Делаю шагов десять к свету. Совсем не хочется стучать сношенными сапогами, шуметь и куда-то торопиться. Ведь до рассвета всё-таки уйма времени, правда? Даже спать не хочется - а когда сюда брёл, так зевал хрустко!

Кружком стоят свечи, по меловой линии спонтанно возникшей танцплощадки.. И патефон играет вальс... Несколько пар кружатся на земляном полу, давно утоптанном до той плотной ровности, что лучше гладкого паркета покажется. Лёгкая девушка в белом кладёт руку мне на плечо и говорит, красиво отводя голову: "Давайте не будем знакомиться, хорошо? Просто потанцуем!". Я настолько стесняюсь всей ситуации, что лишь согласно киваю и дрожу внутри так, как отвык дрожать. От счастья. Жилочки наших пульсов бьются дружно, сливаясь в одну ниточку от общего частого дыхания. Её незнакомая нежная ручка - самая родная в моей заскорузлой и потной от волнения ладони.

Сколько же я не танцевал, батюшки! Лодочки бы, и так ей, кажется, великие, не раздавить своим косолапием.

- Вам плохо? Вы не ранены? - участливый голос надо мной.. Мужской. Борода! Крест горит на чём-то чёрном, длинном.

Вскакиваю. Конечно, свечи в проёмах и масло на стенках! Это же церковь. Вон и немногие сбережённые иконы по бокам. И лампадка чадит под тёмным длинным распятием, где белое покрывало то ли прячет, то ли щадит вечный лик. И то верно: нам сегодня спасать землю - и никому другому.

- Мне бы картошки, - бормочу, не помня себя от тугой, вязкой дрёмы и налитого до ломоты, отяжелевшего тела. - Сказали, тут хранится.. (А кто сказал, кто дал наряд и направил - просто как отшибло! По всей форме представиться не могу, вот до чего бессонница доводит.)

- Конечно, конечно! - Мужчина обрадовался понятному гостю и зачастил в разговоре. - Я ждал вас, из парткома были с бумажкой. Берите, пожалуйста! Только как же вы один понесёте? Но я могу помочь. Я священник здесь, отец Аввакум. А вы?

- Младший лейтенант Григорьев, - уф, отрапортовался наконец. - Олег.

Пожимаю по-граждански протянутую руку. Не стар ещё отец Аввакум, хоть борода и серебрится. Отощал, но не хилый, держится стойко. Глаза ввалились, однако искрят не хуже креста с груди.

- Вы простите за обморок, - говорю, не глядя на него, - организм слабину дал.

- Перестаньте, что вы! Такая ваша усталость, какой и не представишь. - Он дружелюбно, по-доброму смотрит на меня и вдруг плачет, хватается за рукав моей гимнастёрки. - Спасибо, что отбили, голубчики!

Я тронут, смущён. Кашляю деловито, а на самом деле сгоняю тоже близкие слёзы. Мы идём в другую часть постройки, где хранятся овощи, и сперва молчим.

- Олег, вы в своём утомлённом состоянии Машу упоминали. Напугали меня, признаться. Подумал, жар у вас, ранение какое открылось.. Это невеста ваша? - Он снова смолк, а потом сказал тихо. - Я помолюсь за вас обоих. Худа ведь от этого не будет.

- Что ж, помолитесь. Только по-разному ещё, - твёрдо я начал, но выдержки не хватило. - Убило Машу, - произнёс я и заплакал. Уже не прячась, не кашляя, только лицо отвернув. Прислонясь к могучему древнему кирпичу, всё на белом свете видавшему, добавил ему сырца. Без удержа больше вспоминая прошлый май, поселковую школу за многие километры отсюда и чудесные танцы в неузнаваемом, полуразобранном страшной зимой на дрова спортивном зале. При свечках, тоже взятых из церковных запасов...

А потом налёт - и больше ничего. Да ничего больше и не было. Пыль и штукатурка выше остатков загубленной крыши. Только целёхонькие лодочки вразброс, с вложенной ватой (видно, мамины). И горе бесконечно всхлипывающей, испуганной женщины, подёрнутой оседающей пепельной известью с завалившейся стены: "Ой, Машенька! Машенька!!".

