Трагедии не случилось лишь по счастливой случайности. Сам дядя Вася в этот момент оказался дома. Взглянув в окно, он с ужасом увидел поднимающийся струйкой дымок и два напуганных детских силуэта. Мужчина со всей силы, яростно забарабанил ладонью по оконному стеклу.
Этот резкий грохот прозвучал для маленьких поджигателей как гром среди ясного неба. Виктор и его подружка от страха выронили злосчастный коробок и бросились наутек. Дядя Вася раздувать скандал на весь поселок не стал, но при первой же встрече пересказал эту историю отцу Виктора — полушутя, но с явным предупреждением.
Дома Виктора ждал серьезный разговор. Отец, привыкший на шахте к тому, что любая искра может привести к смертоносному взрыву метана, относился к огню с суеверным, профессиональным почтением. Он не стал пороть сына. Вместо этого отец посмотрел на пятилетнего Витю своим тяжелым, пронзительным взглядом и произнес всего несколько слов, которые навсегда врезались в детскую память: он строго-настрого запретил сыну прикасаться к спичкам и велел впредь держаться как можно дальше от дома дяди Васи.
Однако держаться подальше от заветного двора у Вити не получалось. Дядя Вася по фамилии Бахаев был фигурой в Байдаевке легендарной и пугающей. Окрестные соседи относились к нему с неприкрытым, глухим страхом и старались лишний раз не вступать в разговоры. На поселке знали, что Бахаев уже отбыл тюремный срок. Сам он со смешком рассказывал, будто сидел за яростную драку, в которой начисто откусил своему противнику нос. Но эта байка была лишь удобной ширмой для участкового — на самом деле за плечами дяди Васи скрывались куда более серьезные, темные статьи: дерзкие грабежи и разбои.
При этом дом Бахаевых парадоксальным образом оставался самым притягательным местом на улице. Рядом с грозным хозяином жила его жена, тетя Оля — признанная красавица и певунья, чей звонкий голос заставлял замирать всю округу. Они воспитывали двоих сыновей: приемного Володьку и совместного Витьку. А на крыше их подворья ворковали и взмывали в небо породистые голуби — заветная, недосягаемая детская мечта маленького Виктора.
Вся бахаевская родня устроилась здесь же, по соседству, образовав мощный семейный клан. Брат Кузьма и две сестры, Мария и Ариша, жили в собственных добротных домах. Муж Марии, суровый фронтовик, вернувшийся с победой с войны, занимал высокую и уважаемую должность начальника участка на местной шахте.
Сам дядя Вася Бахаев под землю никогда не спускался. Он официально числился инвалидом, но бедности в его доме не знали. Пользуясь властью и покровительством зятя-фронтовика, дядя Вася вместе со своими сыновьями был фиктивно зачислен на шахту в бригаду к родственнику. В забой они не ходили, но исправно получали ломящиеся от купюр ведомости. Виктор своими детскими глазами не раз наблюдал фантастическую по тем бедным временам картину: в конце каждого месяца Бахаевы приносили домой государственную зарплату в огромной, тугой хозяйственной сумке. Точной суммы мальчик знать не мог, но деньги там водились немалые. Очень скоро на смену старому американскому «Харлею» во дворе Бахаева появилась новенькая, сверкающая заводским лаком «Победа» — неслыханное, почти вызывающее богатство для послевоенного Кузбасса.
Виктор рос и впитывал этот странный мир, где честный труд не всегда гарантировал сытую жизнь. Ему навсегда запомнился один вечер, когда изрядно подвыпивший дядя Вася, облокотившись на крыло своей новенькой «Победы», снисходительно бросил его отцу:
— Дурак ты, Роман... У тебя начальник участка — прямой сосед через забор, а ты всё в рваных штанах ходишь. С начальством уметь выпивать надо! Вот тогда и у тебя нос в табаке будет, и дети сытыми будут!
Отец тогда лишь молча сжал свои огромные кулаки и ничего не ответил.
Широта бахаевской натуры и его презрение к любым правилам вскоре проявились в полной мере. Обзаведясь роскошной «Победой», дядя Вася резонно рассудил, что разбитая поселковая дорога недостойна его нового статуса. Он решил расширить и наспех отремонтировать проезд, ведущий прямо к его воротам. Бахаев без лишних церемоний собрал всех мужиков-соседей, и они вручную, лопатами, принялись выгребать тяжелый, черный ил из протекавшей неподалеку речки Шахтёрки. В эту речушку годами сливались мутные сточные шахтные воды, и весь этот вязкий осадок мужики свалили на дорогу, соорудив внушительную насыпь.
План Бахаева с треском провалился при первом же сильном сибирском ливне. Свежая насыпь мгновенно размокла, превратившись в жидкое, черное месиво. Дорога стала не просто непригодной для проезда новенькой «Победы» — по ней теперь вообще невозможно было пройти человеку. Возмущенные соседи, уставшие от самоуправства криминального авторитета, тайно написали жалобу в поселковое начальство.
