Смешнота

Два месяца я жила в филиале ада, чувствуя себя биологическим оружием. Развязка наступила внезапно. Звонят из того самого отделения, где брали анализы:

— Ой, вы извините нас, пожалуйста... Тут такое дело... У нас просто регистрационная книга была прошита криво.

Оказалось, суровая канцелярская магия сработала так: моя фамилия на левой странице тетради из-за кривого сгиба элегантно «съезжала» строчкой ниже на правой. И вуаля! Мои идеальные анализы приклеились к какому-то бедолаге, а мне в наследство достался диагноз реального пациента из отделения гематологии.

Так что два месяца я числилась в списках девиц с сомнительной репутацией чисто из-за того, что медсестра не попала в дырочки, когда сшивала журнал.

И подала бумагу, на которой слова были не по-русски, а как бы из чужой жизни. Человек взял эту бумагу и пошёл прочь, уже не слушая дальнейших наставлений, потому что слух его остановился в том месте, где начался страх. А старухи, сидевшие по краям коридора, отвернулись от него и стали очищать себя салфетками, будто мир можно стереть с ладони.

Вернулся Диванов домой, сел на табурет и стал качаться на ней, как будто хотел из себя вытрясти мысль, но мысль не выходила. Шестнадцать часов он так жил на месте, глотая сухость внутри. И подумал он: осталось ему немного времени — от двух до шести месяцев, чтобы оставить после себя след для человечества, которое и без него было занято своим существованием.

Вспомнил он бывшую жену и позвонил ей, потому что прошлое оказалось ближе, чем будущее. Сказал ей, чтобы она проверилась, ибо болезнь его могла быть от её неверности или от чужого человека, который когда-то был рядом с ней. И положил трубку, не дожидаясь ответа, потому что слова уже сделали своё дело.

После этого пошёл он на работу, написал заявление об уходе, и вернулся к себе, где взял чистую тетрадь — сорок восемь листов пустоты. Посмотрел в окно, где птицы делили небо с проводами на клетчатое существование, и начал писать про человека, который узнал о своей смерти заранее.

Писал он двадцать один день, почти не питаясь, и тело его уменьшилось, как лишнее. Закончив третью тетрадь, он понёс их в редакцию, потому что написанное требовало чужого глаза.

А в редакции в тот день у людей было настроение, не совпадающее с обычным их равнодушием. Один редактор, ожидая молодую поэтессу, был добр, и потому не выбросил рукопись, а прочёл её. И передал другому, и тот тоже прочёл, не поняв до конца, серьёзно ли это или игра ума. Но в тексте было дыхание, и потому его решили напечатать.

Так Диванов стал известен, не зная об этом. Он лежал у себя дома и ждал смерти, а между тем его имя стало предметом разговоров. Люди спорили, искали смысл, приписывали ему глубину или насмешку, и этим поддерживали движение его слов в мире.

Его стали приглашать, смотреть на него, как на явление, а он продолжал думать о своей болезни и избегал жизни, потому что считал её уже завершённой. Рядом появилась женщина, желавшая привести его в порядок, как вещь, но он уклонялся, не принимая участия в будущем.

И однажды мысль, простая как забытая вещь, пришла к нему: он вспомнил, что диагноз был объявлен до анализа. И пошёл он обратно в поликлинику, чтобы узнать правду.

И там оказалось, что в тот день было два Дивановых: один — больной, другой — этот, который сидел и ждал. И ошибка, как малое недоразумение, стала его судьбой на время.

Узнав это, Диванов лишился того внутреннего напряжения, которое держало его. Он хотел было написать новую книгу — про человека, который узнал, что он жив, — но не смог, потому что жизнь без предела оказалась ему тяжелее, чем жизнь с концом.

И тогда он перестал писать, стал терять себя, и через полгода умер уже по-настоящему, как будто догнал ту смерть, которую когда-то принял за свою.

з.ы. Я так внял глухому и настойчивому звучанию Андрея Платонова, что и сам стал говорить его мыслью, как будто она переселилась во мне и стала моей нуждой. И потому обратился я не к человеку, а к машине, у которой нет сердца, но есть терпение к слову, — чтобы она переписала прежний текст в том же духе, и я мог удостовериться, что даже без души возможно удержать это тихое страдание речи

Этот мужик берет справку, на которой ничего не может разобрать, потому что, как назло, на латыни, и идет вон. И сестричка еще что-то говорит, поправляя сбившиеся волосы. По процедуре, которая в таких случаях предусмотрена, но он уже ничегошеньки не слышит. А старушки, которые тоже пришли кровь сдавать, смотрят ему в спину, но не так, что как будто поддерживая: «Крепись, дорогой друг», а наоборот и осуждающе, крестятся и салфетками себя оттирают, чтобы пидарские микробы до них не долетели.

Приходит Диванов домой, садится на табуретку и шестнадцать часов на ней раскачивается, сглатывая сухие мысли. И думает так: у меня есть примерно от двух до шести месяцев, чтобы что-то после себя оставить Человечеству. Тут он внезапно вспоминает, и звонит бывшей своей жене. И говорит:

— Маша, привет. Слушай, ты проверься, пожалуйста. Потому что у меня СПИД. И, возможно, это от того учителя, с которым ты мне изменила. Или от Сергея, который у тебя до того был.

