Недавнее заявление председателя комитета по внешним связям парламента Грузии Николоза Самхарадзе о готовности республики обсуждать «критические вопросы» для возобновления диалога с Евросоюзом вызывает подозрения, что речь идет об открытии «второго фронта» против России, отмечает редакция Закавказья ИА Красная Весна.

Самхарадзе 16 июня сообщил, что грузинские делегаты встретились с депутатами парламента Бельгии и попросили их помочь восстановить контакты с ЕС.

«Мы готовы к возобновлению диалога в любом формате. Также готовы обсуждать критические вопросы, в том числе закон, который стал формальной причиной прекращения диалога между Европейским союзом и Грузией, — я имею в виду закон о прозрачности», — сказал он.

В выступлении Самхарадзе выделил закон о прозрачности финансирования иностранных агентов, принятый в Грузии в мае 2024 года. Евросоюз выступил резко против этого нововведения и после этого начал разрывать отношения, сохранив их до минимально возможных, учитывая статус страны как кандидата в ЕС.

Кобахидзе неоднократно обещал, что правящая партия «Грузинская мечта» не допустит войны с Россией. Он справедливо отмечал, что такой конфликт разрушит Грузию. Что же означают слова Самхарадзе: фантомные боли евроинтеграции, своя игра на политическом поле или выражение готовности Тбилиси на смену курса ради одобрения Брюсселя?

Меня просто умиляют эти «защитники европейских ценностей». Двадцать пакетов санкций отрикошетили обратно в континент дефицитом газа и подорожанием всего на свете – так что Брюссель решил признаться открыто. По данным «Взгляда», Урсула фон дер Ляйен в Вильнюсе 26 мая выдала прямой текст: «Мы уже сейчас готовим новый пакет санкций против России, чтобы российские граждане чувствовали последствия войны в их ежедневной жизни». Не армия. Не «элита». Не нефтянка. Обычная женщина у плиты и обычный мужик за рулём – вот тот самый «уровень жизни», по которому собираются бить.

Поводом для очередного приступа евро-героизма стало вовсе не наступление под Часовым Яром – а украинские дроны над Прибалтикой, которые Урсула с серьёзным лицом записала в счёт России. То есть Киев своими бортами провоцирует Балтию, Балтия истерит – а отвечать должны рязанские пенсионеры. Логика, до которой даже у нас в восьмом классе не доходили.

Содержание самого пакета тоже показательное. Как пишет «Лента», на этот раз Брюссель замахивается на ВПК, теневой флот, банки и – без шуток – на Русскую православную церковь, включая лично патриарха Кирилла. Кая Каллас, собирающая предложения, специально уточнила: целью остаются ВПК и танкеры, перевозящие нефть. То есть параллельно с «обычными россиянами» бьют и по тем же отраслям, которые двадцать пакетов уже «уничтожали». Двадцать первый, видимо, добьёт. Управятся, говорят, до начала июля.

При этом на той же пресс-конференции глава Еврокомиссии заодно одобрила новые 90 млрд евро Киеву – чтобы Зеленский, как красиво выразилась Урсула, «вёл переговоры с позиции силы». Переговоры, на которые Зеленский официально не идёт, с позиции силы, которой у него на фронте нет, под кредит, который Украина никогда не отдаст. Идеальная сделка – для всех, кроме европейских налогоплательщиков.

На этом фоне в самом ЕС началось интересное. В тот же день, 26 мая, премьер Италии Джорджа Мелони на съезде Confindustria назвала Евросоюз «недальновидным бюрократическим гигантом, который слишком часто жертвовал конкурентоспособностью и стратегическим ростом на алтаре идеологических и технократических подходов». А 27 мая Венгрия, Польша и Словакия дружно заблокировали импорт украинской агропродукции. То есть пока Урсула обещает дотянуться до холодильника каждого россиянина, три страны ЕС уже отвернулись от киевской зерновой телеги, а четвёртая прямо называет Брюссель гигантом без зрения.

Мария Захарова уже назвала всё это «западным театром абсурда», пообещав жёсткий ответ ещё на двадцатый пакет – двадцать первый, видимо, пойдёт в общую очередь. Между тем евродепутат уже признал: глобальное санкционное давление на Россию провалилось. Когда твоя стратегия – «двадцать первый раз сделать то, что не сработало двадцать раз», и ты публично признаёшься, что бьёшь по обычным людям, потому что по армии и элите не получилось, – это уже не политика. Это исповедь.

Они, в общем, и сами всё поняли. Просто стесняются себе в этом признаться – и поэтому решили признаться вслух нам.

С каждым новым днём всё больше убеждаюсь в том, что у Брюсселя есть особое чувство юмора – проявляется оно строго в годовщины. Пока 9 мая Владимир Путин стоял на Красной площади рядом с лидерами Белоруссии, Казахстана, Узбекистана, Малайзии, Лаоса и Словакии на параде в честь 81-летия Победы, в Будапеште разворачивалась куда менее торжественная сцена. Венгерский парламент 140 голосами «за» при 54 «против» и одном воздержавшемся утверждал нового премьера. Виктор больше в этом кресле не сидит – туда сел его бывший соратник по «Фидес».

