А Сталин вовсе не был таким, как его рисуют. И не таким, когда стал генералиссимусом. Я-то знаю Сталина с первого периода его работы, когда он скромный был человек, очень скромный. Не только жил скромно, а скромно со всеми нами вел себя.
Это потом уже мы ходили к нему на ужин. А так - он очень скромно себя вел, ему из столовой приносили еду, иногда он приглашал меня на обед к себе, скромно обедали - он, я, жена его. Это в последние годы по-другому… Я-то знаю Сталина с первого периода.
Нельзя брать Сталина из Волкогонова. Волкогонов изображает Сталина так, что он с детства жестокий. Так как его отец сапожник, так как в нужде жил в семинарии, потом в Сибири, в ссылках - это сделало его человеком жестоким. Вместо того чтобы отсюда сделать фактический вывод, классовый, что из плохой жизни вышел революционер, вышел настоящий борец, что это делало его еще более гневным, еще более смелым, Волкогонов говорит, что это его делало еще более жестоким человеком.
Но разве это по-марксистски, разве это серьезно - это же глупо! Это идиотизм! Потом, характер человека меняется. В детстве - один, потом другой, третий. Кроме того, Сталин, говорит, молчал, но он затаивал в себе. Грузия делится на несколько княжеств: кахетинцы, картлинцы, гурийцы, мингрельцы и так далее. Есть там характеры медлительные и молчаливые - это кахетинцы и картлинцы. Есть характеры бурные, как Серго - имеретинец. На Украине тоже самое. Правобережные - «цоб, цобе!» На волах едет: - цоб - направо, цобе - налево. И волы так и поворачивали. Он едет и себе под нос потихоньку поет.
Левобережные - темпераментные. Характеры тоже надо учитывать. А это в Сталине воспринимают за хитрость. А- какой правитель, нехитрый? Он должен быть хитрым. Какой дипломат нехитрый? Какой человек вообще нехитрый? Каждый какую-то хитрость имеет. Ум и хитрость, они иногда смешиваются. Весь вопрос в том, что преобладает у человека. Каждый человек имеет собственный интерес, но у одного это перерастает в корыстолюбие, в жадность, а у другого это имеет особую меру.
Вчера был концерт, посвященный милиции. Страшное выступление сатирика. Что говорят о нашей стране - немыслимо совершенно! Все черно, все темно, все грязно. Столько грязи льют на нашу страну, на русских людей, на все нации, все народы. Один режиссер, из Героев Труда, выступает и говорит: «Я хочу разрешить проблемы сегодняшнего дня. Мы вышли из - как это называется? - авторитарного режима, - то ли мы должны перейти сейчас к конституционной монархии, то ли мы должны перейти к военной диктатуре, а потом уже к культурной демократии. А мы сразу перескочили к демократии и опять, так сказать, плохо.
Сумасброд какой-то! И это для всех по телевидению передают.
- Знаете, что, товарищ Чуев Феликс… Отчество… Иванович, - говорит Каганович. - Мы с вами так договоримся. В зависимости от состояния моего здоровья, конечно, потому что у меня давление иногда поднимается, вы составьте мне вопросы, я бы подготовился и рассказал. При условии, что вы перепечатаете и принесете мне. Или покажете второй экземпляр. И вы в короткий срок моей жизни могли бы иметь целую книгу.
- Конечно. Я так и думаю сделать, Лазарь Моисеевич, - ответил я.
Определение сталинизма:
- Сейчас много теоретических вопросов, связанных с перестройкой, над которыми надо еще работать. Я за перестройку, но как? Мне надо перечитать некоторые речи Ленина, некоторые работы Сталина. Странно: старому человеку некогда, времени не хватает.
- Я знаю по себе: пишешь книгу, и некогда.
- Видите, я не из тех, которые защищают то, что называют сталинизмом. Для меня сталинизм есть ленинизм.
Сталинизм - есть марксизм-ленинизм эпохи строительства социализма. Да, с ошибками, но в фактическом осуществлении концепции. Точнее: сталинская концепция есть концепция марксистско-ленинская, концепция эпохи практического строительства социализма с допущением практических ошибок при осуществлении этой концепции.
- Потому что впервые это делается?
- Эпоха сложная, - говорит Каганович.
- Не было опыта?
- Вот именно. Ну, конечно, как говорится, аппетит приходит во время еды. Когда начинается борьба, так тут кулаков не считать врагами? Поэтому попадает и невиновным. Невинных попадало много. А что касается хитрости и прочего, то что поделать. Тогда надо знать меру…
- Мой брат, - говорю я, - работает на военном заводе. У них в цеху около двухсот коммунистов, восемнадцать человек вышло из партии, рабочие. Два фронтовика, один пожилой, основной возраст тридцать-сорок лет. Один заявил: «Я не могу состоять в партии, которая обливает грязью товарища Сталина». Другой: «На словах у вас одно, а на деле - иное».
Мне рассказали об одном заявлении в партком: «Хочу выйти из партии, потому что пришел к выводу, что ни она мне не нужна, ни я ей не нужен».
«Так говорил Каганович», Феликс Иванович Чуев, 1992г.
Россия, начав СВО, на две недели опередила вторжение ВСУ на российскую территорию, заявил советник президента Антон Кобяков. По его словам, наступление планировалось на начало марта, однако российское руководство действовало на опережение.
т.е. я правильно понимаю, что мы сейчас наблюдаем пример того, как пошла бы Великая Отечественная Война, если бы Сталин ударил первым ?
Поставленный Мяло вопрос звучит почти как приговор: можно ли победить в новом историческом противостоянии, продолжая проклинать ту Россию, которая сокрушила нацизм? Газета «Суть времени» №679 / 17 августа 2026
Икона «Пришествие большевиков»
_________________________________________
От редакции
Публикуя статью Ксении Мяло о французском протесте, мы обещали и дальше знакомить читателей с глубокими и неординарными работами этого автора, написанными для журнала «Россия XXI», издаваемого Центром Кургиняна. Сегодня мы выполняем это обещание и предлагаем первую часть статьи «Без надгробного псалма», посвященной отношению Русской православной церкви к советскому наследию. В настоящий момент, когда Россия ведет борьбу за право быть собой, поставленный Мяло вопрос звучит почти как приговор: можно ли победить в новом историческом противостоянии, продолжая проклинать ту Россию, которая сокрушила нацизм? СВО окончательно обнажила несостоятельность антисоветского мифа: народ нельзя собрать, вычеркивая из его памяти Октябрь, индустриализацию, Великую Победу и опыт общего дела. Разрыв между православной и советской Россией — уже не спор о прошлом, а оружие против нашего будущего. Поэтому от Церкви сегодня требуется не участие в очередном витке десоветизации, а мужество признать в советском порыве к справедливости, братству и самопожертвованию продолжение глубинных духовных исканий русского народа.
