Серия «Кучи падали моего отца в последнее время...»

На улице еще стояла темень, когда я натянул сапоги и вышел на крыльцо. Муни замолчала и теперь просто лежала, совершенно измотанная. Земля почти просохла, если не считать грязных следов, которые я, должно быть, оставил вчера.

Отец вышел, поправляя подтяжки и нахлобучивая поношенную кепку. Увидев меня, он удивленно поднял бровь.

– Готов? – я чуть не выпрыгивал из штанов от нетерпения.

– Ты идешь со мной?

Меня кольнуло раздражение.

– Ну да? А как иначе? Я же все это нашел.

Отец лишь пожал плечами, сел в пикап и завел мотор. Я подхватил ведро с зайцем, закинул в кузов и запрыгнул в кабину, накинув на колени обглоданный мышами ремень безопасности.

Когда мы разворачивались на подъездной дорожке, я кое-что заметил. Те грязные следы... они огибали весь дом. И, что странно, вели прямиком к моему окну. Я не помнил, чтобы проходил там вчера днем.

Отец проехал по ухабистому пастбищу сколько смог, но когда под колесами снова начала чавкать грязь, он не захотел рисковать и велел идти пешком. Со вчерашнего дня топь раздалась еще шире. Пастбище за одну ночь каким-то образом превратилось в липкое болото.

Муни в этот раз за нами не пошла, то ли выдохлась вконец, то ли просто чуяла недоброе.

Мы месили грязь в полном молчании. Жижа доходила почти до краев голенищ сапогов. Никогда не видел ничего подобного.

Когда мы подошли к холму, я заметил кое-что новое. На фоне неба над гребнем возвышалось нечто странное – будто звезда на дьявольской елке. Отец прищурился, но с нашего места было не разобрать, что это.

Я вытер пот со лба. Черная грязь была горячей, словно впитала в себя все вчерашнее солнце, оставив нам только тучи. На востоке занимался рассвет, но небо не окрасилось, только чернота переходила в серость.

Мы обогнули холм и вышли к куче. Я чуть не врезался в отца – он замер как вкопанный. Я выглянул из-за его плеча, и сердце ушло в пятки. Не знаю, почему я надеялся, что там не будет ничего нового.

Это было ужасно. Еще одно животное. На этот раз тушу водрузили на самый верх, даже не пытались спрятать. Наоборот, выставили напоказ. Зачем еще было так ее усаживать?

Это оказалась овца из нашего стада, с нашей биркой. Бедная старушка H32. Три весны назад я помогал принимать ее первого ягненка. Теперь с ней обошлись как с тряпичной куклой: усадили в человеческой позе, скрестив ноги. Голова свесилась вперед, а горло вскрыто от уха до уха. Ее убили и выставили на нашей собственной земле ради какой-то извращенной шутки.

Я почти слышал, как колотится сердце отца. Он был в ярости.

А этот человек никогда не выходил из себя.

Я посмотрел на север, туда, где вчера видел того парня. Он вернулся. Стоял, привалившись к деревянному столбу изгороди. И на этот раз был не один.

Рядом с ним обнаружились женщина и еще один мужчина. С теми же скорбными бровями и широкими желтыми оскалами они наблюдали за моим отцом, который, открыв рот, не мог оторвать взгляда от своей овцы.

Они не разговаривали друг с другом. И почти не моргали. Просто сверлили отца взглядом, словно всю ночь ждали здесь этой секунды – увидеть его реакцию.

Я дернул его за край рубашки и прошептал.

– Это он. Вон тот, у забора.

Отец резко обернулся в их сторону и шумно, прерывисто выдохнул.

– Стой на месте, – он ткнул в мою сторону перепачканным грязью пальцем, и зашагал на север. К ним. Я затаил дыхание и в сотый раз пожалел, что отец оставил карабин в пикапе. Эти люди не были обычными.

Отцу потребовалось время, чтобы добраться до ограды. Он остановился в нескольких шагах от группы. Я понял, что они говорят, но слов было не разобрать. Отец яростно жестикулировал, а потом ткнул пальцем в сторону кучи, где стоял я, выкрикивая что-то невнятное.

