Письма об изучении природы.
Бэкон и его школа в Англии (1846)
...Бэкон, очень хорошо понимавший важность математики в естествоведении, заметил в свое время уже опасность подавить математикою другие стороны (он, между прочим, говорит, что особенное внимание ученых к количественным определениям основано на их легкости и поверхностности, но что, держась на одних их, теряется внутреннее). Ньютон, совсем напротив, предался исключительно механическому воззрению; нельзя себе представить ума менее философского, как Ньютон: это был великий механик, гениальный математик — и вовсе не мыслитель. Теория тяготения, при всем величии своей простоты, при обширной прилагаемости, объемлемости, не что иное, как механическое представление события, представление, быть может, верное, но остающееся без логического оправдания, т. е. без полного понимания, как предположение, сосредоточивающее на себе наиболее вероятия. Телам Ньютон приписывает свойства притяжения и отталкивания; но в понятии тела, как его понимал Ньютон, не видно необходимости этих полярных проявлений; стало быть, это факт ипотетический или наглядный — все равно, но не логический; далее, путь небесных тел таков, что механика должна его себе представить следствием двух сил: одна из них делается понятною из предшествовавшего предположения, другая зато остается совершенно непонятна (сила, влекущая по тангенсу); эта сила (или толчок, производящий ее) не лежит ни в понятии тела, ни в понятии окружающей среды; она является a la deus ex machina * и так остается до сих пор. И это не заботит строителей небесной механики; математика делается обыкновенно равнодушна ко всем логическим требованиям, кроме своих собственных. Некогда Коперник, обдумывая гениальную мысль свою, имел в виду дать более легкий способ вычислять планетные пути; теперь Ньютон говорит, что он предоставляет физикам решить вопрос о действительности предполагаемых сил, и выставляет на первый план удобство его теории для математических выкладок.
* как бог из машины (лат.)

Письма об изучении природы.
Бэкон и его школа в Англии (1846)
...Логически обе стороны делали ошибки поразительные, обе не умели сделать и шага из своих начал, не захватив чего-либо из противоположного начала, и по большей части делали не то, чего хотели. Идеализм начинает с a priori, он отвергает опыт, он хочет начать с Cogito, ergo sum, а на самом деле начинает с врожденных идей, забывая, что врожденные идеи представляют эмпирическое событие, которое они принимают, а не выводят, и разрушают таким образом a priori. Идеализм хочет всю действительность, весь разум предоставить духу и признает в то же время материю за имеющую в себе независимое и самобытное начало существования, вследствие которого протяжение гордо становится рядом с мышлением как чуждое ему; у идеализма всегда являются всеобщими, вперед идущими идеями именно те истины, которые надобно вывести. Материализм имел у себя в запасе точно такие же вперед идущие истины, которых вывести не мог. Юм совершенно прав, говоря, что материалисты поверили достоверности опыта. Материализм ставит беспрерывно вопрос: «Знание наше истинно ли?» — и отвечает на него ответом на совершенно другой вопрос — на вопрос: «Откуда мы получаем наши знания?» Он превосходно сделал, что начинал всякий раз с феноменологии знания, но он не оставался верен своему началу отчетливого наблюдения; иначе он не мог бы не видеть, что мысль, истина имеет источником деятельность разума, а не внешний предмет,— деятельность, возбуждаемую опытом,— это совершенно справедливо,— но самобытную и развивающуюся мысль по своим законам; помимо их всеобщее не могло бы развиться, ибо частное вовсе не способно само собою обобщаться. Материалисты не поняли, что эмпирическое событие, попадая в сознание, столько же психическое событие. Материализм хотел создать чисто эмпирическую науку, не понимая, что тут contradictio in adjecto, что опыт и наблюдение, страдательно принимаемые и приводимые в порядок внешним рассуждением, дают действительный материал, но не дают формы, а наука есть именно форма самосознания сущего. Все хлопоты материализма, все его тонкие анализы умственных способностей, происхождения языка и сцепления идей оканчиваются тем, что частные явления, события истинны и действительны; бесспорно, что события внешнего мира истинны, и неуменье признать этого со стороны идеализма — сильное доказательство его односторонности; внешний мир (как мы сказали в одном из прежних писем) — «обличенное доказательство своей действительности»; он потому и существует, что он истинен; это так же бесспорно, как и то, что внутренний мир (т. е. мышление), что actus purus разума тоже истинен и тоже действительное событие; дело совсем не в этом признании, а в связи, в переходе внешнего во внутреннее, в понимании действительного единства их; без этого мало поможет сознание, что предмет истинен: человек не будет иметь средств уловить его. Материализм со стороны сознания, методы стоит несравненно ниже идеализма. Если б материализм был философски логичен, он перешел бы свои границы, перестал бы быть собою, а потому на видимой непоследовательности его воззрения останавливаться нечего — мы ее вперед должны предполагать. Он имел другое великое значение, чисто практическое *, жизненное, прикладное; в его руках была вся масса сведений человеческих, им она разработана, им обследована, и он благородно употребил ее на улучшение материального и общественного благосостояния людей, на рассеяние предрассудков, на собирание фактов. Нелепости его учения проходят и пройдут, истинное и благое осталось и останется; этого забывать не надобно из-за логических ошибок.
* Было время, когда идеализм в Германии ставил себе в достоинство свою ненужность, непрактичность и презрительно отзывался об утилитаризме филантропических и моральных учений шотландских, английских и французских мыслителей; в то же время идеалисты проповедовали против фактических наук, выдавая себя за натуры высшие, чуждые миру практической деятельности. Им не приходило в голову, что человек, считающий себя чуждым современности, непрактический, по большей части не высшая натура, а пустой человек, мечтатель, романтик, жертва искусственной цивилизации. Греки не поняли бы этой мысли: так нелепа она. Мысль себяотчуждения от жизни могла выработаться только в мрачных и запертых кабинетах книжных ученых, и притом в Германии, которой общественная жизнь после Вестфальского мира была не из блестящих.