В администрации с дядей Васей спорить не решились, но провели с ним тихую беседу и, нарушив все правила, просто показали ему бумагу со списком фамилий всех жалобщиков. Бахаев пришел в неописуемую ярость. Вечером, бушуя во дворе и делясь злостью с отцом Виктора, он яростно рубил воздух рукой. Однако в этой ярости прорвалось и неожиданное, глубокое уважение к честному соседу.
— Хоть ты и немец, Роман, но ты настоящий мужик, сосед! — шумно выдохнул Бахаев, хлопая отца Виктора по плечу. — Не оказался ты среди этих крыс, не стал кляузы писать. А вот если бы твоя фамилия там была... клянусь, ты стал бы первым, кому бы я нос откусил!
Отец Виктора лишь молча и спокойно кивнул. Он не искал дружбы с Бахаевым, не пил с начальством, ходил в своих старых штанах, но твердо хранил мужское достоинство и никогда не опускался до подковерных доносов. И маленький Витя, наблюдая со стороны за этим разговором, получал свои первые, горькие уроки о человеческих характерах, кумовстве, скрытом страхе и той суровой правде жизни, где истинное уважение порой рождалось даже в глазах вчерашнего каторжника.
...Муж сестры Бахаева, суровый фронтовик Ломаев, руководивший участком на местной шахте, тоже не упускал своего. Очень скоро вслед за бахаевской «Победой» он пригнал во двор предмет зависти всей округи — новенький, тяжелый армейский мотоцикл М-72 с прицепной коляской.
Начальник участка умел жить на широкую ногу. Летом прямо в его саду стоял огромный деревянный стол, который практически никогда не пустовал. Стоило очередной смене шахтеров подняться на поверхность, как за столом Ломаева начиналось щедрое застолье. Горняки, мечтавшие о хороших нарядах, легких забоях и возможности заработать лишний рубль, косяками шли к своему начальнику «на поклон», неся с собой водку и нехитрую закуску.
В этих бесконечных, хмельных посиделках на правах хозяйки постоянно участвовала и его жена Лидия — родная сестра дяди Васи. Сам Ломаев, захмелев, лишь снисходительно подталкивал супругу к рюмке, приговаривая с хитрой ухмылкой:
— Пей, Маруся, пей, пока задарма поят! Было бы с чего отказываться!
И Маруся пила. Чужая водка, лившаяся рекой за сомнительные шахтные блага, казалась ей бесплатным удовольствием, но цена у этого гостеприимства оказалась страшной. Всего за два года некогда статная, уважаемая женщина полностью опустилась и превратилась в горькую, неизлечимую алкоголичку.
Алкоголь начисто выжег в ней стыд и разум. В поселке до сих пор помнили, как пьяная в умат Маруся, шатаясь под хохот прохожих, шла топиться или просто освежиться в мутные, черные от угольной пыли сточные воды Шахтёрки — прямо в своем лучшем, безумно дорогом по тем временам крепдешиновом платье.
Развязка этой семейной драмы наступила внезапно.
Очередным утром Иван Иванович Ломаев, собираясь на смену, оставил дома приличную сумму денег, отложенную на покупку «Победы» — точь-в-точь такой же, как у шурина Васи. Строго посмотрев на жену, он твердо приказал:
— Смотри мне, Мария, сегодня одна не пей. Приду со смены — вместе сядем, выпьем. Деньги не трогай.
Но стоило мужу переступить порог, как тяга к спиртному затмила все обещания. Схватив заветный сверток с рублями, Мария прямиком бросилась в ближайшую поселковую забегаловку. Деньги, которых обычной шахтерской семье хватило бы на безбедную жизнь в течение года, разлетелись за несколько часов. К вечеру женщину, вконец потерявшую человеческий облик и оставшуюся без единой копейки, подобрала милиция. Протрезвела жена начальника участка уже на деревянных нарах в камере.
Впрочем, это было далеко не единственным ее падением. Однажды, до беспамятства напившись в шахтовом буфете, где в те времена еще продавали на розлив водку и пиво, она на спор при всех помочилась прямо в пивную кружку, а затем вылила ее содержимое на голову мужику, с которым заключила это безумное пари. После этого случая вся шахта со смеху укатывалась, стоило лишь где-то упомянуть фамилию Ломаевых.
На этом железное терпение фронтовика Ломаева лопнуло. Возвращать опустившуюся женщину к нормальной жизни он больше не собирался. Мужчина без лишних слов подал на развод. Забрав с собой dvoix младших детей, Иван Иванович навсегда уехал из Байдаевки, оставив спившуюся жену наедине с ее бутылками и пустым домом.