Мужчина за забором продолжал улыбаться, игриво склонив голову набок, будто ему ни капли не было стыдно. Он что-то ответил – губы шевельнулись лишь на миг, прежде чем снова растянуться в оскале.

Они замерли так на секунду – ни движений, ни слов. Это мгновение показалось вечностью. Я наконец смог выдохнуть, когда отец развернулся и зашагал обратно ко мне с таким видом, будто, так или иначе, проблема решена.

Все это было настолько странным, что казалось нереальным. Мужчины и женщина остались у забора, словно им некуда было идти.

Когда отец подошел, я засыпал его вопросами.

– Что ты сказал? А они? Это они убили овцу? Кто они такие?

Отец не ответил ни на один. Он прошел мимо, и я увидел, что его кулаки сжаты до белизны. Он больше не выглядел сердитым – это было нечто большее. Он казался вне себя от ярости, доведенным до предела.

– Уезжаем. И чтобы ноги твоей здесь больше не было. Слышишь?! – его голос дрожал. Я быстро опрокинул ведро, вытряхнув зайца обратно в кучу, и поспешил за отцом к грузовику.

Он высадил меня у дома, но одного оставлять не захотел. Разбудил мать и велел ей забрать меня с собой в город на весь день. Она ничего не понимала. Впрочем, как и я.

Отец уехал работать, и мне пришлось весь день терпеть недовольство матери. Она была не в восторге от того, что я таскаюсь за ней хвостом, но я рассудил, что это все же лучше, чем сидеть дома и изводить себя мыслями о новых «соседях» с севера.

Вечером по дороге домой я заметил, что надвигается шторм. Погода в этом году била все рекорды по странности. Мать ворчала, что это из-за климата, но отца это не волновало. Тучи на западе обещали дождь, а дождь – это жизнь для нашей земли.

Уже на подъезде к ферме я увидел, что ливень идет буквально в миле от нас. Темно-синий каскад воды, в котором мы так нуждались, упорно отказывался падать на наши поля.

– Похоже, мы опять не с той стороны, – пробормотала мать.

Мы поужинали под сериал Have Gun – Will Travel. Погода вскоре прояснилась, будто шторм возник лишь для того, чтобы полить одно конкретное пятно на карте. Ни облаков, ни даже ветра. Только горячий неподвижный воздух и зловещая, абсолютная тишина.

Пикап загрохотал на подъездной дорожке. Отец вернулся, но в тот вечер я не стал его расспрашивать. Он был тише обычного, и я гадал, расскажет ли он матери о случившемся.

В конце концов он заговорил, но дождался, пока я уйду в свою комнату, что только распалило мое любопытство. Я сделал вид, что мне все равно, но дверь оставил приоткрытой на щелочку.

Услышав начало их разговора, я округлил глаза. Затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова.

Отец спросил мать, не знает ли она о новых фермерах на севере и не приходил ли кто к дому. Она ответила «нет», и повисла пауза. Голос отца звучал глухо, будто он осознал что-то пугающее. Я не расслышал все, но понял: он рассказал ей о утренней встрече и о том, что эти люди – большая проблема.

– Ну? И что они сказали? – спросила мать. Я подался вперед. Сердце пропустило удар от предвкушения.

– Я спросил их, что они творят и зачем подбрасывают падаль на нашу землю, – произнес отец. – Он просто ответил, что у нас прекрасная земля... – Он замолчал. Я нахмурился в замешательстве.

– И это все? – в голосе матери не было заинтересованности.

– И еще... что у меня прекрасная семья.

Наступила тишина.

По спине пробежал холодок. Я запутался еще сильнее, чем прежде.

Той ночью я оставил окно открытым лишь на узкую щелочку. Я обливался потом от жары, но открыть его шире было слишком страшно. Я то засыпал, то просыпался от кошмаров: гигантские волки, липкая грязь и эти проклятые улыбки за забором. Если подумать, возможно во всем виновата жара.