...Одна из отличительных характеристик нашего века состоит в том, что мы всё знаем и ничего не делаем; на науку пенять нельзя: она, как мы имели случай заметить, отражает очищенными, приводит в сознание обобщенными те элементы, которые находятся в жизни, ее окружающей. Жан-Поль Рихтер говорит, что в его время, чтоб примирить противоположности, брали долю света и долю тьмы и мешали в банке, из этого выходили обыкновенно премилые сумерки. Это-то неопределенное entre chien et loup * и нравится нерешительному и апатическому большинству современного мира.
* сумеречное состояние, сумерки (франц.)

...Атомы Гассенди очень просты: это те же атомы, с которыми мы встретились у Демокрита, те же бесконечно малые, незримые, неуловимые и неуничтожаемые частицы, служащие основою всем телам и всем явлениям; сочетаясь, действуя друг на друга, двигаясь и двигая, эти атомы производят все многоразличные физические явления, пребывая неизменными. Нельзя не заметить, что Гассенди говорит очень положительно о несокрушимости вещества; мысль эта, сколько мне известно, попадается впервые мельком у Тилезия, она есть и у Бэкона, но Гассенди превосходно выразил ее. «Вещественное бытие,— говорит он,— имеет великое право за собою; вся вселенная не может уничтожить существующего тела»