Сегодня мы выполняем это обещание и предлагаем первую часть статьи «Без надгробного псалма», опубликованной в № 6 журнала за 2009 г. и посвященной отношению Русской православной церкви к советскому наследию.
_________________________________________
Заррин-Тадж села на один из корней чинары, который уходил вглубь, точно хищная рука, и заметила еще, что на высоте ствола росли камни. Должно быть, река в свои разливы громила чинару под корень горными камнями, но дерево въело себе в тело огромные камни, окружило их терпеливой корой, обжило и освоило и выросло дальше, кротко подняв с собою то, что должно было бы его погубить…
Андрей Платонов, «Такыр»
Константин Юон. Штурм Кремля в 1917 году. 1951
Древняя максима «о мертвых либо хорошо, либо ничего», по сути дела, всегда — или почти всегда — оставалась лишь благим пожеланием и рекомендуемой нормой, даже в отношении простых смертных. Что же до великих и сильных мира сего, чьи мнения, решения и свершения неизбежно и нередко определяющим образом воздействуют на жизнь и судьбы множества людей и даже целых народов, то буквально следовать ей и вовсе невозможно; в противном случае пришлось бы вообще отказаться от любых попыток запоминать, а тем более понимать историю. Ибо она творится людьми — и это утверждение справедливо даже со строго религиозной, по крайней мере христианской, точки зрения. Об этом митрополит Антоний Сурожский (Блум) напомнил на встрече с творческой интеллигенцией Москвы еще в октябре 1989 года. То есть именно тогда, когда мы стояли на пороге новых потрясений и когда вопрос о личном, волевом и свободном, выборе каждого, независимо от его земного статуса — будь он самым высоким или самым скромным, — приобретал особо острое звучание: «Что касается до воли Божией и воли человеческой… Еще отцы Церкви в древности говорили, что история определяется тремя волями: волей Божией, волей бесовской и волей человеческой. И они указывали на то, что воля Божия — всемогущая, всегда благая — сама себе положила пределом человеческую свободу…»
А коли так, то история в нашей памяти должна жить — и всегда живет — как череда дат и событий, как галерея лиц, каждое из которых имело не только имя и узнаваемый облик, но и свою собственную волю, претворенную в деяния. И вот они-то не могут не быть подсудны истории. Потому, разумеется, никто из великих не вправе надеяться обрести за гробом надежное убежище не просто от обсуждений, но и от самых беспощадных осуждений, обличений и ниспровержений, балансирующих на грани недопустимого: глумливого гробокопательства и осквернения праха. А порою такую грань и пересекающих.
К сожалению, именно это и произошло в нашей стране, где за минувшие 20 лет, похоже, уже не осталось неперерытых могил и неперемытых костей. Одно имя, однако, остается вне конкуренции: Сталин. Вот уже почти полстолетия миновало с того тайного, ночного (и уже в этом было нечто сумеречно-зловещее, вурдалачье) перезахоронения его праха, а все не убывает очередь желающих покопаться в этом, наверное, самом знаменитом в истории гробу. Но приблизились ли мы за это время к пониманию сталинской эпохи, всех громадных, вмещенных ею событий, к пониманию советской эпохи вообще — в ее глубинных связях с отечественной историей, равно как и с мировой? Ничуть, и даже растеряли то, что уже имели. А между тем стоим на пороге нового витка этих раскопок, словно мы навеки обречены блуждать по лабиринтам гигантского склепа.
Иосиф Сталин
Нет необходимости подробно напоминать о чудовищном по силе информационном ударе, нанесенном общественному сознанию (еще до распада СССР, когда стартовала кампания по «ломке стереотипов»). Притом сознанию, совершенно не подготовленному к такому удару за десятилетия весьма строгой информационной диеты и в определенном смысле почти столь же беззащитному, что и сознание ребенка. А потому я считаю глубоко несправедливыми нередко звучащие сегодня утверждения, будто народ «сам во всем виноват», что он «не сопротивлялся» и чуть ли не с наслаждением, притом весь поголовно, хлебал варево, ежедневно тоннами выливаемое на него по каналам СМИ, заметим, абсолютно подконтрольным правящей партии. Это далеко не так — напротив, реакция была очень болезненной, и болезненность эта усугублялась сознанием собственного бессилия, которое более чем объяснимо. Ведь по причинам, которые, думаю, в комментариях не нуждаются, подавляющая часть населения СССР не обладала (да и не могла обладать) даже малой долей той информации, которой располагал авангард «ломки стереотипов» и которую он, препарируя и аранжируя по своему усмотрению, потоками извергал на страну. Авангардом же этим, нервом, движителем, рупором всяческой ломки стала и почти до конца 90-х годов оставалась советская по своему происхождению, в основном столичная, интеллигенция, по некоторому недоразумению названная у нас демократической. Вот она-то и получила в свое распоряжение по меньшей мере все девяностые годы для выполнения задачи полной и окончательной десоветизации общественной жизни России, равно как и общественного сознания.
Целое десятилетие в эпохи крутых социальных перемен — срок немалый: и за более короткое время, бывало, рушились целые царства и воздвигались новые. Ну, что до разрушения царства прежнего, то тут действительность превзошла все ожидания и надежды, взлелеянные на кухнях, где запоем читали Андрея Амальрика. Который, как, наверное, не все покуда забыли, пророчил гибель СССР как последней в мире и по определению приговоренной империи (позже эта мысль была подхвачена и выведена на совершенно другой политический уровень академиком Сахаровым) еще до 1984 года. А вот с воздвижением царства нового вышла заминка, в сущности, длящаяся и по сей день. Демократизм лидеров и зачинателей радикальной ломки очень быстро, почти так же быстро, как пал и Советский Союз, обнаружил свою камуфляжную природу, а новых идей, способных связать в единое целое все еще огромную страну, где вдобавок развивается тенденция расползания не только на региональные, но и (о чем говорится гораздо реже) почти непроницаемые друг для друга социальные анклавы, не явилось. К тому же новая социальная реальность, возникшая на обломках прежней жизни, оказалась столь жесткой, а грубое неравенство, ставшее фундаментом всей структуры новых общественных отношений, так сильно затронуло и саму интеллигенцию, что она стала быстро расслаиваться и терять свою общую идентичность и влияние. В сущности, та интеллигенция, которую Россия знала на протяжении более полутораста лет, уходит, полагаю, необратимо. Та же часть ее, которая шла в авангарде перестройки и последовавшего за ней крушения всего советского уклада жизни, уходит, так и не справившись с другой частью своей задачи, так и не доведя до конца процесс обвальной десоветизации общественного сознания, в начале перестройки стартовавший под кодовым названием «десталинизация». Нашумевшие итоги кампании по выбору «имени России» наглядно показали это. А потому вряд ли эта социальная группа еще может быть востребована в качестве основной ударной силы для выполнения прежней работы — коль скоро власти РФ снова обозначат достижение той же цели в качестве одной из своих первостепенных озабоченностей.