Муни долго лаяла, но к полуночи затихла. Наступила мертвая тишина. Даже насекомые смолкли. Казалось, я наконец-то смогу проспать до утра и забыть про кучу падали, про фриков на севере и все это безумие. Но такой роскоши мне не полагалось.

Около трех часов ночи, когда я был на грани сна, случилось это.

Ужасающий вопль. Он пронесся над прерией – гортанный, раздирающий душу крик, от которого я подскочил на кровати. Я уставился в окно, гадая, не сон ли это, не игры ли воспаленного от жары разума.

Я прислушался, ожидая продолжения. Ничего. Ни звука, ни дуновения ветра.

Я не мог просто так это оставить. Не после всего, что было. Я выскользнул из постели и прокрался в гостиную, где отец обычно спал в кресле. Он громко храпел, погруженный в глубокий сон, но мне нужно было подтверждение, что я не сошел с ума.

Я потряс его за руку.

– Пап... – прошептал я. Он не шелохнулся. Я тряхнул сильнее, так что кресло качнулось.

– Пап, ты слышал? – повторил я. Он застонал.

– Что такое... – пробормотал он сквозь сон.

– Ты слышал шум на улице? Похоже на крик.

Я сглотнул, не сводя глаз с открытого окна, в которое лился ровный голубой свет луны.

– Это пумы... – ответил он и снова затих.

– Ты уверен? – переспросил я, но ответа не дождался. Храп возобновился мгновенно. Отец не проснулся бы, даже если бы я затрубил в паровозный гудок ему в самое ухо, так что я сдался и поплелся в свою комнату.

Наверное, это и правда была пума. В конце концов, у них как раз был сезон спаривания. Смущало только одно: всего один вскрик. Обычно эти кошки кричат снова и снова. А может, просто воображение разыгралось.

Я весь взмок от пота. Нервы сдавали. Должно быть, так оно и было. В итоге я решился распахнуть окно настежь в надежде поймать хоть каплю ночной прохлады.

И мне, наконец, удалось уснуть.

***

Следующий день прошел как обычно: я прибрался в доме, собрал яйца, покормил скотину, потрепал Муни по холке и стал ждать родителей. Вот только мать так и не приехала.

Я прождал весь вечер, и в душу закралась тревога.

Зашел в ее спальню – поискать записку или хоть что-то, объясняющее задержку. Вместо этого я обнаружил, что ее шкаф почти пуст. Исчезла любимая подушка и даже зубная щетка.

Я стоял как громом пораженный, пытаясь осознать увиденное. Она собралась в поездку? Хотела устроить сюрприз и сегодня расскажет?

Я по-детски наивно уселся на ее кровать, ожидая, что она вот-вот войдет и все объяснит. Ждал, когда свет фар разрежет сумерки на подъездной дорожке. Но в доме стояла тишина.

Как только отец переступил порог, я обрушил на него лавину слов, в панике спрашивая, не говорил ли он с ней.

Он лишь бросил:

– Ты же знаешь, твоя мать давно не была здесь счастлива, – и добавил пару вялых догадок о том, куда она могла уехать и через сколько дней позвонит.

Она так и не позвонила.

Конечно, я ждал, что рано или поздно она уйдет, но не думал, что это случится так внезапно и без единого слова на прощание.

О людях за забором отец больше не заговаривал. Он просто начал каждое утро объезжать северную границу наших угодий на вездеходе. Потом купил мне собственную винтовку, я решил, что теперь мы будем бдительнее охранять землю. Проследим, чтобы они не таскали наших овец и больше не смели нарушать границы. Я часто думал о тех людях: торчат ли они все еще у забора, осмелятся ли зайти к нам снова и когда это кончится.

Странная погода и не думала меняться. Стало только хуже. Несмотря на то что прямо к северу от нас щедро лили дожди, наша земля сохла и превращалась в пустыню. У отца ничего не всходило, а овцы стали все чаще скидывать ягнят. Куры перестали нестись. Даже сухая степная трава не выдержала и рассыпалась в пыль.

Я не переставал гадать о новых соседях. Прошло несколько месяцев, любопытство стало невыносимым, и я тайком прокрался к куче падали. Знал, что если отец поймает – мне конец, но я должен был увидеть.