...Ясное дело, что математика имеет огромное место в физиологии, не говоря уже о более отвлеченных науках, как физика, или о исключительно количественных, как астрономия и механика. Математика вносит в естествоведение логику a priori, ею эмпирия признает разум; выразив простым языком ее законы, ряды явлений раскрывают неподозреваемые соотношения и последствия, не сомневаясь в действительности вывода. Все это так; но одно математическое воззрение (как бы оно ни довлело себе) не может обнять всего предмета естествоведения; в природе остается нечто, ей не подлежащее. Категория количества — одно из существеннейших качеств всего сущего, однако она не исчерпывает всего качественного, и если держаться в изучении природы исключительно за нее, то дойдем до Декартова определения животного гидравлико-огненной машиной, действующей рычагами и проч. Конечно, оконечности представляют рычаги, и мышечная система представляет очень сложные машины, однакож Декарту не удалось объяснить влияние воли, влияние мозга на управление частями машины чрез нервы. Понятие живого непременно заключает в себе механические, физические и химические определения, как те низкие степени, которые долженствовали быть побеждены или сняты для того, чтоб явился сложный процесс жизни; но именно единство, их снимающее, составляет новый элемент, не подчиняющийся ни одному из предыдущих, а подчиняющий их себе. Внутренняя присущая деятельность всего живого организма и каждой клеточки его доселе осталась неуловима для математики, для физики, для самой химии, хотя форма ее действий и количественные определения совершенно подлежат математике, так, как взаимное действие составных начал подлежит физико-химическим законам. Употребление математики сверх того, где она необходима, там, где ее не нужно,— весьма важный признак; математика поднимает человека в сферу хотя формальную и отвлеченную, но чисто наукообразную: это полнейшее внешнее примирение мышления и бытия. Математика — одностороннее развитие логики, один из видов ее или само логическое движение разума в моменте количественных определений; она сохранила ту же независимость от сущего, ту же непреложность чисто умозрительного вывода; к этому присовокупляется ее увлекательная ясность, которая, впрочем, находится в прямом отношении с односторонностью. Бэкон, очень хорошо понимавший важность математики в естествоведении, заметил в свое время уже опасность подавить математикою другие стороны (он, между прочим, говорит, что особенное внимание ученых к количественным определениям основано на их легкости и поверхностности, но что, держась на одних их, теряется внутреннее) *.
* Бэкон очень зло отозвался ( «De Aug. Scientiarum» ) об астрономии: «Наука о телах небесных очень несовершенна; она приносит людям нечто вроде той жертвы, которую однажды Прометей принес Юпитеру: он пожертвовал бычью кожу, набитую соломой, вместо быка; так и астрономия толкует о числе, положении, движении, периодах небесных тел... небесный свод для них бычья шкура; во внутренность явлений они не проникают»

Письма об изучении природы.
Бэкон и его школа в Англии (1846)
...До Бэкона наука начиналась общими местами; откуда брались эти общие места — никто не знал; схоластическая наука думала, что Кай смертен потому, что человек смертен. Бэкон стал доказывать совсем напротив, что мы вправе сказать: человек смертен потому, что Кай смертен. Тут не перестановка слов, а нечто побольше. Событие, эмпирическое событие, получило право первой посылки, логического anterioritatis. Вы видите тут главный прием Бэкона: он состоит в том, чтоб идти от частного, от опыта, от наблюдаемого события к обобщению взаимным сличением между собою всего полученного сознанием. Опыт у Бэкона не есть страдательное воспринимание внешнего во всей случайности его; напротив, он — сознательное взаимнодействие мысли и внешнего, их совокупная деятельность, при развитии которой Бэкон не дозволяет ни мысли забегать, делая заключения, на которые она не имеет еще права, ни опытам оставаться механической грудой сведений, «не пережженных мыслию». Чем обширнее и богаче сумма наблюдений, тем незыблемее право раскрывать общие нормы наведением; но, раскрывая их, недоверчивый, осторожный Бэкон требует снова погружения в поток явлений, на поиск или обобщающего подтверждения, или ограничивающего опровержения.

...Метода Бэкона — не более как личное (субъективное) и внешнее предмету средство пониманья. Он сам разом выразил и глубоко практический характер своего воззрения, и субъективность своей методы следующими словами: «Достоинство хорошей методы состоит в том, что она уравнивает способности; она вручает всем средство легкое и верное. Делать круг от руки трудно, надобно навык и проч.; циркуль стирает различие способностей и дает каждому возможность делать круг самый правильный»

Письма об изучении природы.
Декарт и Бэкон (1845)
...Средневековое воззрение было противодействием против непосредственности; но это его не спасло от того же недостатка: оно отрезало последнюю нить пуповины, прикреплявшей человека к природе, и человек, совершенно обращенный внутрь мира рефлексии, в нем одном искал решения вопросов; но этот мир духовный был чисто личный, он не имел предмета. «Действительность существа,— превосходно заметил Джордано Бруно,— обусловлена действительным предметом». Предмет средневекового человека был он сам как отвлеченная сущность; отрицать непосредственность так же мало наукообразно, как принимать ее без мысли. Ум, сосредоточенный в себе, занимаясь только собою, «впал в сухую, жалкую схоластику и плел из себя паутину, очень тонкую и узорчатую, но совершенно ненужную», как говорит Бэкон.

