Серия «Мистические истории «Дела давно минувших дней»»

Не то чтобы йерр Тул был сильно пьян, нет. Просто выпил довольно для того, чтобы пожаловаться на жизнь, и выбрал в собеседники Лахта, нарочно повернул кресло к Хорку и егерю спиной, пригнулся, чтобы говорить вполголоса.

— Моих детей не примет земля… — выговорил он в полном отчаянье. — Это проклятье.

Лахт посмотрел на Тула вопросительно, и тот с готовностью продолжил:

— Я совершил страшное злодеяние. Я убил земляного оленя. Диво дивное, чудо из чудес…

— Один? — не поверил Лахт и покосился на егеря, который беседовал с Хорком.

— Конечно нет. Но, во-первых, это я поднял людей на ту злосчастную охоту, а во-вторых, удар моего копья был последним — я попал ему точно в глаз. Тогда мне казалось, что это будет славная охота. Многие ли могут похвастаться таким трофеем? Я убил его ради забавы. Чтобы потом хвалиться перед знакомцами. А потому мне нет прощения.

— Но убить земляного оленя не так-то просто… И сюда они давно не приходят.

— Это случилось не здесь, а на Белом озере. Хоть это исконная земля вепси, но там давно живут илмерские мнимые боги. Тогда я не считал серебра, и когда прослышал о земляном олене, который ходит где-то рядом, то собрал людей не меньше сотни и стал готовиться к охоте. Мы за одну ночь вырыли яму на его пути — там, где он подходил к озеру. Она была глубока и ее заливало водой, в тех местах подземная вода стоит высоко… Но мы копали все глубже, и вода доходила нам до пояса. Потом мы ждали несколько дней, когда же земляной олень подойдет к озеру, — но он почуял подвох, и нам пришлось огнем загонять его в яму, а это тоже было непросто и смертельно опасно. Земляной олень, поверни он на нас, затоптал бы любого. И даже провалившись в яму, он продолжал сопротивляться. Его трубный рев снится мне до сих пор… Ты видел когда-нибудь земляного оленя?

Лахт кивнул.

Йерр Тул говорил с горечью, и не было сомнений в его раскаянье — и не в проклятье дело, не в том, что за охоту на земляного оленя он будет расплачиваться не только всю жизнь, но и после жизни. Нет, он сожалел о содеянном не из-за расплаты…

— У него нос будто хобот или рукав, гибкий, как змей, и как змей сильный и тяжелый. Топтать ногами он нас не мог и отбивался своим змееподобным носом. Пули не пробивали его толстую шкуру, он был весь истыкан копьями, но не сдавался: шесть человек погибли, прежде чем я нанес тот самый последний удар. И все восхитились тогда моим мужеством и меткой рукой, и мы пировали три дня, празднуя победу, и три дня смерды снимали с него мохнатую шкуру…

Йерр Тул прервался, чтобы хлебнуть можжевеловки, но закусывать не стал, лишь поморщился и продолжал:

— А потом, я не помню, как это случилось, я оказался вдруг посреди леса в полном одиночестве. Должно быть, я слишком много выпил. И тут выходит мне навстречу высокий старик, одетый в одну лишь длинную серую рубаху, на плече его сидит филин, а к ногам жмется бурый волк. Я тогда не боялся ни стариков, ни волков, да еще и был пьян, поэтому и обратился к нему не слишком-то учтиво… Впрочем, это не имеет значения. Так вот он мне и сказал, что убийцу земляного оленя земля никогда не простит и никогда не примет. И детей не примет, а внуков, говорит, у тебя никогда не будет…

Лахт оглянулся на Хорка, но тот слушал байки егеря и пропустил слова будущего тестя мимо ушей.