Грязи стало гораздо меньше, что ожидаемо, но поразило другое: кости, гнилая плоть, остатки высохших шкур – все, что должно было там быть, исчезло. Словно все это просто всосалось в землю, пока не было сожрано без остатка. Ни звука, ни намека на то, что здесь было раньше.

А за забором творилась какая-то космическая несправедливость. Это было настолько дико, что мне хотелось одновременно и смеяться, и плакать.

Трава там была живой, сочно-зеленой. Ряды высокой густой кукурузы и ярко-золотистой люцерны укрывали их землю, словно джунгли.

Вдалеке я увидел дом – новенький, ослепительно белый, с красивыми клумбами перед входом.

Я подошел к самой проволочной изгороди, за которой теперь никто не следил. Оттуда доносился сладкий запах влажной, богатой черноземом почвы.

И тут он вышел на крыльцо – в щегольских сапогах и ковбойской шляпе. Тот человек стоял на своей веранде, обозревая владения, как гордый часовой. Но больше всего мой разум поразило полное отсутствие техники или рабочих. Ни сеялок, ни опрыскивателей, ни культиваторов. Словно все это выросло само по себе, по какому-то тайному велению.

Каким-то образом он заметил меня или почувствовал мой взгляд. Повернулся в мою сторону – его оскал был виден даже за милю. Поднял руку и начал махать.

Я не помахал в ответ.

С тех пор за весь год у нас было от силы пять недель дождя. Земля теперь почти бесполезна. Пыльные бури поднимают в воздух высохшую почву, а почти половина нашего стада передохла от пневмонии.

Но когда ветер дует с севера, я чувствую запах их дождя. Он приносит с собой тот самый сладковатый аромат, от которого меня теперь выворачивает наизнанку.

Я до сих пор не знаю, кто эти люди и люди ли они вообще. Я потерял надежду когда-либо снова увидеть мать. Думаю, тот крик посреди ночи принадлежал ей.

Не знаю. А кому-нибудь из вас доводилось слышать, чтобы пума кричала всего один раз?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Для начала: если вы не знаете, что такое «куча падали», вы не одиноки. Скорее всего, просто никогда не жили на ферме.

Это специальное место, обычно на отшибе, чтобы вонь и падальщики не докучали обитателям дома, куда свозят дохлых животных и оставляют гнить.

Так заведено, потому что, когда разводишь овец или кур, держишь кошек и собак, кто-нибудь из них неизбежно погибает. Не копать же яму для каждой тушки. Сжигать их тоже нет смысла – природа сама отлично справляется с работой.

Со временем туда приходят стервятники и обгладывают гнилое мясо, стихия разрушает туши, а бактерии доедают остатки, пока не останутся одни кости.

Зрелище довольно мерзкое: мухи, личинки, кишащие в гниющем мясе... Но там можно найти отличные черепа, полностью очищенные от плоти. Собственно, так и определяют, что на пустыре когда-то была такая свалка: в земле лежат сотни костей, наполовину ушедших в почву и заросших травой.

В общем, все это случилось около года назад. С тех пор наша семья и ферма изменились навсегда, и я решил, что пора рассказать правду.

В марте прошлого года, когда погода наладилась и снег почти сошел, остались лишь редкие упрямые пятна, я отправился на дневную прогулку с нашей собакой Муни. Это пиренейская овчарка, как и остальные наши собаки, но ее работа – охранять дом.

Она сторожит те немногие деревья, что матери удалось вырастить в сухой почве прерий, гоняет оленей и не дает койотам задирать домашних кошек. И те и другие выходят в основном по ночам, так что днем у Муни был отдых.

Думаю, она считает меня частью своего стада, поэтому всегда ходит за мной по пустым полям – защищает. Но скорей всего ей просто любопытно.

Я шел на север, пересек грунтовку, которая через много миль вывела бы к цивилизации, и поднялся на бурые холмы. Они были укрыты пожухлой травой по колено, ждущей своего часа, чтобы зазеленеть.