До недавнего времени такая перспектива не казалась слишком реальной, а некоторые тенденции путинского восьмилетия внушили немалому числу людей надежды на то, что ничего похожего на пропагандистский шквал перестройки больше не будет и что придет, наконец, осознание необходимости восстановить целостность отечественной истории. А ее, конечно же, не восстановить циклическими повторениями кампаний по «де». Однако череда событий последних шести месяцев уходящего года внезапно перенесла нас в подобие некоего «дежа вю», поставив общество перед перспективой не только новой «десталинизации», но и обращения, для запуска нового ее витка, к фальшивой (еще к концу 80-х годов исчерпавшей себя) схеме ХХ съезда КПСС. Именно так, например, ставит вопрос президент фонда «Эффективная политика» Глеб Павловский, комментируя выступление президента РФ Д. Медведева «Россия, вперед», с резко расставленными в нем антисоветскими и особенно антисталинскими акцентами.
Голова разрушенной статуи Сталина. Венгерское восстание 1956 года
Оно уже вызвало весьма благосклонные отклики на Западе, где было воспринято как своего рода жест согласия с заявлением ОБСЕ от 2 июля 2009 года о необходимости осудить фашизм и сталинизм как тоталитарные режимы, равно ответственные за совершение преступлений против человечества. Павловский же, солидаризируясь с такой оценкой, почему-то возводит ее истоки к ХХ съезду, к тому же объявляя «антисталинизм» ни больше ни меньше как «официальной доктриной советского и (!) российского общества», которая «пересмотрена быть не может. Как в Германии не может быть пересмотрен антинацизм. Если пересматривается доктрина, надо создавать другое государство».
Между тем любому человеку в нашей стране, а уж г-ну Павловскому тем более, известно, что о создании именно нового государства, которое никак не следует отождествлять с СССР, неоднократно заявляли сами руководители РФ, а потому, конечно, особенно умиляет это «и». Известно ему и то, что никакой подобной «официальной доктрины» не существовало и в СССР, а уж коли бы она была, то сформулировать ее могла только КПСС. Но она давно утратила власть, а все произошедшее назвали революцией, не так ли? Так о какой преемственности «доктрин» может идти речь? Напротив, поменялись и все доктрины, обрушился самый каркас хрущёвского доклада, целиком построенного на противопоставлении сияющего ничем не запятнанной чистотой образа Ленина и окружающей его столь же блистающей архангельской рати, то бишь «ленинской гвардии», и прокравшегося в эти небесные сферы демона, Сталина, наделенного в докладе даже комичным, при иных обстоятельствах, обликом исчадия ада с ярмарочного лубка.
Протекшие с тех пор годы давно уже разнесли в щепки всю эту схему, и вернуться к ней невозможно, даже осуществив глубокую инфантильную регрессию национального сознания. Ответом на подобный эксперимент скорее всего станет уже абсолютное равнодушие ко всему выходящему за пределы своей частной жизни. Но о каком развитии, да и о каком государственном строительстве, можно будет в таком случае говорить?! А потому все сказанное можно было бы принять за циничную и не слишком уместную шутку, если бы не продолжение, а оно, по Павловскому, таково: «Все-таки наше общество и страна остаются во многом еще советскими (впечатляет это „все-таки“ почти сразу же после дружественно объединяющего эпохи „и“. — К. М.). И роль сталинизма в советском наследии неустранима. В этом смысле советское наследие и антисталинское, и сталинское одновременно. Оно расколото, как было расколото советское общество по этому поводу после Хрущёва. Поэтому никак не удается удалить Сталина — до сих пор не проанализирован советский опыт. Чтобы идти дальше, нужна уважительная, но глубокая критика советского опыта. А этой критики нет».
«Никак не удается удалить Сталина» — это, конечно, звучит и после полувековой одержимой возни с его прахом может даже восприниматься как своего рода признание масштабов личности противника. Но неясно другое. Если, предположим, целью такого то ли анализа, то ли критики является, помимо «удаления Сталина», все-таки признание некоторых достоинств и достижений советской эпохи, то каким же образом можно отделить от них человека, на протяжении почти 30 лет обладавшего если не абсолютной, то, безусловно, огромной властью в стране и, стало быть, более всех причастного не только к ее падениям и преступлениям, но и к победам и свершениям?
Иными словами, как можно «устранить неустранимого» из советской эпохи, не сняв их единым блоком. То есть не обрушив вконец и саму эпоху. Думаю, это прекрасно понимают и архитекторы новой «десталинизации», а потому то, что лишь на первый взгляд может показаться очередным приступом мании преследования то ли тенью Сталина, то ли его тени, в действительности метит гораздо дальше и глубже. Реализация этих дальних целей, конечно, уже не по плечу ветеранам перестройки, что и показали их первые публицистические залпы, последовавшие тотчас же за выступлением президента Д. Медведева. Для создания фона, для начальных па «от печки» подобное еще приемлемо и, надо полагать, будет востребовано; но для выполнения фундаментальной работы — нет. Для нее требуется боец куда более тяжелого веса, который и выступает на авансцену.
Слово с амвона
Чрезвычайно усилившаяся и окрепшая за те же 20 лет, в течение которых вначале торжествовала, а затем расслаивалась и истаивала еще недавно столь влиятельная светская интеллигенция, сегодня Русская православная церковь обладает несравненно большими ресурсами влияния на общество. В том числе и на те слои населения, которые всегда оставались непроницаемыми для либералов-западников, слишком быстро срывавшихся в обличение России как таковой, будь она «белая» или «красная», царская или советская. А также — и в особенности — всех мыслимых и немыслимых пороков «рабской русской души». Кроме того, Церковь куда как более надежно, нежели любая светская группа, защищена от несогласий с ней, а уж тем более от сколько-нибудь острой полемики. Защищена своим многовековым авторитетом, достоинством сана, а также — и не в последнюю очередь — широко распространившимися в современной России уклончивостью и конформизмом, что позволяет РПЦ более свободно, чем когда-либо в ее истории, и все более непререкаемо высказываться даже по вопросам общенационального значения, отнюдь не находящимся в ее исключительной компетенции (по крайней мере, покуда не отменена 14-я статья Конституции, объявляющая РФ светским государством).
