Комната была странной.

Не было ни дверей, ни часов.

За одним столом сидели четверо.

Ленин — чуть подавшись вперёд, будто спор уже начался до его прихода.

Сталин — неподвижно, с трубкой в руке.

Брежнев — откинувшись на спинку стула, внимательно рассматривая остальных.

Горбачёв — с папкой перед собой.

Тёмыч стоял у стены.

Некоторое время никто не говорил.

Наконец Брежнев посмотрел на Ленина:

— И это вы всё начали

Ленин усмехнулся.

— А вы всё закончили?

Сталин медленно поднял глаза.

— Никто ничего не начинает и не заканчивает один.

— Хорошо сказано, — заметил Тёмыч.

Сталин посмотрел на него.

— Я не тебе сказал.

— Понял. Записывать не буду.

Брежнев тихо засмеялся.

Даже Ленин улыбнулся.

Только Горбачёв не улыбнулся.

Он перелистнул бумаги.

— Всё было сложнее.

Сталин посмотрел на него:

— У тебя всегда всё было сложнее.

Горбачёв поднял голову.

— А у вас всё было проще?

— Нет.

Пауза.

— Но я не объяснял это каждому встречному.

Тёмыч повернул голову к Горбачёву.

— Это, пожалуй, первое разумное замечание за вечер.

— Почему за вечер? — спросил Брежнев.

— Я не знаю, сколько здесь длится вечер.

Все посмотрели на него.

— Вот, — сказал Тёмыч. — Наконец-то хоть что-то я действительно не знаю.

На столе вдруг появился старый снимок.

Баку.

Четыре человека посмотрели на него.

Горбачёв первым отвёл взгляд.

Тёмыч ничего не сказал.

Он достал второй снимок.

Аллея Шехидов.

Тишина стала другой.

Брежнев нахмурился.

Ленин смотрел долго.

Сталин не прикоснулся к фотографии.

Горбачёв тихо сказал:

— Я пытался сохранить страну.

— А страна? — спросил Тёмыч.

Ответа не было.

— Иногда, — продолжил Тёмыч, — сохранить что-нибудь означает не только удерживать стены. Иногда надо понимать, что происходит внутри людей.

Сталин усмехнулся:

— Ты теперь понял?

Тёмыч посмотрел на него.

— Нет.

Сталин впервые улыбнулся.

— Хорошо.

Ленин положил ладонь на стол.

— Мы все хотели построить будущее.

Брежнев вздохнул:

— А люди хотели просто жить.

— И что в этом противоречивого? — спросил Ленин.

— Иногда очень много, — ответил Брежнев.

Горбачёв закрыл папку.

— Я думал, что если дать людям больше свободы говорить, система станет сильнее.

Сталин посмотрел на него:

— А если она уже не хотела становиться сильнее?

Горбачёв ничего не ответил.

Тёмыч подошёл к окну.

Ночной Кремль.

Снег.

Москва.

На башне часы.

Тёмыч посмотрел наружу.

— Вот теперь время вернулось.

Никто не спросил, какое.

Потому что все уже знали.

25 декабря 1991 года.

Поздний вечер.

В Кремле снимали красный флаг.

Четверо продолжали сидеть за столом.

Никто из них уже не выглядел победителем.

Ленин смотрел на пустую чашку.

Сталин медленно набивал трубку.

Брежнев поправил пиджак.

Горбачёв смотрел в окно.

Тёмыч стоял рядом.

— Ну что? — спросил он.

Ответил Брежнев:

— А что теперь говорить?

Тёмыч немного подумал.

— Ничего.

Он выключил свет.

В темноте остался только прямоугольник окна.

Красный флаг исчез.

Над Кремлём поднялся другой.

Тёмыч посмотрел на четверых.

— Кажется, ваша история закончилась.

Ленин тихо сказал:

— Истории не заканчиваются.

Сталин добавил:

— Заканчиваются государства.

Брежнев посмотрел на них.

— А люди остаются.

Горбачёв ничего не сказал.

И впервые за всё время Тёмыч тоже промолчал.

За окном была Москва.

А где-то далеко, на берегу Каспия, уже наступало другое время.