В этом храме пустом мы станцевали вдвоём крайний раз, милая Маша. Но не последний. Верь и жди, дорогая! Скинь свой платок, если он на тебе, не прячь лица от скорби и гордости: мы скоро победим - и я приду на звуки вальса, расслышу их, как тогда.

- Церковку нашу тоже бомбили, да своротить не смогли. Вот тебе и Спас на картошке.. - Словно ответил кому-то сейчас, вспомнив что-то своё, священник. - Храмине нашей, центральной части, где вы были, больше веков, чем тех лет, что длится это страшное испытание. - Отец Аввакум согнулся под мешком сохранённых в сухости клубней. - Колоколенку только на самой верхушке срезало, жалко! Но сады цветут, весна горячеет - значит, жив мир божий. И Бог...

Я перебил его, чуть не уронив свою ношу.

- Просто колокол ваш устал от панихид, вот и рухнул. Сам по себе отзвонил... Не надо этого, отец, я вас прошу! Я не знаю, где бог, но вечно живые теперь там, в чужой стороне. А мы пока здесь, чтобы они потом пустили нас и узнали - приняли как своих. И нам не совестно бы было к ним войти и открыться: вот я, такой-то, явился.. Я не просто жил, страдал и помнил, я мстил - за каждого, каждую из вас - и за всех сразу!

Батюшка глубоко вздохнул, протянул ко мне руку - перекрестить - но молвил лишь: "Сынок..." - и руку-то сдёрнул, опустил. Споро вдруг пошагал, приладившись к грузу. Я даже отставал от него иногда, на пути сквозь двойное оранжевое зарево к новому жаркому дню.

Оставляя тот городок, омытым речным голышом среди опалённых валунов (с взрослым камнем на душе, с детским "куриным божком", сердоликом, где самая неудачная, считается, трещина рассекает продолинку счастья), я прошёл мимо дома, где жила Маша. Под кусты белой сирени провалилась чёрная калитка с тремя крестами... Два уж побледнели, а третий свежий. Облетающая черёмуха сыплет на опустевший до времени двор свои гроздья праведного гнева, тоже белые, как поруганные чистые жизни.

На войне светает слишком быстро. Особенно с пожарами на другом берегу. В навсегда нашей, но кратковременно чужой стороне...

*** Рассказ посвящается любимой песне военных лет "Случайный вальс" (1943; М. Фрадкин - Е. Долматовский).

В ранние годы существования Ордена Рамакришны Свами Вивекананда ввел строгий запрет для монахов на практику Тантры.

Причиной запрета было его опасение перед методами «левой руки» (вамачара), включающими ритуалы с вином, мясом и нарушением социальных табу (так называемая практика пяти «М», или Панчамакара). Вивекананда считал этот путь ведущим к деградации для большинства и настаивал на безопасных путях Веданты, Карма-йоги и Бхакти.

Свами Сарадананда (Сарат Чандра Чакраварти) имел наследственную и глубокую личную склонность к тантрической садхане. Выразив намерение пройти обучение у своего дяди, он столкнулся с категорическим вето Вивекананды.

Не желая нарушать дисциплину, но чувствуя духовную необходимость, Сарадананда обратился к Святой Матери (Сараде Деви), чей авторитет в Ордене был непререкаемым. Она одобрила его намерение, после чего Вивекананда снял свой запрет.

Согласно записям бесед в «Провозвестии Святой Матери», Сарада Деви так обосновала свое решение, отвечая на опасения по поводу гнева Вивекананды:

«Сарат — мой сын. Он чист, как золото. Тантра не может загрязнить его, она лишь сожжет последние остатки его эго. Свамиджи [Вивекананда] беспокоится о дисциплине, но я знаю сердце Сарата. Пусть он делает то, что велит ему Мать [Кали]».

Руководителем и гуру Сарадананды в этих практиках стал его родной дядя, Ишварчандра Чакраварти.

Ишварчандра был высокореализованным тантрическим адептом. Как отмечает Свами Гамбхирананда в «Истории Рамакришна Матха и Миссии»: «Ишварчандра Чакраварти был высокоразвитым адептом Тантры. Несмотря на то что он жил в миру, его ум всегда был погружен в сознание Божественной Матери». Биографы также указывают, что он обладал Вак-сиддхи — способностью материализовывать произнесенные слова.