Словом, потенциал ее возможностей таков, что на сегодняшний день, пожалуй, только она одна могла бы справиться с задачей исцеления ран, нанесенных очередным разрывом в русской истории, вернуть народу чувство целостности его прошедшей сквозь время личности. Наконец, раскрыть духовные смыслы этого времени. Могла бы — но вопрос в том, стремится ли она к этому. Готова ли признать достоинство ушедшей эпохи, признать заключавшуюся в ней правду и связь этой правды с многовековыми чаяниями и устремлениями народа. И готова ли пройти еще дальше, признав сокровенную связь этой правды с некогда усвоенными народом христианскими идеалами. Как это уже сделала Католическая церковь, сумевшая, невзирая на ужас, кровь и грязь Французской революции, невзирая на ее яростный антиклерикализм, связать ее воедино с христианской Францией.
А сделал это Иоанн-Павел II, который в аэропорту Ле Бурже сказал, обращаясь к молодым французам: «Хорошо известно то значение, которое имеет в вашей культуре идея свободы, равенства и братства. В сущности, это христианские идеи. Я говорю это с полным сознанием того, что первые люди, сформулировавшие эти идеалы, не ссылались на Вечную Мудрость. Но они хотели действовать на благо человека».
Иоанн Павел II. 1988
С этих слов папы начинает свой рассказ о мученицах Компьеня итальянский священник и богослов, сам член Ордена босоногих кармелитов, Антонио Сикари — автор обширного, в нескольких томах, сочинения «Портреты святых». Трагическая и возвышенная их история хорошо известна в Европе, ею, в частности, навеяна знаменитая пьеса Ж. Бернаноса «Диалоги кармелиток». И вот, впервые за все протекшие с тех пор 200 лет, с высоты папского престола прозвучало, по сути дела, признание того, что даже эти страшные страницы истории не позволяют обвинить не только весь французский народ, но даже и вождей революции в богоотступничестве и предательстве Того, «…Кто торгашей когда-то гнал из храма / И вел людей к добру, бесстрашен и велик» (Ш. Бодлер).
Путь к этому признанию, однако, торился давно как внутри самой Церкви, так и в культуре: это в «Отверженных» Гюго епископ преклоняет колени перед смертным одром старого и давно отвергнутого обществом члена революционного Конвента и просит у него благословения. И не потому, что в этой последней беседе они сумели переубедить друг друга, а потому, что опознали друг друга, как два «небесных светила», чье движение подчиняется некоему общему закону, стоящему выше разделивших их земных границ.
Но разве не шла уже по пути поиска того же общего и русская культура? Не шла сама жизнь великой страны? Ведь это Андрей Платонов, в постперестроечной либеральной публицистике предстающий в основном как летописец ужасов сталинизма и вообще коммунизма (и, конечно же, тайный — по необходимости — антисоветчик), писал: «Народ называет свое мировоззрение правдой и смыслом жизни. Традиционное историческое русское правдоискательство соединилось в Октябрьской революции с большевизмом для реального осуществления народной правды на земле».
Яркие, хотя и обрисованные всего лишь несколькими штрихами, образы народных правдоискателей, жаждущих очищения и преображения мира, его устроения на каких-то иных, более чистых и приближенных к учению Христа основаниях, оставил в своих «Воспоминаниях» замечательный (к сожалению, ныне почти забытый) писатель Н. Н. Златовратский. Среди этих носителей особой «русской мечтательности» особенно трогателен образ маленькой крестьянки — горбуньи из очерка «Потанин вертоград», когда-то няни в семье Златовратских, а затем ушедшей на дорогу странствий. Однако каждый год она навещала детей, с которыми радостно-таинственно делилась своей мечтой о «вертограде»: «Как вертоград-то земной мы насадим, так все расцветем и душою воскреснем!.. И это дело-то общее будет, у всех общее… Все ведь, сообща, мы будем вертоград-то насаждать. Нам ведь только одного не нужно: неволи да мздоимства… Что Господь сказал? Приидите, сказал, в вертоград мой все труждающиеся, и я успокою вас. Вот, милые птенчики, что Господь сказал…»
«Приидите ко мне все труждающиеся и обремененные и Аз упокою вы» — именно эти, трогающие его помимо его собственной воли, евангельские слова читает Копенкин, один из самых известных платоновских героев и красный рыцарь Розы Люксембург, над входом в Чевенгурскую церковь, превращенную в ревком. И хотя он приказывает «перемазать ее по-советски», несмотря на возражение своего спутника: «А скажи, пожалуйста, чем тебе та фраза не мила — целиком против капитализма говорит?» — полного «перемазывания» сути не получилось, вернее, эта суть обнаружила себя как не поддающаяся разрушению основа народных исканий высшей общественной правды. И это чувствовали не только платоновские «душевные бедняки». Так, один из участников предреволюционных религиозно-философских чтений, ученый-химик С. Аскольдов размышлял в своем очерке «Религиозный смысл русской революции», написанном уже в 1918 году: «Социализм, понимаемый в смысле социальной справедливости, имеет полное право рассматриваться и с гуманистической, и даже с религиозной точки зрения имеющим на себе некоторое историческое благословение». И даже больше: без воплощения в жизнь некоторых замыслов социализма сама «эволюция человеческой природы была бы неполна и незаконченна». А вот дневниковая запись М. Пришвина, относящаяся к 1941 году: «…надо разрушительное безбожие революции сделать, не называя имени Бога, истинным делом Божьим. Революция мира стала делом Божьего суда. Революция борется со слепым страданием, которым церковные обманщики подменяют творческое страдание Христово…»
Писатель Андрей Платонов
И тут же, в связи с Великой Отечественной: «Сейчас идет война всего земного шара, потому что в беде, постигшей нас, весь мир виноват. В этом и есть историческая задача большевиков: вскрыть язвы всего мира и нужду в спасении сделать всеобщей». Ну, а в победном 1945-м Пришвин уже приходит к мысли о тождественности этого спасения и движения к социализму: «Социализм, в смысле соединения людей, — это, что ни говори, а есть мировая тема нашего времени. Соединение разрозненного человека в единое существо стало необходимостью, как будто человечество теперь подошло к потоку, через который для дальнейшего движенья необходимо перекинуть мост». И тут же, с вызовом даже, после выступления Рузвельта с упоминанием Бога: «Что ближе к Христу — американский Бог или русское безбожие?»