Смотреть там особо не на что: только изгороди, кромсающие землю на участки, да поросшие лишайником глыбы песчаника, разбросанные по неиспользуемым пастбищам.

Во время прогулки слышались только мои шаги, шуршание лап Муни по сухой траве  да ветер, из-за которого волосы постоянно путались. В этих краях всегда стоит белый шум. Других звуков нет.

Вскоре я обогнул травянистый склон и добрался до места. Из-за талого снега под ногами хлюпало, и я пожалел, что надел сапоги с треснувшим носком – грязь уже пропитала носок.

Куча была небольшой. Сильно вонял только свежий ягненок, лежащий с краю. Явно мертворожденный: обрывки плаценты еще прилипали к пушистому тельцу. За Муни я не переживал – она знала, что такую гадость трогать нельзя. Казалось, собака его даже не заметила: она пристально смотрела в открытую прерию, словно что-то увидела. Я проследил за ее взглядом, но не обнаружил ничего, кроме обычного забора в сотне футов к северу.

«Наверное, услышала кого-то», – подумал я. Полевку или луговую собачку.

Я побродил вокруг, разгребая носком сапога обломки бедренных костей и челюстей, в надежде отыскать целый бараний череп с рогами. Хотел принести его домой, отбелить и поставить в мамин цветник. У нее в апреле день рождения, вышел бы неплохой подарок. Я готов был на все, лишь бы она лишний раз улыбнулась.

Мне не повезло: попадались только разбитые кости, к тому же начало холодать. Тучи наплывали друг на друга, превращаясь в темную плотную стену. На западе небо стало угрожающе синим – верный признак скорого града.

Пора было возвращаться. Придется придумать другой подарок. Но перед уходом я заметил странность. Обошел кучу по периметру, проверяя догадку – нет, он был такой один. Сначала я его пропустил, но внимание привлекли торчащие длинные уши. Тушка зайца лежала неестественно прямо сбоку от кучи, зажатая между костями так, что ее почти не было видно. Серая шерсть служила отличным камуфляжем.

Раньше я не видел на нашей свалке зайцев. Мы их не разводили, а под технику в полях они попадали редко. Но дело даже не в этом: по тушке было видно, что ее не переехали. Что еще страннее – горло было перерезано. Будто кто-то убил его просто так, без всякой цели. Глаза уже остекленели, но само тело было целым – падальщики еще не добрались, значит, зайца подбросили совсем недавно.

Вряд ли это сделал отец, но кто еще мог пользоваться нашей кучей или хотя бы знать, где она? До ближайших соседей пятнадцать миль.

Я посмотрел на Муни, которая стояла, высунув розовый язык.

– И что это значит, по-твоему? – спросил я ее.

Она лишь моргнула, развернулась и потрусила на юг, к дому. Всем видом давала понять: надо уходить, пока не накрыло бурей.

– Спрошу у отца, – пробормотал я и пошел за собакой.

В голове крутились варианты: «Может, заяц был бешеный? Вряд ли. Заболел или поранился, и отец избавил его от мучений? Возможно, но откуда он взялся и почему ему просто не свернули шею? Может, охотник забрел на наши земли?» Ни одно объяснение не казалось убедительным.

Я успел до бури. Мать сидела на крыльце в кресле-качалке и ждала меня.

– И куда это ты ходил? – спросила она, не отрываясь от вышивки. Порывы ветра стали непредсказуемыми, а воздух слишком теплым для начала марта. Он казался странно тяжелым.

– Просто гулял, – ответил я, стараясь не выдать секрет с подарком (вдруг пригодится на День матери). – Отец скоро будет?

– Думаю, да. Только буря и заставит его уйти из поля. – Она покачала головой с явным раздражением. Я кивнул и взбежал по ступеням, скинул грязные сапоги и поскакал в дом на одной ноге, чтобы помыть вторую в ванной.

Сначала ветер принес раскаты грома, затем небо окончательно почернело, и с него посыпались ледяные шары. Я устроился в гостиной и включил «Шоу Энди Гриффита» к приходу отца – он смотрит только эти старые передачи.