...Устрашенный величием своего начала, глубиной своего разрыва с былым и настоящим, он качается, хватается за клочья старого; прошедшее проникает в его душу; в нем схоластика, уже ослабевающая, падающая, снова воскресает сильною и преображенною. Он подобен квакерам, приехавшим в Пенсильванию и перевезшим в груди своей чрез океан старый быт, который и развился в новом государстве. Признав сущностью своей одно мышление, неразрывно связанное им с бытием, Декарт растолкнул мышление и бытие; он принял их за две разные сущности (мышление и протяжение). Вот и дуализм, вот и схоластика, возведенная в логическую форму. Чувствуя неловкость, он бросается в формальную логику. Для него доказательство рациональное (в мышлении) — полное право на действительность, на истину; а истина должна доказываться не одним мышлением, а мышлением и бытием.

Отношение спекулятивной философии к популярной философии
...Но что же это за спекулятивная философия, и чем она должна быть? Без сомнения, чем-то бо́льшим, нежели теми добротными размышлениями обыденного рассудка, которые она должна не устранить, а упрочить и прояснить. Она должна быть развитым, то есть увязанным и упорядоченным, точно определенным, очищенным от всех ложных посторонних идей, ведущим вперед, более возвышенным и упроченным знанием разума; она должна приводить к более сильному убеждению, нежели другие добротные размышления обыденного рассудка; а именно такому, каковое возникает в нас из отчетливого сознания достоверности. Это есть истинный дух философии, и в этом состоит ее задача, которую при всех ошибках отдельных философов, тем не менее, распознают в качестве цели, к которой стремились систематические философы, желающие отличаться от философских резонеров. Знания обыденного рассудка являются почвой, которая подлежит обработке в спекулятивной философии; если удастся достичь культуры в соответствии с желанием математических метафизиков, как это уже довольно хорошо удалось в некоторых частях, тогда обработка и знание разума, приготовленное - а это название не содержит никакого истинного упрека - в соответствии со школьно-ученым искусством, должны столь сильно отличаться от того неразвитого знания обыденного рассудка, как сегодняшняя астрономия отстоит от древнего знания о небе, которое встречается еще в сочинениях Сенеки.

Необходимость всеобщей основной науки
...Там, где пред нашими чувствами находятся предметы и где они позволяют подступиться к себе со многих сторон и при различных обстоятельствах, там возможно опытное проникновение в природу вещей и в их отношения друг к другу, которого следует достигать, конечно, не без некоторого рассуждения, однако все же без развитой спекуляции из всеобщих понятий. Напротив, чем менее ощутимыми для нас являются объекты, тем более мы вынуждены довольствоваться односторонними впечатлениями о них; чем меньше сходства существует с другими ощутимыми объектами, тем незаменимее становятся для нас всеобщие теории, поскольку и другие подобные вещи могут стать когда-нибудь предметами нашего познания. К какому из данных классов относятся метафизические предметы, показывает то крайне посредственное внимание к исследованиям, кои поручены данной науке. Здесь - свойства бесконечной сущности, которая возвышается над всеми чувствами, ее духовная природа и ее отношения к творениям; внутренняя сила природы в душе и ее отношения к остальным частям творения; первые элементы тел, которые не могут стать чувственно воспринимаемыми посредством какого бы то ни было расчленения; сцепление частей целой системы сущностей друг с другом: все это - предметы, многие из которых лежат за пределами круга наших наблюдений дальше, чем самые неподвижные звезды - за пределами Земли, и, тем не менее, исследующий разум желает нечто знать о них. Если он собирает воедино весь опыт, который он может иметь вокруг себя, и исходит из него как из начального пункта рассмотрения, тогда расстояние между ним и объектами, которых он хочет достичь, бесконечно. Непонятно, каким может быть средство для того, чтобы преодолеть эту пропасть, если тот же самый разум, проложивший посредством своих математических теорий путь к звездному миру, не сможет создать себе здесь спасательного средства.