— Я рассмеялся над его словами… А он ударился вдруг оземь и превратился в ползучего гада, да такого огромного, что смеяться я перестал. Но гад меня не тронул, ушел в траву, филин улетел, волк убежал в лес… Я долго стоял — боялся сдвинуться с места и даже начал трезветь. Тогда и догадался, что это был илмерский Волос, сильнейший из мнимых… После этого я и пошел к Триликой, думал, она сумеет меня защитить. Священницы с легкостью дали мне прощение за убийство земляного оленя. В глазах Триликой зверь, даже такой дивный, стоит недорого, и убить зверя — не преступление. И некоторое время я был уверен, что перехитрил илмерского бога. А потом — надо же такому случиться! — я купил землю в Клопице. Что за судьба вела меня тогда за руку? Какой бес шепнул мне на ухо ее купить? Или я не слышал, что Клопица стоит на землях Волоса? Но, признаться честно, об убитых землях я тогда почти ничего не знал. К тому же в Клопице стояла трехверстовая часовня и накрывала почти всю мою землю, и я поверил, что этого хватит… Что Триликая защитит меня и там…

— Не защитила? — переспросил Лахт.

Йерр Тул покачал головой.

— В первый же год на земле Волоса меня укусила гадюка. Но я не умер, отлежался. А еще через год на мою лодку с товаром напал морской змей, об этом я вчера как раз рассказал. Тогда я уже был женат и Коира ждала ребенка — священницы сказали, что это будет дочь. В Клопице Коира ни разу больше не понесла. И чем дольше мы жили в землях Волоса, тем отчетливей я понимал, что прощение Триликой не стоит выеденного яйца. Что есть законы сильней ее законов. Что как бы я ни каялся и ни казнился, а убитого зверя не вернешь. И что суд моей собственной совести страшней любого наказания.

— Почему вы оттуда уехали? — осмелился спросить Лахт.

— Убитая земля. Там будто был отравлен воздух. Мне так казалось. И Ойя вдруг начала болеть, чахнуть — мы бросили все и увезли ее к Варожу, в город Священного Камня. — Йерр Тул смолк вдруг, помял рукой лицо, будто пережидал накатившее вдруг отчаянье. — Землю удалось продать с трудом, и вырученного серебра едва хватило на одну деревню против четырех деревень и большого села. И ты понимаешь, как подшутила надо мной судьба? Деревня, которую я купил, называлась Волосница! Я узнал об этом, когда подписал купчую. Сильнейший из мнимых никогда не оставит меня в покое… И я думал, я надеялся, что он даст мне попытать счастье, начать заново… Все-таки это живая земля, целебный, живительный воздух… Но…

Йерр Тул заскрипел зубами и обхватил ладонями лицо, будто от боли. Выпил еще можжевеловки.

— Потом надежда появилась снова: Коира понесла. Снова должна была родиться девочка. Но на середине беременности Коира оступилась и упала с крутого берега в Суиду. То, что ты вчера нашел в постели фрели Илмы, — итог того падения. Я сам принял у Коиры плод. Я сам, Варож и коренной маг предали тельце земле. Но земля не принимает моих детей, как когда-нибудь не примет и меня. И обряды Триликой не помогут. А в прошлое лето пастух встретил в лесу черную гробовую змею…

— Ему привиделось. Мелькнул в траве гадючий хвост, а у страха глаза велики. Гробовых змей в Исзорье давно нет, их и в полянских землях редко встретишь.

— То-то и оно… Если бы глупый смерд о гробовой змее мне рассказал, я бы не поверил. Но пастух — человек знающий, не перепутает гадюку с гробовой змеей. Это волосово проклятье…

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»

Байки у костра

— Моя тетка была бабой знающей, много на своем веку повидала. Давно дело было, лет двадцать прошло. Мельник у нас в Орлине был уж больно жадный. Мужиков обсчитывал, обманывал, обвешивал, а потом, тетка говорит, пожалел весной петуха отцу-хозяину ручья, на котором его мельница стояла. Дескать, ручей больно мал, чтобы колесо сломать или прорвать запруду. Вот какую историю моей тетке перед смертью рассказала жена мельника.

Говорила я ему: не жадничай, плохо дело кончится! Останешься без колеса или вообще без запруды! Но вышло все еще хуже. Дело было весной, лед только-только сошел с ручья, пора запускать мельницу. Работы на мельнице много, муж весь день вокруг колеса провозился, уж сумерки, ужин на столе, а его все нет и нет. Вышла я на крыльцо, позвала его на ужин — он над колесом стоял, махнул мне рукой, мол, сейчас иду. Я развернулась к двери и тут слышу — упало что-то в воду, громкий всплеск был, ни с чем не перепутаешь! И первая мысль — муж в воду упал, под колесо, в омут! Чай, не лето, вода ледяная, лед только-только сошел! Оглянулась — и точно, нету мужа там, где он только что стоял! Я к берегу бросилась — хоть руку протянуть! Да там к воде-то и не подобраться! И тут из сумерек мне навстречь муж выходит как ни в чем не бывало — живой, здоровый, только с полы армяка вода капает.

