Это были благословенные восьмидесятые. Тюменский север. Пацан наконец-то уболтал батю взять его на север, в лес, на вахту. Нуачо, взрослый же уже, ему девятый год.

Геодезисты упиздовали по своим геодезическим делам, а парень остался один на лагере, сгущонки ящик, речка с рыбой, сидит рыбачит. Имя речки я у него спросила (это мне муж сегодня рассказал историю), но тогда в тех местах были реки, которые не имели имен. Тогда некому их было называть.

Мужики, как и предупреждали, на ночь не пришли, заработались. А он остался один, на лагере. Рыбу пожарил, которую в речке наловил. Банку сгущенки - всю! - заточил в одно лицо. Без хлеба (откуда он в лесу. который был и тот засох)

Под утро, уже посветлело, слышит сквозь сон шебуршание. И тут! В палатку! Засовывается лицо! Медведя! Парень давай орать (орал он "папа" но папа за десяток километров по бездорожью и тайге). Человек орет, значит нечеловеческим голосом (я бы тоже заорала), а медведь испугался и убежал.