Философия

Иоганн Готтлиб Фихте. – Ланц Генрих Эрнестович (1886—1945)
...Поэтому необходима такая система национального воспитания, которая делала бы индивидуума служителем народа, учила бы его сливать свое Я со своим „делом“, уничтожила бы эту разобщенность индивидуальных и общих интересов, в корне убивала бы гибельный для жизни эгоизм. Для этого надо прежде всего в процессе воспитания, как школьного, так и жизненного, относиться к человекуне как к объекту, не как к существу гонимому сквозь строй объективного бытия с его принужденностью, но какк свободному субъекту. Личность перед самим государством должна оставаться только субъектом.В этом конкретном и проникнутом гуманностью требовании вылилась практически вся абстрактная, теоретическая философия Фихте. Субъект – вот то великое слово, которое движет миром и спасает народы. Не объективная сила наших страстей, а свободное Я нашего разума и нашей совести – вот та политическая сила, которая должна создать новых воинов, сражающихся не по принуждению, а по собственной, свободной воле, в которой он теряет свою эгоистическую „объективность“ и становится этапом божественной субстанциичеловечества. Только в идее человечества и его идеальной общины лежит истинная субстанция истории, – действительная жизнь человека. Немецкий народ потерял свою самостоятельность. Если он хочет снова вернуть ее, хочет снова зажечь свою историю и сохранить свой смысл на земле, то он должен возродиться к новой, истинно-национальной жизни, черпая свои силы в объединенности, в мощном синтезе самой государственной общины. Образованные классы Германии должны прежде всего уничтожить ту пропасть, которую воздвиг классовый и сословный эгоизм между ними и всем народом. Государство должно само взять на себя эту задачу национального воспитания и вернуть народу его попранную личность. Тогда создаст оно себе войско, которого не видела еще ни одна эпоха.

...В последнее мгновение возвратившегося сознания он с внутренним удовлетворением узнал, что Блюхер перешел через Рейн; радость этого сообщения была его последним успокоением: 29-го января 1814 г. он скончался.

...Эту силу терять себя в объективном содержании своей мысли он называет „абсолютно полной внимательностью“. „Абсолютно полная внимательность, говорю я, которая бросает себя со всей своей духовной мощью в предлежащий объект, в нем полагает себя и в нем вполне исчезает; так что никакая другая мысль совсем не может возникнуть, так как в душе, вполне заполненной объектом, не остается места ни для чего чуждого... Эта абсолютно полная внимательность, которую я имею в виду, и которую знает только тот, кто ею обладает, не имеет степени и отличается от рассеянной внимательности, которая способна к бесконечной градации, не по степени, но по роду – toto genere. Она вполне овладевает духом и наполняет его“. „Таков наш метод, – говорит он дальше, – который имеет свои трудности. Конструированное должно быть сдерживаемо мыслью друг в друге, причем без всякого участия нас самих интуиция порождает сама себя, как удар молнии. В этом последнем процессе медленность или быстрота головы вообще не играет никакой роли, так как наша голова вообще не играет никакой роли. Мы ведь не создаем истину; и было бы очень печально, если бы мы это должны были делать; истина сама творит себя, своею собственной силой, и она делает это всюду и всегда, где она только находит условия для возможности своего созидания“. Эта мистическая черта его умственной организации сделала для него естественным и легким открытие такого великого понятия в гносеологии, каким является его понятие „истины в себе“, – одно из важнейших понятий в современной философии. Гениальность всегда имеет на себе печать мистического и Фихте обладал ею в самой высокой степени.

Последовательное опровержение книги Гельвеция «О человеке»
...Мое суждение о рукописи было чрезмерно строгим, поскольку она показалась мне довольно бездарным переложением нескольких неудачных строк из книги «Об уме», и я отнес тогда эту работу к тем посредственным произведениям, единственное достоинство которых — дерзость, а единственная причина популярности — приговор судьи, осуждающего их на сожжение. Но я изменил свое мнение: я ценю трактат «О человеке», и ценю его очень высоко; я нахожу в нем всевозможные литературные достоинства и все добродетели, характеризующие автора как честного человека и доброго гражданина. Я рекомендую эту книгу моим соотечественникам, и в первую очередь государственным деятелям, чтобы они наконец поняли всю важность хорошего законодательства для славы и процветания государства и убедились в необходимости лучшей организации общественного воспитания, чтобы они освободились от глупого предубеждения, будто ученый или философ — лишь отщепенец, не способный стать хорошим министром. Я рекомендую ее родителям, чтобы они не спешили разочароваться в своих детях, людям, кичащимся своими талантами, дабы они поняли, что расстояние, отделяющее их от рядовых представителей им подобных, не столь велико, как возомнила их гордость, и, наконец, всем писателям, дабы повергнуть их в изумление странной нелепостью, до которой может дойти человек недюжинного ума, слишком уверовавший в собственное мнение, и тем самым побудить их к большей осмотрительности.

