаляется, а не длится
Любовь…

А под Бродского:

…И, веленья щучьего слыша речь,
Подавальщица в кофточке из батиста,
Перебирает ногами, снятыми с плеч
Местного футболиста.

...открывается коньяк. Светлана отказывается (где-то между Пастернаком и Бродским познакомились), но густой аромат дорогого напитка пьянит, силы оставляют, подкравшееся любопытство возбуждает, а бабочки внизу живота...

Дальше — содержанием действия здесь является владение билетом.

Время было застойное. Всё хорошее доставали по блату. Узнав от друга, Сашки Назарова, что у них во ВНИИПИЭТ

есть специальный человек по билетам, попросил сделать СВ до Москвы. Через пару дней Сашка приносит билет, отдаю четвертной и с томлением сердца сучу ногами в ожидании праздника.

Молодёжи, может, покажется странным, но было время, когда поездка на Валаам на теплоходе в отдельной каюте за 32 рубля была редкой возможностью уединения и, может быть, даже сближения с полюбившейся однокурсницей. Увидеть красоты Валаама я желал страстно, и только мелкие неприятности — отсутствие денег или, наоборот, подружки — не сделали меня настоящим краеведом.

И вот день отъезда. Предстартовое волнение. Недолгие сборы. Проверка наличности: билет, деньги, коньяк, бельё, стрелки на брюках...

Подхожу к вагону без суеты, за пять минут до отхода поезда. Предъявляю проводнице билет и смотрю на неё строго, с некоторым разочарованием. А вечер замечательный: тепло, празднично, звучит музыка. Женщина в форме что-то говорит, но я не слышу: духом, ощущением я уже в поезде...

— У вас семнадцатое место! — проводница поднесла билет к моему носу.
— Вас это смущает? — съехидничал я.

Она пальцем указала на бок вагона, где было написано: «Всего мест: 16».

— И что мне делать? — вырвалось из меня странно пискляво.
— Идите в моё купе!

Почти растеряв весь выстроенный антураж, я зашёл в купе. Оно было обычных размеров с одной нижней полкой, на которой красовалась пирамида накрахмаленной подушки. Образ белокурой Жози, не найдя себе места, уплывал из моего воображения. Я присел на полку, вздохнул и с силой откинулся назад, смяв пирамиду и лишив её девственной красоты.

— Что вы себе позволяете? — проводница заглянула в приоткрытую дверь. — Пройдите в высокий вагон, Василий вас устроит! — Толстушка нервно стала поправлять постель.

Я вышел из вагона в растерянности, соображая: чего мне искать?

— Поезд отправляется!

Услышав объявление, я впрыгнул в ближайший тамбур с вопросом: не высокий ли это вагон? При этом старался интонировать таким образом, чтобы идиотизм вопроса исходил как бы не от меня, а через проводника. Тот смерил меня взглядом, прикинул оставшееся расстояние над головой и с сомнением пожал плечами. В следующем вагоне я спросил Василия.

— Из какого купе?
— Да из высокого вагона.
— А, с маленьким хреном?

Продолжение диалога было неконструктивным. В отчаянии и злобе я прошёл весь вагон, а в тамбуре остановился, решив ехать до Москвы стоя — назло всем козлам, а Назарову потом сказать…

Подошёл проводник Василий, поинтересовался, где разгуливаю, провёл в служебное купе и, открыв дверь, распорядился освободить нижнюю полку. Затем представил меня:

— С билетом!

Купе было маленькое: «половинка», с двумя полками — и на верхней, и на нижней лежали грузины. Я стал устраиваться на нижней, соображая, до каких пор раздеваться.

Если помните, я мечтал быть шикарным парнем с одуряющим запахом страсти в объятиях молодой чаровницы, но судьба руками какого-то Василия распорядилась иначе, уложив меня в койку под двух грузин — чтобы уж наверняка.

Утром помятые с ночи грузины, заискивая, попросили мой билет для отчёта.

А бывало, просто фартило наткнуться на раздачу прямо с прилавка. Но если слаб и застенчив — шагай мимо, спеши на работу, бери халтуру — твой праздник не сегодня и точно по спекулятивной цене. Даже моя мама, учитель с высшим художественным образованием, неспортивной комплекции, без спецподготовки, получив «маячок», бежала наперегонки по ещё пустым залам Кировского универмага за шубой. Не успела. Бежать стремительно могла, но стеснялась, мешала интеллигентность. В число призёров попала, но за деньги.

А главный фетиш помните? ДЖИНСЫ!