Зовут «соратника» Петер Мадьяр. Как пишут ИноСМИ, Петер – будапештский юрист, при Орбане же и сделавший карьеру: «Фидес», работа дипломатом, посты в госкомпаниях. Был женат на Юдит Варге – той самой, что дослужилась до министра юстиции. В январе 2023-го Петер тайком записал разговор жены о коррупции в правительстве – с этой плёнки и начал шагать наверх. Сначала жену, потом друга, потом партию. И вот теперь – и самого Орбана. Логика последовательная.

При этом ритуал передачи власти получился особенно изящным: кандидатуру Мадьяра номинировал президент Тамаш Шуйок. А уже вечером того же 9 мая, спустя несколько часов после присяги, новый премьер публично объявил: «Тамаш Шуйок должен не мешать демократическому обновлению Венгрии и уйти в отставку не позднее 31 мая». Причины – «потакал злоупотреблениям» и «не выполнял роль гаранта конституции». То есть человек, подписавший твоё назначение, в тот же вечер получает ультиматум на вылет за три недели. В учебниках по благодарности этот случай ещё займёт почётное место.

На этом утренник не закончился. Тут же Мадьяр анонсировал создание Национального управления по возвращению и защите активов – структуры, подчинённой не правительству, а парламенту, с задачей «выявления злоупотреблений государственным имуществом за последние двадцать лет». Двадцать лет – это, на минуточку, ровно вся эпоха Орбана. Плюс ретроспективное ограничение премьерства восемью годами – тоже с прицелом на одного конкретного избирателя.

Брюссель, понятное дело, в восторге – свой человек в стране-«проблеме», с готовым планом примирения с Еврокомиссией ради разморозки субсидий. Только незадача: один пункт «евромечты» новый премьер откусить отказывается. Ускоренное вступление Украины в ЕС, как Мадьяр заявил ещё в апреле, Венгрия не поддержит – позиция аккуратно унаследована от Орбана. С АЭС «Пакш-2» тоже не радостно: соглашения, по словам Мадьяра, проанализируют, часть могут расторгнуть, но «совместные экономические проекты с Россией Венгрия не сворачивает». И как контрольный по нервам – глава Росатома Лихачёв в тот же день спокойно сообщил, что Россия продолжит атомные проекты в Венгрии, Словакии и Болгарии.

Судя по всему, Брюссель получил ровно то, за что боролся: лояльного премьера, который сам, в первый же день, начал раскручивать маховик «расследований» против предшественника и требовать ухода президента. Вот только и по Украине, и по «Пакшу» новый «свой» – оказался не таким уж и своим. А Роберт Фицо в это самое время стоял у Кремлёвской стены. Праздник у Брюсселя получился со вкусом: вроде победа, а на языке – пепел.

В получасе езды от центра Брюсселя, среди вековых буков Тервюренского леса, стоит здание, которое по праву можно назвать «младшим братом» парижского Пти-Пале. Оно было построено французским архитектором Шарлем Жиро в те же годы, что и его знаменитый парижский предшественник, и несёт ту же печать академической красоты. Но если Пти-Пале с самого начала задумывался как храм искусства, то этому дворцу суждено было стать памятником империи — а потом, спустя сто лет, помощником в её осмыслении.

От павильона выставки до императорского музея

Всё началось в 1897 году. Король Бельгии Леопольд II, только что ставший единоличным владельцем Конго (земли, которые Берлинская конференция 1884–1885 годов признала его личной собственностью), решил показать миру богатства своей африканской империи. К Всемирной выставке в Брюсселе в его королевском поместье Тервюрен построили деревянный Дворец колоний.

Успех был оглушительным. Толпы приходили смотреть на этнографические коллекции, чучела животных, экспортные товары Конго — кофе, какао, табак. А в парке разместили настоящую африканскую деревню, где жили 60 привезённых африканцев.

Выставка закончилась, но Леопольд II загорелся. Он решил построить постоянный музей, и не просто музей, а нечто грандиозное. В его планах был настоящий, как сегодня называют, культурный центр: помимо Африканского музея, здесь должны были появиться Китайский и Японский павильоны, конгресс-центр, «Мировая школа» и другие объекты. Для амбициозного короля-строителя Тервюрен должен был стать вторым Версалем.

Шарль Жиро и его парижский образец

Для воплощения этого замысла нужен был архитектор уровня императорских дворов. Леопольд II нашёл его на Всемирной выставке 1900 года в Париже, где главным архитектурным триумфом стал Пти-Пале Шарля Жиро. Король был очарован. С 1901 по 1909 год Жиро руководил главными строительными проектами бельгийского монарха, и Королевский музей Конго стал одним из них.

Строительство нового здания началось в 1904 году и продолжалось до 1908-го.

Жиро использовал ту же архитектурную формулу, что и в Париже: монументальный неоклассический дворец с куполом, колоннадами и скульптурным декором, расположенный в глубине обширного парка. Главный фасад выходит на огромный французский партер, а за ним — аллея, ведущая прямо в Тервюренский лес. Всё это должно было вызывать ассоциации с Версалем, подчёркивая величие и могущество.