Historia est magistra vitae («История — учительница жизни»)

КОНЕЦ ЧЕТВЕРТОЙ ЭПОПЕИ

Я чётко осознал, что отступать уже поздно.

Лес встречал меня запахом хвои и льнущим к ногам сизым сумеркам, клубящимся снизу у стволов деревьев. Глубоко вздохнув, собрав в кулак всю решимость, я пошёл дальше.

Кто не бывал в лесу вечером на стыке прихода ночи, никогда не поймет, как легко в этот момент там заблудиться... Тени и рассеянный свет постоянно обманывали моё зрение, и мне было трудно определить какие-либо ориентиры, которые можно потом найти в полной темноте. К тому же само лесное пространство странно действовало на моё подсознание: оно словно расширялось и сужалось по собственному желанию, вызывая во мне неясное, но все возрастающее чувство тревоги, пробуждая животный инстинкт страха, заставляя меня постоянно думать об опасности. А насколько острее в темноте, совершенно иначе, чем в светлое время суток, воспринимались обыкновенные лесные звуки!.. Скрип ветки на ветру, треск сучка под ногами, крик ночной птицы, звериный шорох – всё это заставляло вздрагивать и крепко играло на моих и так натянутых нервах, вызывало тревожные мурашки по коже, холодный пот между лопатками – и желание оглянуться, остановиться. И вскоре сильнее всего мне хотелось как можно скорее выбраться к людям, к свету и комфорту привычного человеческого мира.

Не знаю, как долго я шел, ориентируясь по компасу и помогая себе включённым фонарём. А ещё посматривал на часы: найти поляну с зарослями папоротника, о которой мне сказал Веденей, нужно до полуночи. И я спешил, как мог, изо всех сил.

Я помню, как в очередной раз посмотрел на часы: было почти одиннадцать вечера. Вдруг стихли все звуки, а наступившая тишина оглушила. Темнота ночи неожиданно рассеялась до предрассветных сумерек, и я выключил фонарь. Впереди увидел просвет и тропинку, по которой шел из деревни. Почувствовал резкий, густой, едкий запах дыма, глаза заслезились. “Какого лешего происходит? - с горечью на сердце подумал я. - Неужели я блуждал всю ночь в лесу до рассвета и снова вернулся к деревне?”

- Миша, иди за мной быстрее! В деревне пожар, помощь нужна! - послышался смутно знакомый голос позади – то ли соседа дяди Кости, деда Семена, то ли самого дяди Кости.

Внезапно сердце кольнуло, во рту пересохло. Я уже почти обернулся, почти что-то ответил, собравшись идти вместе на помощь, но вдруг понял, что меня смутило в знакомом голосе. Он был неживым, механическим, как у куклы чревовещателя. Мороз прошелся по коже. Не иначе морок окутал, как предупреждал колдун? Значит, поляна близко – вспомнил я. И, следуя наставлениям Веденея, я застыл на месте, а потом закрыл глаза и двинулся дальше, выставив вперед руки. Тишина вдруг ушла так же внезапно, как и появилась. За спиной в отдалении засвистело и громко, рассерженно каркнуло. Я открыл глаза, когда руки уперлись в шершавую кору дерева. Над головой, в прорези отступивших от поляны еловых вершин, виднелось звездное небо, а чуть поодаль рос огромный, уходящий до самого конца поляны папоротник. ”Фух, пронесло!”- выдохнул я с облегчением. Затем вновь посмотрел на часы – половина двенадцатого. Как раз успевал сделать необходимые приготовления.

Я очертил круг возле себя напротив кустов папоротника, достал скатерть и приготовился ждать.

Темнота вокруг меня сгустилась так сильно, что казалась живой, обволакивающей со всех сторон. Но, что странно, в круге было гораздо светлее, чем на поляне вокруг, и, посмотрев на небо, можно увидеть звёзды. Даже деревья на поляне будто ожили: громко скрипя и потрескивая, они сдвинулись со своих мест, сходясь на поляну так, что, кажется, только протяни руку – и коснешься шероховатой коры.