Такая эволюция особенно поразительна потому, что тот же Пришвин в дневниках 1918 года высказывал самые резкие суждения и о Ленине, и о «коммуне» вообще; гибель России считал уже почти неотвратимой и полагал, что даже и соловьи должны были бы постесняться петь при виде совершающихся ужасов. Правда, иногда его все же посещает мысль, что в будущем, возможно, и проявится некий великий смысл событий, слишком близким свидетелем которых он оказался, но реальность тотчас же прогоняет ее прочь. Но он же и тогда же сделал очень интересную, в свете грядущего, запись: «Вот моя оценка нашего положения, я ошибаюсь лишь в том случае, если грядущий иностранец очутится в нашем положении или если совершится чудо: простой народ все-таки создаст могучую власть». Что ж, чудо произошло — в 1945 году сомневаться в этом было невозможно; и это была не просто мощная власть, но мощная страна, в только что закончившейся войне, подобной которой не знала история, представлявшая правое дело.
Напоминаю, все это из дневников, а потому от подобных суждений и мыслей не отмахнуться ссылками на то, что «это же время было какое, людям приходилось скрывать свои истинные мнения» и прочая, и прочая в том же роде, что мне не раз приходилось слышать и что меня всегда поражало глубоким неуважением не только к эпохе (это было уже дело привычное), но и к самим тем людям, чьи имена стремились сделать своего рода знаменем в ожесточенной борьбе с ней.
Между тем мысли о, может быть и скрытой от не слишком внимательного, а уж тем более недоброжелательного взгляда, но несомненной внутренней связи многих черт советской жизни с христианским наследием России высказывались ведь и людьми Церкви. И какими людьми! Наверное, даже многим из тех, кто совершенно далек от Церкви, знакомо имя архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого), поскольку он был не только священнослужителем, но и великолепным врачом, труд которого по гнойной хирургии до сих пор считается классическим. Разделив со многими другими служителями Церкви тяготы своего времени, он побывал и в тюрьме, и в ссылке. Об этом теперь говорится с привычными для времени нашего акцентами: «закончилась семидесятилетняя апокалиптическая зима воинствующего безбожия»; «гонения, невиданные за всю историю христианства», и так далее. Но вполне ли это соответствует той оценке и времени, и исторической судьбы Церкви, которую дает сам архиепископ?
Автор книги, протодиакон Василий Марущак, приводит удивительный рассказ из «Справки уполномоченного (В. Гуськова. — К. М.) о беседе с архиепископом Лукой 11 января 1958 года», которого Гуськов навестил при посещении им Симферопольской епархии по приглашению самого архиепископа. И в беседе, сообщает он, «как бы между прочим Лука рассказал один эпизод из своей жизни в тюрьме. Содержание этого эпизода следующее: когда я был в тюрьме, сказал Лука, то однажды ночью крупный чекист вызвал меня на допрос и прямо поставил вопрос — „друг я ему или враг?“
Мой ответ ему был такой: «Я не консерватор, я далек от этого, но скажу Вам, что если бы я не был христианином, то я был бы коммунистом». И далее Лука, подумав, продолжая разговор на эту тему, сказал: «Вам ведь хорошо известно, что Советское правительство ведет антирелигиозную пропаганду, следовательно, я не могу быть целиком на Вашей стороне, а поскольку Вы являетесь гонителями христианства, я, совершенно понятно, не могу быть целиком вашим другом, хотя мы и можем сосуществовать». И на этом, как сообщал Лука, его разговор с чекистом был окончен, и к этому вопросу, по словам Луки, чекист никогда больше не возвращался».
Слова владыки «Я был бы коммунистом» означают очень многое. Ведь он, как человек сильного характера и несгибаемой твердости убеждений, что засвидетельствовано всеми знавшими его, а более всего, конечно, самой его биографией, в столь важном, основополагающем даже для него вопросе не мог покривить душой. А стало быть, признать, что он не только мог бы быть коммунистом, но именно коммунистом по убеждению, если бы такой выбор не был сопряжен для него с вероотступничеством. То есть он не считал коммунизм ни богопротивной ересью, ни тем более одной из разновидностей сатанизма, что не так уж редко можно слышать сегодня.
Не рисовал он и умилительных картинок полного благоденствия и повального благочестия дореволюционной России, порушенных невесть откуда взявшимися большевиками. Его взгляд на прошлое русской Церкви гораздо более честен и суров, хотя в суровости этой было, думается мне, куда больше подлинной озабоченности будущим Церкви, нежели в заведомо ложных сладостных сказаниях, заполоняющих ныне церковную печать и звучащих с церковного амвона. И во многих неприглядных чертах церковной жизни уже советского времени архиепископ различал симптомы хорошо узнаваемой им застарелой болезни.
Так, в 1944 году он сказал, затронув вопрос об одном из таких симптомов — требоисполнительстве: «Не смотрят ли на служение Богу как на средство пропитания, как на ремесло требоисправления? Народ очень чутко распознает таких. Тяжкие испытания и страдания перенесла Церковь наша за время Великой революции, и, конечно, не без вины. Давно, давно накоплялся гнев народный на священников.
И с отчаянием видим мы, что многих и революция ничему не научила. По-прежнему, и даже хуже, являют они грязное лицо наемников — не пастырей, по-прежнему из-за них уходят люди в секты на погибель себе».
Митрополит Евлогий. Париж. 1920-е годы
Само слово «отчаяние», столь неожиданное в устах святителя, говорит о том, сколь важной представлялась ему эта проблема и сколь недопустимым виделось любое лукавое замалчивание ее. И Войно-Ясенецкий был отнюдь не одинок в своем взгляде на дореволюционное состояние Церкви. Сходные суждения высказывал, уже будучи в эмиграции, митрополит Евлогий (Георгиевский). В своих воспоминаниях он не раз касается этой больной для него темы и пишет, в частности: «…у многих ее (Церкви. — К. М.) ревнителей несоответствие внешнего величия, могущества и красоты с ее внутренним состоянием стало возбуждать тревогу». И далее: «Чудный дар свободы наша Русская Церковь не сберегла и попала под влияние государства. Политика вошла в Церковь и значительно угасила горение ее духа… И Церковь, подчиненная государству, стала терять в народе авторитет… И когда грянула революция, революционный шквал глубоко потряс и Синодальную Русскую Церковь».
Можно привести еще множество подобных суждений, но я ограничусь одним, особенно дорогим мне — и по глубине заключенных в нем духовных прозрений, и по своей природе подлинного свидетельствования о Христе. Проведший почти все 20-е-30-е годы в заключении (в 1937 году след его теряется) епископ Герман (Ряшенцев), как и архиепископ Лука, принадлежит к числу тех людей, взгляд которых на окружавшую и, казалось, полностью отвергавшую их жизнь не могли замутить перенесенные ими страдания и которые судили о ней, имея в душе какое-то иное мерило, нежели те, кто, имея за спиной лишь вполне благополучную биографию, на старте которой они немало воспользовались социальными преимуществами советской системы, сегодня с увлечением рисует ее богопротивный облик.