Пришлось прибавить громкость: лед с грохотом лупил по металлической крыше, а гром рокотал без умолку.

Мать в конце концов зашла в дом, а через полчаса я услышал дребезжание отцовского пикапа на дороге.

И тут же двор осветила мощная вспышка, а последовавший за ней удар грома сотряс стены.

Свет погас, телевизор смолк.

Электричество вырубилось. Обычное дело для такой погоды, вопрос времени.

Мать вздохнула.

– Найди свечи. Я не вижу, куда тыкать иголкой.

Я уже шел за ними и сам. В доме было хоть глаз выколи, поэтому я осторожно пробрался к буфету, нащупал ящик и достал зажигалку и несколько оплывших свечей в подсвечниках.

Отец открыл дверь и быстро захлопнул ее, пока ветер не сорвал ее с петель. Я расставил свечи на кухне и в гостиной, одну прямо под руку матери, чтобы она могла продолжить работу.

Дождался, пока отец умоется. Мать терпеть не могла, когда он разносил по дому грязь и машинное масло, хотя этот запах въелся в него намертво, сколько бы он ни тер кожу мочалкой.

Закончив, он уселся в свое кресло, потянулся и зевнул, как старый кот.

– Пап, я тут спросить хотел…

– Ну и погодка, да, Крис? – перебила меня мать. Я недовольно зыркнул в ее сторону, но она и не смотрела на меня – все внимание было приковано к иголке и ткани.

– Ага. Влаги много не бывает, – отозвался отец.

Снова воцарилась тишина. Я предпринял вторую попытку.

– Пап, а ты зайцев в последнее время не видел?

Он почесал бороду, раздумывая.

– Что-то не припомню. В это время года они обычно в скалах прячутся. А что? – Он прищурился, и я засомневался: не врет ли? Но зачем врать, если убил зайца по какой-то житейской причине? Скорее всего, он действительно понятия не имел, о чем я.

– Да просто любопытно. Показалось, видел одного сегодня в поле, – полусоврал я, все еще пытаясь скрыть от матери поход к куче падали.

Я прислушался: град стучал по крыше все реже. Такие бури обычно быстро захлебываются.

Свет мигнул, темнота, вспышка, снова темнота и наконец загорелся. Телевизор ожил, и голос помощника шерифа Барни резанул по ушам. Я схватил пульт и принялся неистово жать на кнопку уменьшения громкости.

Вечер тянулся раздражающе обыденно, но мысли о куче падали не давали покоя.

Родители вскоре ушли спать, я тоже отправился к себе. Закрыл дверь и распахнул окно: всегда любил свежий запах после грозы.

Надо вернуться туда. Отец не пойдет со мной просто ради забавы, а дохлятины на ферме сейчас нет, чтобы был повод. Заберу зайца и покажу отцу. Может, он поймет, кто или что его прикончило.

Я свернулся калачиком под одеялом, проваливаясь в сон, но готов поклясться: последний порыв ветра, влетевший в окно перед тем, как я отключился, пах приторно-сладким. Пах гнилью.

***

На следующий день я сделал то, что задумал, только на этот раз надел нормальные сапоги и прихватил пустое пластиковое ведерко из-под мороженого.

Дождался, пока мать уедет на работу. Она мотается в город присматривать за стариками, которые хотят доживать свой век дома, но сами уже не справляются.

Отец ушел еще до рассвета – он всегда так делает.

Земля после шторма стала еще жиже, небо низко нависло тяжелым серым пологом.

Мы почти подошли к куче. Я уже приготовился запихнуть зайца в ведро. Муни снова бежала следом, но ярдах в пятидесяти от места вдруг замерла.

Я огляделся, пытаясь почуять то же, что и она. Без толку. Не видел ничего, кроме верхушки кучи, выглядывающей из-за холма.

Странно, но я пошел дальше. Обернувшись, увидел, как Муни пытается сделать шаг вперед, но тут же пятится.

Чем ближе к куче, тем топче становилась грязь. Наверное, в этом все дело.

«Лапам неприятно», – решил я.

Еще несколько шагов и я на месте. Но что-то было не так. Куча выглядела иначе.