Но хуже всего были вдруг разом вспыхнувшие в темноте за кругом глаза. Красные, желтые, зелёные, звериные и человеческие – они все с разной высоты с предвкушением смотрели прямо на меня. Это были глаза хищников.

У меня в который раз уже мороз прошелся по коже. Стало невыносимо жутко. Я часто и тяжело дышал, ощущая себя под этими взглядами загнанным в угол. Инстинкт требовал: “Беги, спасайся”. Я едва не поддался ему, с огромным усилием посмотрев себе под ноги. И тут небо разрезала ослепительная молния, а в папоротнике вспыхнуло, заиграло невероятным огненным багрянцем живое пламя. Это расцвела заветная “папараць-кветка.”

Какое-то время я просто смотрел на неё, не в силах отвести взгляда от этого чудесного, фантастического зрелища. Цветок пылал, переливался, вспыхивал, играя переливчатым пламенем, как искрится на солнце драгоценный камень. Такое чудо ведь и в самом волшебном сне не приснится. У меня аж слезы на глазах выступили.

Внезапно позади раздались писклявые тонкие голоса, со всех сторон зашумело, зашуршало.

“Да что я торможу! Давай, Миша, торопись, пока не поздно!” С этой мыслью адреналин наполнил кровь. Я надрезал ладонь ножом, а после, как сказал колдун, схватил и сорвал окровавленной рукой цветок. Он был холоден и горяч одновременно, но боли я не чувствовал, скорее – ощущал приятное тепло. А когда я завернул его в скатерть и спрятал под рубашку у сердца, что вокруг началось! Засвистело, заохало, злобно заскрежетало. Зашуршала трава под мохнатыми существами с рожками и копытцами, размером с крупную кошку, внезапно окружившими меня со всех сторон. “Это не иначе как черти!» - охнул я.

- Отдай цветок, иначе худо будет! - противно запищали они.

Я молчал – помнил, что строго наказал Веденей: не разговаривать, пока не отдашь цветок на выкуп души Олеси. Но и молча выискивал пути отступления. И понимал, что придется бежать напролом. Вздохнув, я взял в руки нож, мысленно сказал: ”Господи, спаси и сохрани!” и вышел из круга. Затем побежал во весь дух, едва разбирая дорогу.

Черти с неистовыми криками и гневным писком тут же бросились на меня. Я отбивался как мог, стараясь бежать и не сбиться с темпа. Отдирал чертей со своих ног, рук и головы, отбрасывая в сторону. Удивительно, но как такового вреда, кроме болезненных щипков, они мне не причиняли, а грудь и спину вообще не тронули, словно была для них недостижимой. «А вот и подарок дяди Кости, сетка с узлами, работает!» - обрадованно смекнул я.

И вот черти отстали. Я продирался сквозь лес, цеплялся ногами за выступающие из-под земли будто нарочно корни деревьев, едва не падая. Мои волосы путались в ветках, которые к тому же болезненно били по голове и лицу. Я чувствовал, что лес словно специально не хотел отпускать меня с цветком.

Со всех сторон постоянно, громко, пронзительно ухало и свистело. И голоса в темноте часто повторяли моё имя, уговаривая отдохнуть и остановиться.

Но особенно досаждала мне огромная копна сена, взявшаяся невесть откуда и катившаяся за мной сама по себе, при этом бубнившая всякие мерзкие пакости противным женским голосом.

Я четко помнил наказ Веденея – выбраться из леса до рассвета. Да и до первых лучей солнца я должен был добраться к реке. Но, как назло, компас не работал, часы остановились, лишь фонарь кое-как светился, давая мне возможность хоть немного сориентироваться в чаще.

Успокаивало только одно: цветок должен был помочь мне найти дорогу из леса, нужно просто не останавливаться и идти.

Ночь таяла, и темнота нехотя отступала к деревьям.

Я множество раз спотыкался и падал. Затем снова вставал – тогда катившаяся следом копна сена практически настигала меня, противно улюлюкая женским голосом: мол, сейчас тебя, человечишка, задушу-придушу, а цветок к рукам приберу!..