Епископ Герман (Ряшенцев). 1937
Иначе судит о ней епископ Герман в письме из арзамасской ссылки к родным, т. е. вовсе и не обращаясь к широкой общественности и даже не помышляя об этом. А между тем перед нами пример настоящего учительства, мягкого и чистого. В строках письма — ни тени озлобленности, и, признаюсь, хотя я давно знаю их почти наизусть, мне всякий раз трудно читать их без чувства боли, граничащей с отчаянием. И, конечно, я не считаю себя вправе прикоснуться к ним, а потому привожу их целиком — и ввиду драгоценности самого свидетельства, и потому, что мысли арзамасского ссыльного сегодня вряд ли имеют много сторонников в самом клире, по крайней мере среди иерархов, а потому наверняка почти незнакомы широкой церковной общественности.
«Мне кажется, — пишет епископ 18 октября 1933 года, — происходит не одно только разрушение твердыни и того, что для многих святое святых, но происходит очищение этих святынь, их освящение через огонь жестоких испытаний и поверок, разрушение форм, подавляющих своей своеобразной, но часто во многом земной красотой действительность закованного в них смысла и содержания, образуются новые формы, облегчающие проникновение в них и заполнение именно таким духом и жизнью, какие отрицаются часто их творцами и часто во имя осознанной и преднамеренной борьбы с Ним принципиально отрицаются, чтобы как бы через голгофу уничтожения воскреснуть».
Если остановиться здесь, то может показаться, будто епископ говорит о том, что сегодня у нас в стране принято именовать церковным возрождением и даже «вторым крещением Руси». Однако нет ничего более несхожего. Потому что епископ Герман, высказав уже сходную с суждением митрополита Евлогия мысль о сложившемся в Церкви к началу революции контрасте между мощными внешними формами и ослабеванием самого духа христианской жизни внутри нее, переходит к главному. Именно в становящейся вокруг него советской жизни — жизни, в которой для него самого не нашлось места, — он из гибельной бездны, de profundis, слагает подлинный гимн всему, что в ней, пусть и бессознательно, не называя имени или даже отвергая его, следует за Христом. И, стало быть, богопричастно.
«Посмотрите, — пишет он далее, возможно, в последний раз наставляя своих близких, — как жизнь фактически стала аскетична, как самоотреченна, небывалое самоотречение становится не исключением, а правилом каждого человека и почти во всех самых разнородных по содержанию областях жизни идет к единству через коллективизм… Вы скажете, но все это не во имя Его, а против Него. Да, это верно. Сейчас все с Его печатью в скорби, в Гефсимании и на Голгофе. Это верно, но так же несомненно, что все усилия и творчество направлены на создание таких форм жизни, какая в своей принципиальной идейной части вся Им предуказана, без Него не может быть осуществлена и неминуемо приведет к Нему».
Это признание подлинного духовидца мне представляется удивительно сходным с тем видением, которое на Азовском море некогда явилось герою платоновского рассказа «Афродита» Назару Фомину: «…он был на берегу, и одинокое парусное рыбачье судно уходило вдаль по синему морю под сияющим светло-золотым небом. Судно все более удалялось, белый парус его своим кротким светом отражал солнце, но корабль долго еще был виден людям на берегу; потом он скрылся вовсе за волшебным горизонтом. Назар почувствовал тогда тоскующую радость, словно кто-то любящий позвал его за собою в сияющее пространство неба и воды, а он не мог еще пойти за ним вослед. И подобно тому кораблю, исчезающему в даль света, представилась ему в тот час Советская Россия, уходящая в даль мира и времени».
Платонов говорит: «простое видение». И в неузнаваемо изменившейся стране оно, как все, доступное простецам, но сокрытое от глаз слишком искушенных, не столь уж у многих сможет вызвать даже не отклик, а смутное воспоминание о тех чувствах и стремлениях, которыми жила и дышала страна, некогда приковывавшая к себе взоры всего мира. Еще немного — и она вообще забудет, что когда-то видела этот «корабль», а может быть, даже и плыла на нем, так и не ответив самой себе на вопрос, почему она не смогла пойти «вослед» за ним, а может быть, даже и покинула его, и куда он держал курс, и что за свет золотил его паруса.
Ясно одно: когда в 1991 году советская эпоха завершилась, а перед Церковью открылся путь нового и стремительного восхождения, именно от нее — более чем от кого-либо другого, — от «человеческой воли» возглавивших ее иерархов зависело, на какую часть своего собственного наследия она обопрется и как, следовательно, определит свое отношение к наследию советскому. Признает ли Россию советскую неотъемлемой и достойной уважения частью исторической России, о необходимости восстановления единства которой, еще пребывая в сане митрополита, говорил патриарх Кирилл над гробом усопшего год назад своего предшественника, или отторгнет, как скверну? Назовет ли богопричастной или объявит богоотверженной?
Ровно 80 лет назад вышло знаменитое Постановление Совета министров СССР N 1897"О повышении заработной платы и строительстве жилищ для рабочих и инженерно-технических работников предприятий и строек, расположенных на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке".
Наиболее интересным в нём является 5-й пункт⬇
Для предоставления рабочим, инженерно-техническим работникам и служащим возможности приобретения в собственность жилого дома обязать Центральный Коммунальный банк выдавать ссуду в размере 8-10 тысяч рублей покупающим двухкомнатный жилой дом со сроком погашения в 10 лет и 10-12 тысяч рублей покупающим трёхкомнатный жилой дом со сроком погашения в 12 лет, с взиманием за пользование ссудой одного процента в год.
Своеобразная ипотека по-сталински, только с человеческим лицом – под 1%.
А теперь посмотрите, каков процент по ипотеке сегодня – и станет предельно ясно, почему капиталисты всех мастей так ненавидят И. В. Сталина и СССР!
Станет предельно ясно, почему, несмотря на то, что капитализм – это синоним алчности и скупости, они не жалеют триллионов на антисоветскую и антисталинскую пропаганду!
Алексей Меняйлов в своём эссе о «Вечном зове» предлагает неожиданный взгляд на историю Назаровых. Он не просто пересказывает сюжет, а вскрывает его скрытые слои, противопоставляя житейскую логику и «жреческую» оптику. Оказывается, убийство сына-предателя у Меняйлова выглядит не патриотическим актом, а попыткой отца-«тёмного жреца» сохранить власть над общиной — и это переворачивает привычные оценки. Особенно интересен введённый автором «принцип изъятого Диомеда», который объясняет, почему экранизации теряют глубину. Работа заставляет по-новому взглянуть на природу предательства, патриотизма и психологию русского села.