И кладет трубку, чтобы не слышать её воплей. Потом встаёт, и идет на работу, и пишет заявление на увольнение. Затем возвращается, берет чистую тетрадку 48 листов, ручку, смотрит в окно на птиц, которые расчерчивают с троллейбусными проводами небо в клеточку, и начинает сочинять роман «Про человека, который узнал, что у него СПИД». И что он по этому поводу чувствует и думает в общефилософском смысле.

Через двадцать один день Диванов заканчивает свой роман, закрывает последнюю, третью тетрадку 48 листов, исписанную крупным, четким прочерком, каким отставные полковники заполняют амбарные книги на материально-техническом складе, и идет с тетрадками в редакцию, пошатываясь. Потому что за эти три недели ничего почти не ел, и сбросил шестнадцать килограммов.

А в редакции как раз у редактора было хорошее настроение. Потому, что девятнадцатилетняя поэтесса, которую он полтора месяца уламывал, наконец, согласилась прийти к нему домой на чашечку чая почитать свои стихи. И он по сему случаю купил бутылку портвейна, и торт, и пребывал сейчас в самом восторженном и добродушном настроении, какое только возможно у редактора отдела прозы.

И поэтому не выбросил, как обычно, три тетрадочки 48 листов в мусорное ведро, а принялся их просматривать. И заинтересовался, и когда выходил покурить с другим редактором, отдела поэзии, то говорит ему:

— Слушай, Паша, там такой смешной и специфический текстик. Вроде как стёб над Раковым корпусом, или над графоманом, который Солженицына переписывает. Короче, я так и не вкурил, но весьма забавно. Глянешь?

А у того редактора, что удивительно, тоже было отличное настроение, и он не послал редактора прозы в баню, как обычно, а согласился. И редактор прозы за это показал ему на телефоне фотографии топлес девятнадцатилетней поэтессы, которые она ему по секрету присылала. А потом занес тому в кабинет тетрадочки, подхватил вино и тортик, и ускакал домой на пёрышках любви и в предвкушении.

Тогда этот, второй редактор, тоже почитал, но так и не понял, то ли это ирония, то ли – прикол, то ли серьезно человек пишет? Но отметил для себя хорошее владение слогом и грамотную композицию повествования. И думает, а чего бы нам не тиснуть в марте, потому что как раз в марте пустое место будет? Попробуем? И понес главному редактору. И, как назло, у главного редактора тоже было отличное настроение. Ну, так совпало.

И этого мужика по фамилии Диванов печатают, и в марте он выходит в толстом журнале, а он и не знает, потому что лежит на кровати, смотрит в потолок с разводами, и ждет смерти. Вдруг в дверь его звонят, и он идет, и спрашивает:

— Кто?

А ему отвечают:

— Телевидение.

И он сначала не может понять, что за телевидение, а потом говорит:

— Извините, я в трусах.

И идет в комнату, и надевает треники.

Так к Диванову внезапно слетается слава еще до того, как он скоропостижно помирает от СПИДа. Его снимают, берут интервью, пишут про Диванова в периодической печати, и в других толстых журналах, и никто понять не может, то ли человек серьезно переживает таким специфическим языком, то ли так умело стебется? Потому что очень необычно. И из-за того, что все гадают, появляется нездоровый ажиотаж и споры, и все хотят ознакомиться, и снова покупают, а прочитав, так живо обсуждают диванову прозу, что снова покупают. И так и далее: заколдованный литературный круг, и бурное обсуждение в кулуарах вплоть до мордобоя.

Диванов всё ждет смерти, но не находит её. Его начинают приглашать на всякие литературные сборища, где томные дамочки с изысканным художественным вкусом бросают на Диванова сладострастные взоры. Диванов хмурится на такие взгляды, глубоко думает о своём СПИДе, и вырезает внутри себя новый роман. Рядом с ним появляется женщина, которая хочет крепко взять Диванова в руки, разгладить его, и развесить на плечики, как пиджак в шкафу. Но Диванов боится и не желает отношений в предвкушении скорой смерти.

И вдруг в один прекрасный миг Диванову в голову приходит идея, которая пересекает его мозг пополам, как мысль о невыключенном утюге. Она настолько проста и чудовищна, что он никак не может взять в толк, отчего она сразу не придумалась ему?

Диванов встает с кресла, одевается и идет в ту самую поликлинику, где анализы. И там внутри направляется на прием к заведующей, сев напротив которой внезапно пристально её спрашивает, как так получилось, что у него обнаружили СПИД еще ДО того, как он сдал анализы?

Оказалось, что в тот день в поликлинике было два Дивановых. Один, наркоман, сдав кровь, вышел покурить, а второй, наш писатель Диванов, сидел ничего не подозревая, в коридорчике. Узнав страшную весть, Диванов был так ошарашен, что покинул медицинское учреждение, досконально все не выяснив и не сопоставив.

Чудовищное это недоразумение так потрясло Диванова, что он совсем перестал писать, хоть и намеревался снова сесть за роман под названием «Про человека, который узнал, что у него нет СПИДа».

Освобожденный от гнета добровольного обязательства перед Человечеством, Диванов легко утерял появившийся в нём внутренний стержень, забросил литературу, пропал с писательского небосклона, стал поддавать, и через полгода, действительно, преставился, как и планировал.

Из https://proza.ru/diary/citycp/2019-04-21