Каждый шаг давался с трудом. Грязь стала глубже, гуще. Она засасывала сапоги, как деготь.

Я подошел вплотную, пытаясь понять, что изменилось. Заяц был на месте, нетронутый. Но кости, жилы и полусгнившая шкуры вокруг него сместились.

Куча стала выше, плотнее. Будто что-то снизу выталкивало ее вверх.

– Что за чертовщина... – прошептал я, подходя еще ближе.

Воняло жутко, куда сильнее, чем вчера. Я встал у самого края и наклонился. Сквозь нагромождение костей и тканей в темной пустоте внизу что-то виднелось. Похоже на собаку, но уверенности не было.

Нужно было это выкопать.

Я использовал ведерко как совок, отгребая мех и кости. Они с сухим стуком катились вниз.

Наконец показалось тело. Точно, койот.

Я замер, глядя на него. Тяжелое дыхание сливалось с посвистом ветра в поле.

Эта находка сделала все еще более странным. Становилось по-настоящему жутко.

У койота была такая же рана на горле, мех свалялся от запекшейся бурой крови. Его будто запихали в кучу хвостом вперед, поставили в позу, словно он вот-вот выпрыгнет, и забросали сверху останками.

Крепкий был койот, шкура целая, если не считать этого смертельного разреза. Ума не приложу, зачем кому-то это понадобилось. Ни один охотник в здравом уме не бросил бы такую добычу гнить – это же живые деньги. И ни один фермер не станет резать ножом то, что в десять раз проще пристрелить. Все это было в корне неправильно.

В этот момент грязь, на которой я стоял, не выдержала. Сердце екнуло, нога соскользнула, и я рухнул прямо в кучу лицом вперед. Лицо оказалось в считаных дюймах от личинок, копошащихся в развороченном пищеводе туши.

Разило мочой и приторной вонью разложения. Я оттолкнулся, выбираясь из чавкающего месива. Желудок подкатил к горлу, но я сглотнул и сумел удержать завтрак внутри.

Муни, почуяв неладное, дважды глухо гавкнула. Она стояла на вершине холма.

– Все нормально, Муни! – крикнул я ей. Принялся отряхивать рубашку, опасаясь, что нахватал личинок.

Но собака продолжала лаять. Снова и снова. Я удивленно посмотрел на нее и понял, что она лает вовсе не на меня. Собака рычала – злобно, по-настоящему. Раньше я ее такой не видел. Она смотрела мне за спину, на север. Я обернулся и застыл.

За проволочной изгородью стоял человек. Лицо его расплылось в широкой счастливой улыбке, но брови были сдвинуты так жалобно, что казалось, он вот-вот заплачет.

Предупреждающий лай Муни эхом разносился по холмам. Она была в ярости. От одного взгляда на этого типа по коже поползли мурашки. Обычный парень в джинсах и клетчатой рубашке. Но какого черта он там стоит? Он даже не помахал, просто сверлил меня взглядом.

Я его не знал, хотя знаком со всеми фермерскими семьями в округе. Но этого видел впервые.

Я поднял руку и помахал – просто чтобы сделать хоть что-то нормальное. Он не двигался несколько секунд. Я уже собирался уходить, когда он вытянул руку и указал пальцем. Прямо на кучу.

Я посмотрел на дохлого койота и зайца, потом снова на человека.

Мучительно медленно он убрал руку и показал большой палец. И начал так же медленно кивать. Эта жуткая улыбка не сходила с его лица.

«Это он убивает животных?» – мелькнуло у меня в голове.

Прежде чем я успел что-то сказать, парень просто развернулся и пошел прочь. Вглубь пустыря, деловито, будто на работу.

Муни перестала лаять, но не сводила с него глаз.

Я решил, что пора сматываться. Уходить без улик не хотелось, поэтому я сделал то, за чем пришел: скинул зайца в ведро, оставив койота в куче.

Перед уходом еще раз посмотрел туда, куда ушел незнакомец, но его уже не было видно, наверное, скрылся за холмом.