...Метод рассудка в учении о природе сравнивался со способом плавания, согласно которому, как в способе древних, постоянно придерживались берега. В физике рассуждают; и если она должна быть философией, а не просто историей природы, тогда в ней необходимо рассуждать еще больше. Но нужно иметь наметанный глаз в отношении опыта и наблюдать за ним, как за берегом или маяками, а также быстро возвращаться назад, если подобные ориентиры потеряли из виду. Если же продолжить это сравнение, то метафизика является путешествием вокруг света по океанам, где лишь от случая к случаю встречают в виде нескольких островов и берегов некоторые всеобщие опытные положения, при помощи которых можно сверить принятое ею направление *. Страсти являются штормовыми ветрами, предрассудки - скалами, которые отбрасывают разум назад или заставляют его терпеть крушение. Таким образом, сколько же здесь имеется причин, причем больше чем где бы то ни было, для того чтобы запастись хорошими компасами, картами и подзорными трубами, а также заранее упрочить свое искусство управления кораблем! Сколько же имеется оснований для того, чтобы изучать логику и основную философию!
* Ср. с Кантом: «Но, чтобы достичь этой цели, нужно рискнуть броситься в бездонную пропасть метафизики. Мрачный океан, безбрежный и лишенный маяков, - в нем нужно начинать с плавания по неизведанному еще морю подобно мореплавателю, который, как только он где-нибудь ступит на землю, тотчас же должен проверить свой путь и исследовать, не сбили ли его незаметные морские течения с принятого им курса невзирая на всю осторожность, которую только может дать ему искусство кораблевождения». Kant, I. Der einzig mögliche Beweisgrund zu einer Demonstration des Daseyns Gottes. Vorrede А 5; T. 1. C. 385;

...Но является ли подобная очевидная метафизика, которая относится к философии обыденного рассудка так же, как знание и убеждение - к мнению и уговорам, наукой, возможной для человека? Действительно ли она лежит внутри границ нашего рассудка? Или же она, в конце концов, как камень мудрецов - а поиски ее с недавних времен ведутся с таким же усердием, - обманет наши надежды? Это вопрос, который я оставлю нерешенным, но не потому, что сейчас стало модой придавать этой науке, некогда царице наук, спорный статус. Ка́к следует ответить на этот вопрос в отношении целостной метафизики, зависит от того, в какой мере он может быть понят и отвечен со стороны основной науки.

...Требуются реальные основные понятия. Не достаточно того, что они точно определены, даже не достаточно того, что они отчетливо развиты с одной стороны. Несмотря на это, они могут полностью или частично быть пустыми словесами. Все, что в наших всеобщих понятиях является только субъективным, что вносится нашей собственной способностью мышления, должно быть тщательно обособлено от того, что действительно является объективным, что соответствует вещам вне нашего рассудка. Последнее означает реальность понятий. Это то, что делает их для нас чистым воздухом, сквозь который мы можем видеть предметы. Если же субъективное смешано с объективным, то возникают туман и мгла; предметы перемещаются из своего истинного положения и становятся шаткими; и временами видят то, чего нет, также как и не замечают того, что́ действительно присутствует.

Реальность всеобщих основных понятий и основоположений
...Знаменитый Бэкон сделал человеческому рассудку жесткий упрек. Груда понятий и общих положений, говорит он, которую мы называем человеческим разумом, является не чем иным как мешаниной из частично детских понятий, которые мы впитали в юности, и, разумеется, восприняли их такими, какими их имели наши учителя; частично из идей, которые представил нам случай, и частично из собственных творений фантазии, которые мы почитаем в качестве понятий разума (idola intellectus)*. Я не хочу поддерживать это обвинение и тем более брать на себя задачу доказать его - по меньшей мере, ёяв его полном объеме.
* Никто еще не был столь тверд и крепок духом, чтобы предписать себе и осуществить совершенный отказ от обычных теорий и понятий и приложить затем заново к частностям очищенный и беспристрастный разум. А потому наш человеческий рассудок есть как бы месиво и хаос легковерии и случайностей, а также детских представлений, которые мы первоначально почерпнули. Nov. Org. Libr. I, axiom. XCVII. Имеются и другие места, в которых он говорит в этой книге об идолах разума (idolis intellectus).

Данная статья относится к Категории: ОРГ научной деятельности

«В своей неоконченной работе «Новая Атлантида» Бэкон (опубликована посмертно в 1627 году – Прим. И.Л. Викентьева) описал страну, где вся жизнь людей связана с достижениями научно-технического прогресса, которым управляет Дом Соломона.

Это учреждение не только организует научные исследования и работу над многообразными техническими изобретениями, но и обеспечивает их внедрение в промышленность и сельское хозяйство, в здравоохранение, в бытовую жизнь людей. Оно распоряжается природными ресурсами страны и их эффективным использованием.