Двое односельчан в «Вечном зове» отправляются на Войну. Великую Отечественную. Оба участвуют в одном бою – один капитаном и политработником (Назаров-младший), а другой – рядовым (Василий Кружилин). Оба попадают в плен честно. Капитан Назаров серьёзно ранен до бессознательного состоянии, а Василий Кружилин контужен. Оба не из того распространённого контингента, который толпами сдавался в плен невредимыми, выбрав себе в качестве эталона для подражания паникёра, как то говорится в знаменитом приказе Сталина № 227 («Ни шагу назад!»).
Оба эти односельчанина оказываются в одной пересылке для офицеров: Назаров, потому что он капитан, а рядовой Кружилин, потому что он нёс на плечах Назарова, а из других офицеров партии нести Назарова-младшего никто не хотел.
Оба, по выздоровлению Назарова, предпринимают совместные попытки побега. Но оба раза их ловят и после избиения и карцера водворяют обратно за колючую проволоку. Рядовой Кружилин на избиения внимания не обращает, а капитан Назаров говорит об ущемлении человеческого достоинства. При этом их перегоняют из лагеря в лагерь вместе с партиями других военнопленных. В итоге, Назаров становится предателем, сначала, будучи назначен капо, получает от немцев плётку погонять своих…
Назаров-младший получает плётку от сс-совца и назначается капо
А потом и вовсе получает автомат, из которого начинает стрелять в своих. Но, что особенно смешно, начинает стрелять по своим, когда наши войска уже подошли к Берлину. Идиотизм. Идиотизм, вскрывающий глубинные слои судьбы Назарова, закончившейся гибелью, по сути, от рук отца.
Итак, освобождение сталинскими войсками. Рядовой Кружилин попадает в фильтрационный лагерь, где проводят проверку на то, сотрудничал ли кто с гитлеровцами или нет. Рядовой Кружилин проверке нисколько не возмущается. Проверяют долго, и Кружилина в итоге освобождают. Он едет домой. А вот капитана Назарова приговаривают на долгий срок. Амнистия выходит ему уже при Хруще, «князе киевском», стукаче. И Назаров после амнистии тоже возвращается на свою малую родину.
Но в родном селе все на Назарова-младшего смотрят косо. Парторг Кружилин и вовсе прямо советует ему из села уехать. Дескать, тяжело ему, Назарову-младшему, будет жить в селе в своём статусе пособника гитлеровцев. А бывший председатель колхоза Назаров-старший, то есть отец капитана, и вовсе указывает на висящее на стене заряженное ружьё, и говорит сыну, что ружьё он повесил и зарядил специально для него. Дескать, стреляйся.
Назаров-старший
Но Назаров-младший стреляться не хочет. Тогда отец заводит сына в какой-то сарай и говорит: «Отсюда из нас двоих выйдет только один. Или ты меня застрелишь, или сам застрелишься». Назаров в слёзы, но к утру всё-таки раздаётся выстрел. Всё-таки застрелился. Что-то папаша сделал с сознанием сына такого, что сын решил безбожно уйти.
Прав папаша или не прав? Должны быть две точки зрения, прямо противоположные: бытовая и жреческая. Начнём с бытовой. Тут же вспоминается «Тарас Бульба» Николая Гоголя, восхвалителя казачества. А потому восхвалитель, что по какой-то причине отождествляет себя с казаками-мерзавцами. Отец Тарас, тоже казак, выкрадывает у поляков сына-предателя и со словами: «Ну что, помогли тебе вражьи ляхи?» – сына Андрия убивает.
Чиновники министерства образования при разных политических режимах втирали и втирают гипнабельным школьникам, что этот поступок казака-отца высокопатриотичный. Через это промывание мозгов прошли и все колхозники колхоза «Красный партизан», в котором Назаров-старший до недавнего времени был председателем. Выбранным председателем. И был им, главой самого богатого колхоза района, несмотря на конфликт с Полиповым-стукачом, партийным боссом района. Был действительно в конфликте или якобы в конфликте? Может, совместно разыгрывали некую комедию?
А жреческая точка зрения иная, противоположная. Наличие в селе проявленного предателя – это благословение для общины. Проявленный предатель – это реперная точка, от которой можно строить более адекватную картину мира – и начать адекватно мыслить. Стать более удачливыми. Приблизиться к состоянию настоящего шамана. В особенности хорошо иметь подобную «реперную точку» в том случае, когда предатель ещё и смешон. Назаров-младший, учитывая, что он начал стрелять по своим, когда сталинские войска уже подошли к Берлину, как раз-то и смешон. Не начни он стрелять по своим – может, и не сидел бы на зоне, да ещё без всякого уважения. Как низкая каста. Шнырём (уборщицей), наверное, был. А кликуха была: «Комиссар».
Ведь проблема в том, что если бы о Назарове-сыне не знали, что он предатель своих и враг Родине, то колхозники выбрали бы его в председатели, как и его отца. Не потому, что он – сын отца, а потому что он – тоже тайный предатель. Народ это любит. Такова закономерность демократии. Народ любит, чтобы выборный начальник его, народ, презирал. Редко-редко о ком известна подноготная о начальнике правда. Тем и ценен Назаров-младший – о нём правда известна. И он – копия отца.
Отсюда и обычно не учитываемый мотив убийства отцом сына. Отец боялся, что, глядя на его сына-предателя и посмеиваясь, односельчане через какое-то время начнут догадываться, что с отцом тоже не всё чисто. Что-де и папаша тоже предатель, только глубоко законспирированный.
Для всякого волхва предательство Назарова-старшего очевидно: он сворачивает мозги односельчан на бытовой уровень объяснения бытия. Не выполняет функции священника. А значит, палеонтологический убийца. Дескать, заботьтесь об урожае и впитывайте концепцию жизни органичную стукачам. Для главы общины это самое страшное предательство из всех. Такой повинен смерти. По меньшей мере, палеонтологической. Чтобы даже памяти о нём в веках не осталось.
Чтобы его самого, Назарова-старшего, люди не разоблачили, он и принуждает сына к самоубийству. Особенно председателю удобно то, что населению ещё с царизма втирают, что в аналогичных условиях убивший сына Тарас Бульба – это эталон патриотизма. Но Тарас Бульба пальцем деланный патриот. На самом деле, он – казак, «пограничник», примитивный поединщик. В интересах Родины Тарас Бульба сына-предателя должен был привезти домой в станицу хотя бы в клетке. А застрелиться должен был бы сам. Рядом с клеткой. Рассказав прежде о своих предательствах станичников. И рассказал бы о способах, какими он одурачивал людей своей общины. Рассказал бы и то, о чём ещё умалчивал.