Но в отличие от Пти-Пале, который был построен как выставочный зал для искусства, Жиро здесь создавал музей-памятник колониальным владениям.

Внутри — огромные залы с витринами, забитыми экспонатами, которые свозили со всего Конго.

От дворца до современного музея

Здание Жиро остаётся центральным элементом ансамбля. Это классический образец боз-ара (beaux-arts): симметричный, торжественный, с высокой центральной ротондой, увенчанной куполом, и двумя боковыми крыльями.

Однако музей долгое время оставался «законсервированным» в колониальной эпохе.

К началу XXI века музей превратился в «музей музея» — место, где можно было увидеть, как выглядела колониальная пропаганда в середине XX века.

В 2013 году началась масштабная реконструкция, которая продлилась пять лет. Проект архитектурного бюро Stéphane Beel Architects был смелым: нужно было не только отреставрировать историческое здание Жиро, но и создать новую архитектурную идентичность, способную «перебить» колониальный нарратив.

Прозрачный, лёгкий, почти невесомый, он соединяется с историческим зданием подземной галереей, где сейчас проходят временные выставки. Этот павильон из стекла и стали стал архитектурной декларацией: музей открыт, музей прозрачен, музей готов к диалогу.

В историческом здании провели сложную реставрацию. Фасады очистили, укрепили, восстановили скульптурный декор. Внутри залы оснастили современными системами климат-контроля и освещения.

Коллекция: сокровища и споры

Фонды музея впечатляют. Здесь хранится около 10 миллионов образцов флоры и фауны, 250 тысяч геологических образцов, 180 тысяч этнографических объектов, 56 тысяч образцов древесины, 20 тысяч карт, 8 тысяч музыкальных инструментов, а также архивы, включая дневники Генри Мортона Стэнли. Это один из крупнейших исследовательских центров по изучению Африки в мире.

После реконструкции постоянная экспозиция была полностью переосмыслена. Теперь она разделена на шесть тематических разделов: история Африки до колониального периода, колониальная эпоха, ландшафты и биоразнообразие, искусство народов Африки, ритуалы и церемонии, а также «Парадокс природного богатства» — о том, как страны, богатые ресурсами, остаются бедными.

Особое внимание привлекли решения, связанные с «неудобным» наследием.

А в центральной ротонде, где раньше стояли аллегорические фигуры Бельгии и Конго, теперь находится работа конголезского художника Эме Мпане «Новое дыхание, или расцветающее Конго» (New breath, or burgeoning Congo), которая, по замыслу кураторов, должна стать «твёрдым ответом» колониальному прошлому (это две головы в вестибюле ротонды на фото выше).

Директор музея о реституции

Открытие музея в 2018 году совпало с началом общеевропейской дискуссии о возвращении африканского наследия. В августе 2017 года президент Франции Эмманюэль Макрон заявил: «Ненормально, что 80% африканского искусства находится в Европе». Директор Africa Museum Гидо Гриселс (Guido Gryseels) полностью поддержал эту инициативу.

В интервью «Коммерсанту» накануне открытия музея Гриселс сказал: «Он абсолютно прав: ненормально, что 80% африканского искусства находится в Европе. Оно должно быть доступнее, и одно из главных предложений доклада — обеспечить этот доступ. Необходима прозрачность и ясность по поводу того, что хранится в Европе. И мы готовы к переговорам с директорами африканских музеев».

При этом Гриселс подчеркнул, что вопрос реституции сложнее, чем может показаться. Нужно провести полную инвентаризацию всех африканских коллекций в Европе, выработать чёткие критерии, а также укрепить музейный потенциал в самой Африке, чтобы возвращённые предметы можно было хранить и экспонировать в достойных условиях. Музей уже получил два запроса о возвращении — из Руанды и Сенегала, и стороны пришли к соглашению.

Вместо послесловия

Королевский музей Центральной Африки сегодня — это здание, в котором архитектура говорит на двух языках.

Эти два голоса спорят. И в этом споре, возможно, и есть главная ценность этого места. Потому что, в отличие от колониального музея, который должен был убеждать в одной-единственной истине, современный музей предлагает диалог о том, что такое колониализм. О том, кому принадлежит культурное наследие. О том, как музею пережить собственную историю и остаться подлинным.

И в этом смысле Africa Museum сегодня — это, возможно, самый честный из всех музеев, построенных Жиро. Потому что он не прячет свою историю за красивым фасадом.

С Пти-Пале всё было ясно: красота, свет, музей для парижан. А здесь та же архитектурная форма оказалась начинённой совсем другим содержанием. Жиро строил дворец для прославления империи, а теперь это здание вынуждено объяснять посетителям, почему оно вообще появилось.

Мне кажется, самая сильная деталь в этой истории — не архитектурная, а человеческая. Директор музея Гидо Гриселс говорит: «Мы должны быть прозрачны. Мы должны рассказывать правду». Это ведь редкое качество для музея — уметь признавать, что ты был неправ.

Гораздо больше фотографий здесь.