Я не только помню, но и успел — запомнил главный лозунг связиста: «За связь без брака!» и окончил институт. Как сумел, перекроил «лозунг» и устроился во ВНИИРА конструировать навигационные антенны. Работа была интересная, но необязательная. Соотечественников беспокоило не срабатывание маркера при заходе на глиссаду, а то, в чём они это делают.

Я начал шить — сперва без отрыва от производства, потом в отрыве, и так преуспел, что стал лучшим в аутентичном воспроизведении джинсовых лейблов Wrangler & Lee Cooper, в которых, как известно: «Love super». Свидетели этого триумфа ещё помнят тепло моих рук на своих чреслах, которое впитала ткань, их облегающая. Появилась известность и достаток, а они открывали возможности... Впрочем, отношение к дефициту я сохранил.

Как-то возвращался из Кировска Мурманской области, где катался на лыжах, с собою только экипировка да трофеи: копчёный палтус и две банки ананасового сока. Перед посадкой в поезд зашёл в ресторан и наелся на всю двадцатичетырёхчасовую дорогу. С билетами было туго, довольствоваться пришлось плацкартом. Найдя купе и пристроив лыжи, забрался наверх, разделся и лёг под одеяло.

Купе заполнилось. Старые бабки внизу, расставляя вещи, ругались с внуками. Сосед напротив, здорово датый, не раздеваясь, захрапел. Поезд тронулся. Закуклившись в одеяло, поелозив, нашёл удобное положение, сыто выдохнул, закрыл глаза, готовясь ко сну — лежать было тепло и уютно. Через умеренный шум вагона вдруг услышал, как колёса настроились, поймали ритм, застучали громче — быстрый вопрос, долгий ответ:
— «Куда?»
— «Туда-а».
— «Куда?»
— «Туда-а…»

Проснулся от запаха. От запаха чесночных котлет. Тошнотворный запах чеснока в чужих котлетах и сюсюканье:
— Ну, съешь каклетку, а то дяде отдам.

Захотелось свалить с представления. Я посмотрел вниз, оценивая место приземления. Места не было. Весь нижний ярус был заполнен соседями и их жизненной средой. Путь отступления был отрезан.

Решив переждать, я отвернулся к стене, но детское нытьё, запах еды, тяжёлое дыхание тёток внизу, как позёмка на склоне, беспокоили и мешали спуску. Настроение испортилось. Захотелось есть. И пить. Пить больше. Я осторожно высунулся и глянул на стол — там было всё. Золотистые котлеты, яйца, варёная картошка в масле, толстые куски палтуса, бутерброды с ветчиной, пирожки в пакете, лимонад. Две бутылки лимонада.

Я готов был смаковать ещё, но встретился с призывным взглядом толстушки, изучавшей меня снизу, резко отпрянул и расстроился. Продолжая лежать, попробовал представить снег на склоне, подъёмник, ещё чего-нибудь, но видел стол и еду. Дети внизу капризничали и не поддавались на уговоры. Вспомнил о соке. Две банки — Тёме и Роме. Открывать было жалко. Жалко было нарушать такую очевидную арифметику. Долго мучился, но мысль напиться соком уже засела в воспалённом мозгу и буравила.

Решившись, незаметно достал банку и ключом от квартиры стал крутить дырку. Это тупое занятие отвлекло и ненадолго успокоило. Вдруг я услышал звук, любимый с детства — открывшейся бутылки лимонада. Обидно было слышать, как напрасно шипят и лопаются пузырьки газа. Не контролируя себя, я высунулся и повис над столом — мне были рады и предложили котлетку. Потом я попробовал картошки с палтусом и понемногу остального. Запив всё лимонадом и поблагодарив женщин, полез наверх. С кайфом растянулся на полке, головой боднул банку, вспомнил, достал ключ и продолжил буравить.

Настойчивость в достижении цели всегда приводит к успеху — вскоре я сделал первый глоток. Жизнь прекрасна! Это утверждение, как мячик в сквоше, попрыгав в голове и не найдя подтверждения, вышло наружу ощущением — пить не хотелось. Я аккуратно пристроил банку в изголовье и заснул.

Снились снежные вершины, дети с банками ананасового сока, советский народ в джинсах моего пошива… Приснилось бы многое ещё, если бы продырявленная банка не упала вниз со страшным грохотом. Раздался вопль. Я выглянул. Банка лежала на боку, изрыгая порции сока. Весь поезд замер и уставился на меня, как Гоголь на ревизора.

Я наводил порядок, когда вокруг всё гудело и вибрировало от презрения. С тряпкой в руке поспешил в сортир и там, подперев голову руками, сидел и думал о превратностях судьбы, о «дефиците», о себе — человеке добром и отзывчивом, тонкой организации души, которому приходится терпеть грубости от людей некультурных, необразованных, с их чесночным запахом.