Виктор наблюдал за этим крахом со стороны, и в его детскую память накрепко врезался этот жестокий урок. В Байдаевке за красивым фасадом богатства, новеньких мотоциклов и дорогих крепдешиновых платьев слишком часто скрывалась бездонная пропасть, готовая в любой момент поглотить человека целиком.
Родовое проклятие легких, шальных денег, казалось, неумолимо настигало одного члена бахаевского клана за другим, словно требуя плату за роскошную жизнь на глазах у нищего, изголодавшегося поселка.
Вскоре новенькая, сверкающая «Победа» появилась и у второй сестры дяди Васи — Ариши. Но вместе с этим призрачным благополучием в дома родственников пришла настоящая, черная беда. Сначала без видимых причин внезапно тронулась умом и лишилась рассудка старшая дочь их брата Кузьмы. Но этот тихий ужас был лишь началом.
Вслед за безумием на порог бахаевского дома ступила кровь. Младший родной сын дяди Васи, сев за руль автомобиля, на бешеной скорости насмерть сбил соседскую девочку. Весь поселок содрогнулся от этого известия. Дело дошло до суда, над семьей нависла угроза жестокой расплаты. И в этот критический момент старый каторжник дядя Вася Бахаев проявил свой суровый, воровской характер. Он без колебаний взял всю вину за смертельный наезд на себя.
— На зоне мне не привыкать, я там каждую доску знаю, — угрюмо бросил он сыну перед тем, как пойти под конвой. — А ты молодой, зеленый. Ты там просто не выживешь.
Дяде Васе, благодаря связям и деньгам клана, дали сравнительно небольшой срок. Но оставаться в Байдаевке Бахаевы больше не могли. Не выдержав глухой человеческой ненависти и сжигающего изнутри стыда, вся уцелевшая семья спешно снялась с места и уехала подальше, в глухой шахтерский поселок Листвяги, надеясь затеряться там среди чужих людей.
Но от судьбы уехать не удалось. Оставшаяся в поселке сестра Ариша, чья «Победа» когда-то вызывала зависть соседей, тоже не выдержала фамильного рока. Она стремительно и страшно спилась. Конец ее был жутким и безвозвратным. В один из серых дней Ариша, словно повинуясь чужой, зловещей воле, обошла всех соседей по улице. Она тихо, со слезами прощалась с каждым, словно уезжала в дальние края. Поселковые не поняли истинного смысла этого обхода, а вечером женщину нашли в пустой комнате — она повесилась на обычном капроновом чулке.
Сама Мария Ломаева ушла из жизни еще раньше, сгорев от водки в полном одиночестве. Но самое страшное, что эта алкогольная бездна, как родовое проклятие, передалась и детям. Подружка детства Виктора, Лидка, повзрослев, вышла замуж, родила ребенка, но так и не смогла вырваться из семейного сценария: она точно так же спилась и до срока погибла, повторив судьбу своих старших сестер Клавы и Галины. Водка выкосила этот некогда могущественный и богатый род подчистую.
И всё же в детской памяти Виктора Бахаевы остались не только символом страшного, неотвратимого краха. У этого клана была одна завораживающая, почти мистическая особенность. В те редкие вечера, когда они собирались всем своим огромным семейством за широким столом — сытые, богатые, хмельные и ещё не знавшие грядущих бед — они начинали петь.
Это не было обычным, нестройным застольным мычанием, привычным для рабочих окраин. Бахаевы затягивали старинные русские народные песни, и в один миг всё вокруг преображалось. Они не просто выкрикивали куплеты — они пели настоящим, слаженным хором, искусно раскладывая мелодию на разные голоса с точностью и чуткостью профессиональных артистов. Мужские глухие басы Ломаева и дяди Васи переплетались со звонким, чистым, как родниковая вода, голосом тети Оли и глубоким напевом Ариши.
В эти минуты над притихшей, замершей Байдаевкой, над серыми бараками, раскисшими от угольного ила дорогами разливалось нечто первобытное, божественное и пронзительное до слез. Музыка была такой плотной и мощной, что, казалось, ее можно потрогать руками. Звуки их голосов взмывали в чистое сибирское небо, улетая ввысь вслед за белоснежными породистыми голубями, которые испуганно взмывали с крыши бахаевского подворья.
Маленький Витя замирал у забора, затаив дыхание и боясь пошевелиться. Сердце мальчишки сжималось от этой великой, щемящей красоты, в которой странным образом уживались и воровская удаль, и цыганская роскошь, и глухое предчувствие скорой беды. Виктор стоял в темноте и слушал этот завораживающий хор, совершенно не понимая, как в одних и тех же людях могут соседствовать такая беспросветная, жестокая низость и такая чистая, ангельская высота. Он еще не мог знать, что слушает прощальный, самый прекрасный реквием по людям, которые так и не сумели пройти испытание земным богатством.