Я зашагал к дому, Муни практически прилипла к моему бедру, в руке висело крепко сжатое ведро с зайцем.

– Погоди, Муни, вот отец увидит, – сказал я собаке, похлопав по косматому боку.

Я оставил ведро на крыльце.

Необычная погода не закончилась ночным штормом. На улице стремительно теплело. Пока я шел домой, температура подскочила градусов на десять. Казалось бы, должно выглянуть солнце, но нет – небо оставалось таким же хмурым и затянутым.

Я скинул сапоги и заскочил в дом.

Время за ланчем пролетело быстро. Я съел сэндвич с ягнятиной, посидел на веранде с радиоприемником, впитывая это странное тепло. Весь остаток дня прошел в заботах: собрать яйца в курятнике, прибраться в доме, покормить скотину. Но все это время я буквально изнывал от нетерпения, поджидая отца.

Мать, как обычно, приехала первой. Стоило ей хлопнуть дверцей машины и подняться на крыльцо, как она тут же растеклась в своем кресле-качалке. Выглядела она как всегда – пустой. Я часто гадал, почему таблетки, которые она пьет, ни капли не помогают ей почувствовать себя лучше.

– Как прошел день? – спросил я.

Она глубоко вздохнула, будто даже просто ответить стоило ей колоссальных усилий.

– Ничего нового.

Я решил сам приготовить ужин, чтобы хоть немного разгрузить ее.

– Что будем есть? Могу пожарить картошку. Или мясо?

– Делай что хочешь. Я не голодна, – прошептала она с закрытыми глазами.

Я знал, что она ненавидит жизнь здесь. Почти каждую ночь я слышал, как она плачет. Единственный раз, когда я видел ее оживленной – это когда она просматривала объявления о продаже недвижимости в городских газетах. Я приготовил ужин на троих, хотя знал, что ее порция так и останется нетронутой в холодильнике. Она легла рано, и это было мне на руку, наконец-то удастся поговорить с отцом с глазу на глаз.

Когда он наконец вернулся, я выбежал на крыльцо, схватил ведро с добычей и встретил его прямо у машины.

– Пап, глянь, что покажу.

Отец выбрался из пикапа, подняв облако пыли с сидений, и уставился на ведро. Я поднял его повыше, к самому его лицу.

– Это еще что за хрень?

– Я принес его оттуда. Он лежал на куче падали! – начал я.

– Ты его убил? – Он приподнял зайца за уши, но, заметив насекомых, тут же брезгливо бросил обратно.

– Нет! В том-то и странность. Его кто-то подбросил. И койота тоже. У обоих перерезано горло. – Я указал на север, надеясь, что он поймет, в чем дело, и мои вопросы наконец закончатся.

– Кто это был? Скотти?

Я покачал головой. Скотти иногда заезжал к нам поработать на тракторе или починить технику, но это был не он.

– Нет. Я его не знаю.

Отец нахмурился – так он делал всегда, когда в грузовике что-то ломалось.

– Хм, – буркнул он и зашагал к дому.

Я застыл в недоумении, а потом бросился за ним.

– Ты разве не хочешь пойти посмотреть? – это прозвучало скорее как мольба, чем как вопрос. Я не понимал, как он может просто отмахнуться от такого.

– Посмотрю. Завтра.

Похоже, он не считал ситуацию такой уж срочной, но было поздно, я устал и не стал настаивать. Пойдем утром.

Той ночью я не сомкнул глаз. Стояла такая жара, что укрываться было невозможно. Я распахнул окно, молясь хотя бы о легком дуновении ветерка. Тревога в груди и лай Муни не давали забыться. Муни всегда лаяла по ночам, но не так. Это был непрерывный, неистовый вопль. Я удивлялся, как у нее еще не сели связки за шесть-то часов, но больше всего меня пугало, что именно ее так завело. Пару раз, ворочаясь с боку на бок, я готов был поклясться, что слышу, как она тяжело дышит и ходит взад-вперед по комнате за моим окном.

Ночь тянулась мучительно долго, но едва скрипнули пружины в отцовском кресле, я сорвался с постели.

Я был готов идти к куче.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.