Скорей бы домой, за машинку, к трудовому подвигу.

Поблуждали по дворам незнакомого района, подружка знала адрес по ориентирам, но определились и тормознули у подъезда. В половине двенадцатого вошли в больший из двух лифтов, и я поднял Соню, торт и шампанское на этаж. Не заходя в квартиру, передал всё парню, открывшему дверь, и стремительно помчался обратно, за гусиком.

Молодая пара у лифта, увидев огромную латку, сначала развеселилась, шутя об усопшей в гробике, а потом, изобразив траур, вызвала и уступила малый лифт. Вошёл, освободился от латки, нажал на двенадцатый и расшнуровался. Чувство беспокойства вдруг шевельнулось в груди. У парня с двенадцатого уже был торт, шампанское и моя Соня...

Я встряхнул расслабленными руками, как бы скидывая напряжение, и внезапно нанёс сокрушительный удар воображаемому обидчику — лифт, крякнув, встал. Я чертыхнулся и попрыгал. Потыкал во все кнопки и крикнул в зарешёченную дырку:

— Эй, там!

Прислушался, было тихо, даже эхо молчало. Вдруг женский голос спросил:

— Что случилось?
— Встал!
— Прямо в лифте?
— Да, в лифте.
— Поздравляю! Первый раз?
— Очень смешно — помогать будете?
— Адрес? Кого прислать?

Адреса я не знал, знала Соня.

— Не знаю, давайте скорее!
— Скорее, если только сам.
— Ты, жопа новогодняя, кончай трепаться, делай что-нибудь!

В то застойное время я работал в ПЗУ и сутки через трое ремонтировал переговорно-замочные устройства. Если наша диспетчер получала звонок с просьбой о помощи после 19 часов, то, как правило — отговаривалась: «Все мастера на линии, звоните утром». Высиживать фаршированного гуся до утра, даже если он в яблоках — было грустно.

Я закурил. Кабина заполнилась дымом. Курить расхотелось. Бросить окурок на пол я не мог. Найдя щёлку в обшивке, сунул туда тлеющий хобчик. Он чуть провалился и застрял, продолжая тлеть. Погибнуть от удушья я не рассчитывал и попробовал плюнуть — ловкости не хватило. Тогда рассупонившись, решил залить очаг возможного возгорания, но высокое напряжение..? Пришлось подстраховаться и строчить очередями. Получилось! Это заняло досуг на какое-то время, потом стал стучать, но не громко.

Если кто-то пробовал — знает, как устрашающе гремит пластиковая обшивка лифта. Человек интеллигентный, я стеснялся шуметь и беспокоить людей ночью, тем более в праздник, но и бездействовать было глупо — пришлось стучать посильнее.

Лестница ожила, проснулась. Вышли мужики, интересуются — чего долблю, почему на их этаже, с кем я? Узнав, что с гусем, позвали жён, принесли выпивку. Всем весело, пьют за всеобщее высвобождение. Приятный голос спрашивает рецепт приготовления гуся, другие голоса обсуждают механизм взлома. Чувствую себя в дружеской компании и немного успокаиваюсь.

Когда двери растащили и заклинили, оказалось, в компании я только по плечи, мужскою же половиной — этажом ниже. Женщины радостно слетелись к пролому и растопырились на корточках. Стало возможным общение. Смущала только перспектива, в которую вынужденно вперивался мой взгляд. Налили выпить и дали студня с руки.

Мужчины, между тем, вооружившись чем-то железным, всерьёз занялись дверью. Просить их очень не ломать в общей радости возможного освобождения выглядело бы странно — могли решить, что я всё инсценировал специально, чтобы охмурять их дам, а они выпивши да на кураже…

Двери, в общем-то, растащили и скомандовали мне выбираться. Я сомневаюсь и боюсь — слышал, что пущенный внезапно лифт кого-то разорвал напополам, но дядьки смотрят сердито и ждут, за что бы ухватиться. Воздев руки с латкой над головой — тихонько запричитал.

Выдернули меня так быстро, что ботинки остались в лифте. Мой вид босиком так всех развеселил, что обошлось без контрибуций. Латку с гусем я нёс, как священный дар. На двенадцатом этаже, постучав пяткой в дверь, застыл в ожидании триумфа…

После утомительной паузы дверь открыл парень, забрал дар и, с сомнением посмотрев на мои ноги, подытожил:

— Можно было не разуваться.

В Новый год я вошёл босяком.