Дом Соломона регулярно делает прогнозы погоды, предупреждает о массовых заболеваниях, нашествиях саранчи, землетрясениях и наводнениях. Он осуществляет широкую пропаганду научных знаний среди населения. Члены Дома Соломона создали специальные галереи, в которых представлены для обозрения различного рода новшества, а также статуи авторов замечательных изобретений. Научная деятельность членов Дома Соломона прекрасно организована. Одни из них регулярно выезжают в другие страны и привозят из них научные книги. Другие занимаются извлечением из книг необходимой научной информации. Третьи проводят различного рода опыты. Четвёртые оформляют полученные результаты. Пятые занимаются научными обобщениями, выявлением закономерностей. Наконец, имеется специальная группа людей, которые занимаются изобретениями.

Дом Соломона располагает специальными помещениями с размещённым в них оборудованием, приспособленным для научных исследований. Особое внимание в Доме Соломона уделяется подготовке молодых учёных, что необходимо для непрерывности научной деятельности в государстве.

В книге «О достоинстве и приумножении наук» (1623) Бэкон писал:

«... Драгоценнейшая влага знания... очень скоро целиком погибла бы и исчезла, если бы её не сохраняли в книгах, преподавании, беседах и главным образом в определённых местах, предназначенных для этого, - в академиях, коллегиях, школах, где науки получают как бы постоянное местожительство и сверх того возможности и средства для своего роста и укрепления.

Что касается деятельности, относящейся к развитию научных учреждений, то её можно разделить на четыре рода: строительство зданий, выделение денежных средств, предоставление привилегий, утверждение уставов и положений - всё это должно, прежде всего содействовать достижению необходимого покоя и освободить учёных от посторонних забот и неприятностей».

Бэкон особое внимание уделял проблеме подготовки научных кадров, считая, что для этой цели необходимо привлекать самых квалифицированных специалистов, обеспечивая их труд достойной оплатой. «Я, безусловно, - писал он, - самым резким образом осуждаю скудость оплаты (особенно у нас) преподавателей как общих, так и специальных дисциплин... Для того чтобы процветали науки, нужно придерживаться военного закона Давида: «Чтобы доставалась равная часть идущему в битву и остающемуся в обозе», ибо иначе обоз будет плохо охраняться. Так и преподаватели для науки оказываются, так сказать, хранителями и стражами всех её достижений, дающих возможность вести бой на поле науки и знания. А поэтому вполне справедливо требование, чтобы их оплата равнялась заработку тех же специалистов, занимающихся практической деятельностью».

Считая, что наука по самой своей природе интернациональна, Ф. Бэкон пропагандировал усиление взаимодействия учёных разных стран. Он подчёркивал необходимость взаимодействия и университетов как важных учреждений, где не только готовятся будущие учёные, но и приумножаются научные знания. «Есть ещё одно, несколько более важное обстоятельство, на которое я хотел бы обратить внимание. Ведь если успешное развитие науки в немалой степени зависит от разумной организации отдельных университетов и правильного управления, то ещё больших результатов можно было бы добиться, если бы все университеты, рассеянные по Европе, установили между собой более тесную связь и сотрудничество».

Ф. Бэкон явился активным пропагандистом эксперимента, который в это время только начал входить в науку как эффективный метод познания. Понимая огромную значимость науки для жизни людей, он полагал, что наука должна пользоваться определённой методологией, которая обеспечит её быстрое развитие. Опора в научных суждениях на опыт, постепенное, шаг за шагом движение от единичных фактов к обобщению, а от него - к другому обобщению более высокого уровня - вот путь научного познания. Нужно построить индуктивную логику исследования и каждый учёный обретёт тогда возможность получать множество важных научных результатов. Он создал индуктивную логику открытия, считая, что теперь появилась невиданная возможность в раскрытии тайн природы. «Наш же путь открытия наук таков, - пишет Ф. Бэкон, - что он немногое оставляет остроте и силе дарования, но почти уравнивает их. Подобно тому, как для проведения прямой линии или описания совершенного круга много значат твёрдость, умелость и испытанность руки, если действовать только рукой, мало или совсем ничего не значат, если пользоваться циркулем и линейкой. Так обстоит и с нашим методом»»

Девятова С.В., Купцов В.И., Возникновение первых академий наук в Европе, журнал «Вопросы философии», 2011 г., N 9, с. 127-128.

Источник — портал VIKENT.RU

Изображения в статье

Sylva Sylvarum and a rose, By Francis Bacon - Sylva Sylvarum, Public Domain

Статуя Бэкона в часовне Тринити-колледжа, Автор: User Solipsist on en.wikipedia - собственная работа, CC BY-SA 2.0