В ноябре 1901 года Свами Сарадананда прошел тайный и сложный обряд Пурнабхишеки (полного посвящения) — высшую ступень тантрической инициации. Ритуал требовал суровой предварительной аскезы и включал установку священного сосуда.

В биографии «Свами Сарадананда» Свами Ашокананда так описывает этот исторический эпизод:

«Когда Сарат сидел в медитации во время обряда Пурнабхишеки, его лицо светилось таким неземным спокойствием, что даже его суровый дядя-гуру был поражен. Ишварчандра позже признавался, что никогда не видел такого быстрого и полного погружения в Божественное присутствие».

«Для Сарадананды Пурнабхишека стала не актом ритуализма, а моментом, когда его индивидуальное сознание навсегда слилось с волей Божественной Матери. Его дядя Ишварчандра подтвердил, что через это омовение Сарат стал "совершенным сосудом" для силы Рамакришны».

Личный мистический опыт позволил Сарадананде создать два важнейших труда, в которых тантрическая философия была переведена на язык Веданты и очищена от искажений.

1. Трактат «Бхарате Шакти-пуджа»

Книга («Поклонение Шакти в Индии») была написана на бенгальском языке на основе калькуттских лекций начала XX века. В ней изложены строгие теологические и социальные принципы культа Божественной Матери.

Ключевые цитаты и тезисы из книги:

О причине социального упадка Индии:

«Тот день, когда мы начали смотреть на женщин глазами вожделения, а не глазами сына, стал днем начала нашего падения. До тех пор, пока мы не научимся снова видеть в каждой женщине — будь она знатной дамой или падшей грешницей — искру самой Божественной Матери, мы не сможем возродиться как нация».

О сути поклонения и ритуалов:

«Поклонение Шакти — это не пустые слова и не только подношение цветов образу из глины. Истинная Пуджа совершается тогда, когда сердце наполняется безграничным почтением ко всему женскому началу Вселенной. Тот, кто обижает женщину или относится к ней с пренебрежением, никогда не получит милости Матери, сколько бы мантр он ни прочитал».

О конечной цели Тантры (противление магии и сиддхам):

«Цель тантрической садханы не в обретении сверхъестественных сил (сиддхи), а в полном очищении восприятия. Практикующий должен достичь такого состояния, при котором в его уме не останется и тени нечистоты при виде женщины, ибо его взор будет пронзать внешнюю форму и созерцать внутри вечный свет Чит-Шакти (Сознательной Энергии)».

О Шри Рамакришне как идеале тантрика:

«В нынешнюю эпоху Шри Рамакришна пришел, чтобы восстановить забытый идеал материнства. Своей жизнью он доказал, что можно достичь высшего просветления, относясь к своей жене как к Божеству. Это и есть высшее проявление Шакти-пуджи для нашего времени».

Книгу Сарадананда посвятил тем, «по чьей милости автор был благословлен осознанием особого проявления Божественной Матери в каждой женщине на земле».

2. Фундаментальный труд «Шри Рамакришна Лилапрасанга»

Самым важным историческим итогом инициации Сарадананды стало то, что он получил квалификацию для описания тантрического периода садханы самого Шри Рамакришны.

Как отмечает Свами Джагатмананда (в предисловиях к поздним изданиям «Sri Ramakrishna: The Great Master»):

«Свами Сарадананда смог объяснить концепцию "Панчамакары" не как путь чувственного удовлетворения, а как метод сублимации энергии. Его личный опыт, полученный под руководством Ишварчандры, позволил ему реабилитировать Тантру в глазах ведантистов, показав её как кратчайший путь к осознанию Материнства Бога».

Без детального знания ритуалов изнутри, полученных от дяди, главы о Бхайрави Брахмани и тантрических практиках Рамакришны в «Лилапрасанге» не могли бы быть написаны с такой фактической точностью и теологической глубиной. Впоследствии, в знак глубокого уважения к пройденному пути, Сарадананда хранил ритуальные принадлежности покойного Ишварчандры как священные реликвии в калькуттском доме «Удбодхан», где он до конца своих дней служил Сараде Деви.