И вот неожиданно впереди показался просвет из леса. Я с облегчением узнал дорогу к деревне и поспешил туда. Копна сена за спиной вдруг охнула и рассерженно с хрипотцой заголосила:

- А ну стой, паразит! Куда убегаешь?!

И, хоть оглядываться было нельзя, я понял, что копна сена либо застряла, либо из лесу ей хода не было.

- Погоди, Миша! - как из-под земли мой путь внезапно преградил Веденей.

Он стал словно на голову выше ростом, заметно раздался в плечах. Глаза колдуна светились, как у хищного зверя, и от него буквально веяло угрозой и мощной первобытной силой.

- Ай да молодец, Миша! Добыл-таки цветок! - похвалил он меня, незаметно приблизившись. - А теперь отдай, не то сгинешь в лесу на веки вечные! - громогласно расхохотался он, гипнотизируя меня хищным взглядом.

Я вдруг ощутил себя маленьким и беспомощным. Ледяная волна слабости и безысходности накрыла мое тело. Захотелось согласиться. “Да, так будет правильно”. Я потянулся к рубашке, чтобы достать спрятанный в кармане у груди цветок. И – задел ладонью висевшее на шнурке на шее под рубашкой самодельное кольцо с перламутровой пуговицей, отданное мне Олесей “на удачу”. И оно резко кольнуло ладонь. В голове мгновенно прояснилось, влияние колдуна исчезло. Сейчас я мыслил как никогда четко и ясно, понимая, что без боя Веденея не обойти.

Колдун встал и раскинул руки, загородив собой выход на опушку леса. Все деревья вокруг зашевелились, сдвинулись с места, заступив все пути обхода.

По самодовольному, уверенному виду колдуна было понятно, что он ожидает моей капитуляции.

Рассвет слишком близко, и поэтому медлить было нельзя, как и искать другую дорогу из лесу. А я должен спасти Олесю любой ценой, иначе никогда себе этого не прощу.

Я бросился на колдуна, понимая, что у меня всего одна попытка побороть его, учитывая фактор неожиданности. И как хорошо, что дядя Костя подсказал, где его слабые места.

Я ударил Веденея плашмя со всей силы левой рукой по носу. Хрустнуло – и брызги крови разлетелись во все стороны. Колдун от удара согнулся и заревел по-звериному. И тут жутко заскрипели, расступаясь, деревья, а накативший порыв ветра едва не сбил меня с ног. Я устоял и побежал прочь из леса, изо всех сил не оглядываясь.

Солнце почти взошло. От реки во все стороны стелился густой молочный туман.

- Олеся, где ты? - громко позвал я, спустившись к берегу и стоя у самой кромки воды, часто и тяжело дыша от бега и усталости.

Послышался лёгкий плеск, и туман расступился. Из воды показалась голова водяницы. Она выплыла из реки и села на берег, поджав под себя хвост. В утреннем свете водяница выглядела еще безобразнее и страшнее, и я старался ее особо не разглядывать.

- Надо же… ты принёс цветок. Кто же мог подумать, что хватит силы духа, а? - квакающим голосом разговаривала сама с собой водяница.

- Где Олеся? - спросил я.

- Здесь она, куда уж ей деваться? - водяница махнула рукой, и из воды вынырнула Олеся. Она подплыла к берегу и села на песок, рядом с водяницей, покорно опустив голову, как делает послушная собака при своей хозяйке.

- Ну, давай сюда цветок. Солнце сейчас встанет, - потребовала водяница.

Я расстегнул рубашку и вытащил из кармана скатерть с цветком, но, прежде чем отдать его, что-то заставило меня посмотреть на Олесю. Она же выглядела ужасно измученной: измождённая, с осунувшимся лицом, будто все это время претерпевала пытки безжалостного наказания. Лишь её необычно яркие, цвета мха на болоте зелёные глаза, вопреки страданиям, смотрели на меня по-прежнему ласково, с нежностью и теплотой, как на самого родного и любимого на свете человека.

Я посмотрел в ответ и увидел во взгляде Олеси что-то такое хрупкое и горькое, а потом вдруг ощутил и понял это сердцем. “Не отдавай цветок водянице, она лжет! Прошу, отдай его мне”.