...Если бы у Гельвеция было столько же рассудительности, сколько ума и проницательности, то он не высказал бы так много тонких и верных мыслей! К счастью, он заблуждался. В произведениях таких любителей парадоксов, как он и Руссо, всегда есть чему поучиться. И я предпочитаю их сумасбродство, заставляющее меня задуматься, не способным заинтересовать меня банальным истинам. Если они и не переубеждают меня, то почти всегда умеряют крайность моих утверждений.

...Он говорит, будто бесчисленные факты доказывают, что в своей сущности люди повсюду одинаковы. А вы скажите, что если он говорит об обществе цивилизованных и свободных людей по сравнению с другим таким же обществом, то это почти верно; если он хочет сказать, что человек — повсюду человек, а не лошадь, то это тривиальность; если же он имеет в виду, что в любом обществе все люди в своей сущности равноценны, то это заблуждение.

Поскольку определение человека не совпадает с определением умного человека, а всякое определение содержит две идеи, одна из которых — ближайший род, а другая — специфическое или существенное отличие, постольку умный человек существенно отличается от человека вообще, столь же существенно, как человек вообще от животного вообще. Хорошая или дурная организация приводит к таким различиям между людьми, которые ничто не может компенсировать. Анатомы, врачи, физиологи докажут вам это на основании бесчисленного множества явлений: откройте их труды, и вы увидите, что пружина всех наших умственных операций, что бы она собой ни представляла, на удивление чувствительна к малейшему изменению в остальной части машины; вы увидите, что ничтожный приступ лихорадки может придать человеку ума или, наоборот, лишить его разума. Или вы никогда не страдали от головной боли? Вы не сказали ни слова о сумасшедших; а между тем внимательное рассмотрение этого явления привело бы вас к совершенно иным результатам. Обитатели сумасшедшего дома видят, слышат, обоняют, осязают так же тонко, как вы в своем кабинете на улице святой Анны, но рассуждают они совершенно иначе. Отчего бы вам не задуматься над причиной такого положения? Если бы вы задали себе этот вопрос, к вашей книге прибавилась бы не одна важная глава. Может быть, он привел бы вас к раскрытию истинной причины различия умов и побудил бы к изысканию средств (если таковые имеются), позволяющих исправить недостатки важнейшего органа — этого чувствующего, мыслящего, судящего, потускневшего, замутившегося или разбитого зеркала, которому подчинены все наши ощущения. Неужели вам легко поверить, что в таком механизме, каким является человек, где все так тесно взаимосвязано, где все органы взаимодействуют между собой, какая-нибудь твердая или жидкая частица его может быть испорчена без вреда для других частей? Неужели вы искренне верите, что природа крови, лимфы и других жидкостей, емкость сосудов всего тела, система желез и нервов, твердая и мягкая оболочка мозга, состояние кишечника, сердца, легких, диафрагмы, почек, мочевого пузыря и половых органов могут меняться без каких-либо последствий для мозга и мозжечка? Неужели вы верите этому, несмотря на то что достаточно потянуть какую-нибудь жилку, чтобы вызвать ужасные судороги, достаточно замедления или ускорения кровообращения, чтобы вызвать бред и летаргию, достаточно неосмотрительной потери нескольких капель семени, чтобы повысить или понизить активность, достаточно прекращения или нарушения какого-нибудь выделения, чтобы вызвать хроническое недомогание, достаточно удаления или повреждения двух желез, не имеющих как будто никакого отношения к умственным функциям, чтобы изменить голос, отнять энергию и мужество и почти превратить один пол в другой. Вы, значит, не обращаете внимания на то, что практически ни один человек не рождается без какого-нибудь органического недостатка, что погода, образ жизни, род занятий, страдания и удовольствия не замедлят произвести в нашем теле органические изменения, и продолжаете настаивать на мнении, что все это никак не скажется на голове или что происходящие в ней изменения никак не отразятся на комбинировании идей, на внимании, разуме и суждении. А теперь судите сами, сколь далеки вы от решения задачи, которую вы перед собой поставили, и какую силу обрели бы мои возражения в устах образованного врача, который подкрепил бы их своими теоретическими и практическими познаниями.

...Люди рождаются сильными или слабыми. При прочих равных условиях человек, рожденный сильным, менее склонен к справедливости, связывающей крепкие руки, чем слабый человек, которого она охраняет, составляя его единственную силу.

Но если сила сочетается с глубоким чувством справедливости, то из этих двух противоположных элементов рождается героизм.

...Рёмер предполагает, что скорость света не бесконечна. Он отыскивает в таблицах время погружения в тень и выхода из нее одного из спутников Юпитера. Наблюдая его, он замечает, что этот спутник виден и тогда, когда он должен был бы уже скрыться за планетой, и еще невидим тогда, когда он должен был бы выйти из-за нее. На основании этого он умозаключает, что разница между расчетным временем погружения в тень или выхода из нее спутника и фактическим появлением и исчезновением его в точности равна времени, затрачиваемому светом на преодоление расстояния от спутника или Юпитера до Земли; а наш автор называет это случайностью.