Но кто-то из способных хоть сколько-то мыслить односельчан, глядя на проявленного предателя, мог бы догадаться или хотя бы начать догадываться не только о предводителе общины, но и о скрываемой психологии женщин станицы, то есть казачек? Казачки с появлением в селе Назарова-младшего непроизвольно бы изменили своё поведение. Стали бы больше кадриться, подлезать под предателя – и тому подобное. Словом, предавать не только мужей и женихов, но и Вечное Небо. Не обязательно измены именно с проявленным, хотя это и высоковероятно, одного только вектора изменения поведения для рождения мысли вполне достаточно.
Усиление у соседа способности мыслить редко кому нравится. Так что, все женщины села, чтобы обеспечить себе комфортность доживания, тоже были заинтересованы в, ха-ха, безвременной смерти Назарова-младшего. Отсюда, получается, что для председателя колхоза есть ещё более позорное описание: он – марионетка скверных баб села.
А значит, всегда ею, марионеткой, и был. Даже если кого из этих баб и не трахал, скажем, по немощи, увечью или из лени, но всё одно – марионетка. И его ценили именно таким, дающим оправдания, потому и избирали председателем.
Парторг Кружилин тоже подсказывал бывшему комиссару-предателю убраться из села вон. Из, какого, спрашивается, мотива? Вот именно, из того самого. Такое вот селение – то ли казачье, то ли состоящее из подказачников.
А то, что Первый секретарь партии Полипов, позорный стукач при всех режимах, с Назаровым-старшим конфликтовал, то это могло быть комедией, то есть могло быть способом поддержки Назарова-старшего в глазах одураченных ими односельчан. Такой вот папаша: ради того, чтобы одурачить своих односельчан, а самому подрасти как тёмному жрецу, и сына не пожалеет в расход пустить. Такой вот аналог прославленного бандеровцами казака Тараса Бульбы.
Но сам Тарас Бульба не тарасик ли? Уж больно похожи с Назаровом-старшим ситуации. Прежде всего, оба казаки. А восхваляющее их обоих министерство образования оно и есть министерство – иерархия из угодливых чиновников. Наоборотники. Они всё видят наоборот от адекватного.
Для размышления интересно то, как выхолостили (оскопили) эту ситуацию при экранизации. В экранизации «Вечного зова» папаша нисколько сына к самоубийству не принуждает. Даже ружьё для него на стену не вешает. Сын стреляется полностью сам. Нисколько не сомневаясь. Но ведь, на самом деле, по книге он, раз принуждению застрелиться сопротивлялся, в чём-то сомневался. Вот только в чём?
Глупо полагать, что Назаров-младший, пройдя гитлеровские лагеря смерти, где со своей возможной смертью все уже давно смирились, мог застрелиться бояться. Даже, наоборот, должен был бы хотеть умереть – но только не мучительной смертью. Какой же тогда был мотив сына сопротивляться тёмному принуждению отца-сыноубийцы – по книге – до самого утра? Типичный изъятый Диомед. С точки зрения жреческой – ключевая деталь.
Принцип изъятого Диомеда – это когда из сюжета или эпизода экранизаторами изымается ключевая жреческая деталь, в результате этого изъятия обессмысливается или весь фильм, или эпизод. Киношники всегда изымают, автоматизм у них такой, поэтому и принцип.
Кто более пропащий для вечности: сын или отец?
Назарова-старшего майор Алейников по надуманному обвинению не сажал. Не особенно раздражал майора?
А раз не раздражал, то нисколько председатель не противоположность врагов народа Полипова и гэбиста Алейникова. А вот Назаров-младший в тюрьме сидел – и в гитлеровской, и в советской. В советской сидел виновным. А у немцев пусть это и называлось концлагерем, но всё равно тюрьма, сидел поначалу невиновным. А в стены любой тюрьмы, хоть какой, где есть невиновные, вшит Храм Весты. Соприкоснуться с этим Храмом можно. И в результате в каком-то секторе мировоззрения можно измениться.
Если бы Назаров-младший по возвращению из советского лагеря был совсем палеонтологическим трупаком, он бы застрелился или повесился ещё на подходе к своему селу. Чтобы не стать благословением людям. У Шекспира это показано – в «Тите Андронике». Нравственная уродина царица готов Тамора не хочет, чтобы её провезли в клетке во время триумфа в Риме и показали её рожу народу, а значит, и потенциальному посвящённому.
царица готов Тамора с сыновьями в клетке во время триумфа Тита Андроника
Не хочет вплоть до самоубийства – то есть наоборот от Назарова-младшего, пока он сопротивлялся злонамеренному папаше. Надо учитывать, что как бывший арестант, то есть возможно, хоть одной ногой заступивший в Храм Весты, Назаров-младший тёмному миру всё-таки сопротивлялся, хотя все, и население, и бывший председатель, и парторг, его или из села изгоняли, или в случае самого заинтересованного во тьме, отца, принуждали застрелиться.
Вот и получается, что в последнюю ночь сына его отец не к вечности его подводил, а растлевал, препятствовал послужить на пользу людям и Центральному событию истории. Председателя интересовала не биологическая смерть сына, иначе бы он поступил бы как Тарас Бульба и собственноручно застрелил бы сына, а интересовала именно палеонтологическая его смерть сына. Папаша – тёмный жрец. Тайный.
Да, Назаров-младший – капо, но не Иуда.
Но председатель боролся не только с односельчанами, но и с великим делом Чингисхана, чья могила в пешей достижимости от села, в котором жили Назаровы, и с великим делом товарища Сталина, который пришёл в паломничество к могиле Чингисхана в кандалах. Как бы кандальник Назаров-младший, раз он хоть какое-то время сопротивлялся растлевающему напору отца, тоже, как и Чингисхан, как и Сталин хотел посмотреть на изменившееся поведение женщин, казачек и подказачек под влиянием тёмной части его, Назарова-младшего, души. Сравнить было с чем, ведь Назаров-младший в этом селе вырос, и то, что он видел в ту пору, вряд ли забыл. Но на пути к этому немалому прозрению встал папаша с ружьём, влиятельный председатель колхоза.
Ну, а о Тарасе Бульбе, ложная концепция которого втирается носителями чиновничьего образа мысли под крышей Министерства образования, можно подумать самостоятельно.
P.S. Данный текст входит в "Заявку на нац. идею (Приключенческое эссе)" писателя Меняйлова. Полную версию можно прочитать на сайте писателя https://vairgin.com/nac_ideya/