Солнце взошло, я вытащил из скатерти цветок. Он на мгновение вспыхнул миллионами ярких разноцветных искр в моих руках, как волшебный, словно ограненный радугой драгоценный камень. Водяница привстала на своём хвосте, протянув мохнатую когтистую руку, чтобы схватить его.

Но я оказался быстрее и отдал цветок Олесе. Водяница, осознав, как повернулось дело, злобно и пронзительно заверещала:

- Ты! Как ты посмел вот так передать цветок ей?! Ты! Жалкое смертное ничтожество?! - завизжала-завопила она, явно собираясь сейчас обрушить на меня всю силу своего гнева.

И тут солнечный свет пришёл мне на выручку. Он коснулся тела водяницы, обжигая кожу до волдырей, и она, забыв от боли обо всём разом, стремительно бросилась в реку, скрывшись в глубине.

А “папараць-кветка” вспыхнула в руках Олеси с новой силой и рассыпалась миллионами радужных блесток. Они на мгновение окутали тело девушки непроницаемой разноцветной дымкой. Сквозь неё я услышал заразительный радостный смех Олеси, а затем дымка исчезла.

Я не мог поверить своим глазам. Стоял, как столб, и тер глаза руками, пока не заслезились.

На берегу стояла рыжеволосая Олеся – такая, какой она могла быть сейчас, при жизни. На щеках играет здоровый румянец, на лице улыбка… Девушка подошла ко мне и обняла крепко-крепко. А потом, глядя мне в глаза, дрогнувшим голосом, с чувством произнесла:

- Спасибо, Миша, - и легонько поцеловала в губы.

Ее дыхание пахло мёдом, а губы земляникой, как было тогда, когда я, тринадцатилетний, впервые робко поцеловал её.

- Я свободна, благодаря тебе, Миша. У меня снова есть душа, - отстранившись, сказала Олеся. В ее зеленых, как мох, глазах блестели слезы радости. - Живи и будь счастлив, слышишь?! - воскликнула она, затем взяла мою руку и прикоснулась к тыльной стороне ладони губами.

- Как жаль, что мое время здесь истекает. Прощай, Миша, - с грустью сказала Олеся, отпустив мою руку и отойдя в сторону. А там в одно мгновение исчезла, рассыпавшись на пузырьки воздуха, взлетевшие в порыве ветра в небо к облакам.

- Олеся, я буду помнить тебя всегда! - громко крикнул я, запрокинув голову. А затем совсем не по-мужски, хоть и крепко сжал кулаки, разрыдался.

Так и сидел на берегу, пока не отпустило. Затем вернулся к дяде Косте, который не находил себе места от волнения, и всё ему рассказал, как было, ничего не утаивая.

- Да уж, какие чудные дела на свете творятся, да, парень? Если бы кто другой такое диво мне рассказал, то не поверил бы.

- Есть что выпить, дядя Костя? - вздохнув, прямо спросил я.

- А то, - подмигнул он мне и принес из кладовой большую бутылку самогонки. Затем поставил на стол рюмки и нарезал простую закуску в виде бутербродов.

- Ничего, Миша, не печалься, время оно такое, всё излечит и всё всегда на свои места расставит, только подождать надо, - сказал и налил нам обоим самогонки и поднял тост: - А сейчас давай лучше выпьем за жизнь.

- Согласен, - поддержал я.

И мы звонко чокнулись стаканами, и выпили самогонку до дна, не закусывая.

Блю доказывает свою чистоту искренней преданностью и выбором любить, а не разрушать, поэтому Врата принимают её.

Квент — человек, прошедший через ад слепой мести. Он осознал свои ошибки, отбросил ненависть и встал рядом с теми, кого презирал. Его искреннее раскаяние доказывает: человек тоже способен очиститься.

В такой версии финал перестает быть слепым тупиком. Врата становятся высшим судом, где шанс на перерождение получает каждый, кто преодолел свою внутреннюю тьму, независимо от того, человек он или зверь.

А как вам кажется, заслуживал ли Квент или Блю такого шанса, или оригинальный фатализм авторов был правильнее? Делитесь мнением в комментариях!