Заключеніе.
II. Религія. … Преобразование терпимости въ любовь
...Философы и политики изыскали основания, предписывающія людямъ терпѣть другъ друга. По какому праву буду я требовать себѣ свободы,въ которой я отказываю себѣ подобнымъ? Но подобное разсужденіе является скорѣе формальными, чѣмъ реальнымъ. Развѣ доказано, что свобода другихъ стоить моей свободы? Да, можетъ быть, если подъ свободой понимаютъ голую способность хотѣть или не хотѣть. Но подобная свобода есть школьная абстракція. Всякая реальная свобода воплощается въ идеяхъ, познаніяхъ, наклонностяхъ и привычкахъ, которыя ее опредѣляютъ. И эта свобода, въ дѣйствительности, гораздо лучше, чѣмъ иная, дѣйствующая по высшимъ принципамъ. Какимъ образомъ поэтому оказывается, что всѣ свободы могли бы имѣть равныя права? Развѣ заблужденіе имѣетъ равныя права съ истиной, порокъ съ добродѣтелью, невѣжество съ наукой? И всѣ наши познанія, познанія моральныя, такъ же какъ и познанія физическія, развѣ они не претендуютъ равнымъ образомъ на научную достовѣрность? Если истина должна терпѣть заблужденіе, то это можетъ быть только временно, въ теченіе отсрочки, данной этому послѣднему для просвѣщенія и исправленія.
Въ концѣ-концовъ, принципъ терпимости служить понятіемъ не очень хорошимъ, выраженіемъ презрительной снисходительности, мыслимымъ отказомъ отъ того, съ чѣмъ, казалось бы, соглашаются. Непонятно, какъ можно было бы оправдывать или даже выносить терпимость, если не допускать ее во всемъ съ иной точки зрѣнія, чѣмъ позитивно-научная.
Но религія именно и требуетъ на ряду съ точкой зрѣнія науки точки зрѣнія чувства и вѣры. Для нея цѣнность свободы не измѣряется количествомъ тѣхъ научныхъ познаній, на которыя она ссылается. Индивидуальность, какъ таковая, индивидуальность невѣжды такъ же, какъ и индивидуальность ученаго, индивидуальность преступника такъ же, какъ и индивидуальность честнаго человѣка, имѣетъ свою собственнную цѣнность. Міръ, гдѣ царятъ личность, свобода грѣшить и ошибаться, разнообразіе и гармонія, этотъ міръ для религіознаго человѣка лучше, прекраснѣе, ближе къ божественному совершенству, чѣмъ міръ, гдѣ все было бы лишь механическимъ приспособленіемъ къ единой и неподвижной формулѣ. Единственный способъ для конечнаго подражать безконечному, это разнообразить себя до безконечности.
Вотъ почему религіозный человѣкъ цѣнитъ главнымъ образомъ въ томъ, что онъ встрѣчаетъ у другихъ людей, не тѣ пункты, въ которыхъ эти послѣдніе сходятся съ нимъ, a тѣ, въ которыхъ они отличаются отъ него. Онъ не просто терпитъ эти различія. Они въ его глазахъ суть часть всеобщей гармоніи, они суть существо другихъ людей; и по этому самому они суть условіе развитія его собственной личности.
Взгляните, говорилъ сапожникъ Іаковъ Бёмъ, на птицъ въ нашихъ лѣсахъ. Онѣ хвалятъ Бога каждая на свой ладъ, на всѣ тоны и всѣми способами. Видимъ ли мы, чтобы Богъ оскорблялся этимъ разнообразіемъ и заставлялъ умолкнуть нестройные голоса? Всѣ формы бытія дороги Безконечному Существу.
Религія предписываетъ намъ любить другихъ и любить ихъ за нихъ самихъ. Болѣе смѣлая, чѣмъ философія, она создаетъ изъ любви долгъ, долгъ по преимуществу. И она указываетъ людямъ любить другъ друга въ Богѣ, т.-е. подниматься къ общему источнику бытія и любви. Братьямъ естественно любить другъ друга.

... Когда борятся двѣ силы, обѣ одаренный жизненностью и плодотворностью, онѣ развиваются и растутъ въ этомъ самомъ столкновении. И когда дѣлается все болѣе и болѣе очевидной цѣнность и неразрушимость ихъ обѣихъ, разумъ умудряется сблизить ихъ другъ съ другомъ въ самой ихъ борьбѣ и образовать изъ ихъ соединенія болѣе богатое и гармоничное бытіе, чѣмъ представляешь каждая изъ нихъ, взятая отдѣльно.