— Ты чего? — спрашивает. — Ты куда бежишь-то?

Посмеялись вместе над моими страхами, домой ужинать пошли. Это я потом уже поняла, что на самом деле случилось, а в ту минуту ну ничего в душе не ёкнуло, никакого предчувствия даже не было!

А только с того дня муж другим стал. Ласковый такой, слова плохого не скажет — ну точно кот, который сметану выпрашивает! Подарки вдруг дарить стал: нитку речного жемчуга вдруг принес, да такого крупного, ровного и яркого, что и на ярмарке просто так не купишь. Потом ларчик перламутровый подарил, с защелочкой и шелком изнутри обшитый — володарыне впору в таком ларчике украшения держать. А то вдруг сластей с ярмарки привезет. А однажды приношу в баню ведра с водой, начинаю в котел переливать — а мне вода на ноги выплескивается: полный котел! И бочка рядом тоже полная! Как так, думаю? Оказалось, муж сам воды в баню наносил…

Жить бы да радоваться — а у меня на душе одна только тоска и ужас. Особенно по ночам — будто не с мужем в постели лежу, а с жабой. Холод от него идет, сырой холод, как в промозглый осенний дождь. И все время мне кажется, что и постель сырая, и одёжа на нем сырая, и куда он ни сядет — везде сыро делается и холодно.

Муж не только со мной стал добрым да щедрым: с мужиками честь по чести рассчитывался, кое-кому и долги простил, а водяному отцу-хозяину вдруг не петушка зарезал, а барашка. У меня же в голове все крутилось: «Будто не свое, а чужое добро раздает…»

И все мне тот плеск воды возле колеса вспоминается, когда я думала, будто муж в омут упал…

Уже Солнцеворот прошел, ночью темнеть стало, как заметила я, что ребеночка ношу. Нам раньше боги детишек не давали, я уж думала вообще не судьба мне родить. И надо бы радоваться да благодарить богов, а мне прямо тошно стало. И муж все допытывается, чем он мне не угодил, чего еще мне со дна речного достать, чтобы я к нему опять стала ласковой. А я-то, дура, возьми и ляпни: «Мужа моего с речного дна верни, век с тобой ласковой буду». Он в лице-то сразу переменился. Злое у него лицо сразу сделалось, и гляжу я — вовсе он на моего мужа и не похож… Глаза навыкате, будто рыбьи, кожа бурая, в родимых пятнах, и вправду как у жабы, и блестит от жабьей слизи. Рот широченный, безгубый. Руки скользкие и холодные, с присосками на пальцах, а между пальцев перепонки. Кинулся он на меня, руками мерзкими обхватил, целовать меня полез своим безгубым ртом — я отстранилась, руки вперед выставила, и тут у него изо рта длиннющий желтый язык вырвался, по губам меня шлепнул — липкий, с тухлой болотной вонью, — так и лезет мне в рот, губы раздвинуть старается! Схватила я ухват, что за спиной у печки стоял, да как врежу ему ухватом-то! «Убирайся, — кричу, — чтоб духу твоего здесь не было! Сгинь-пропади, нежиль проклятущая!»

Исчез он. Растаял в воздухе, будто никогда его и не было. А на следующее утро встало колесо у мельницы. Хорошо, мужики мимо ехали, глянули, в чем дело — а за мельничное колесо тело моего мужа армяком зацепилось, не поднять колесу утопленника.

Тетка моя у мельничихи роды принимала, тогда этот рассказ и услышала. Говорила, что приди к ней мельничиха раньше, еще можно было бы ее спасти. С тех пор, как она прогнала водяного хозяина, так сразу начала чахнуть, худеть да бледнеть — дитё в чреве жизнь из нее высосало: не живое оно было, не мертвое, одно слово — не человечье дитё. Шутка ли — нежиль под сердцем носить? Родами померла. Тетка моя говорит, что ни разу в жизни такого не видала: как только дышать мельничиха перестала, так и разродилась. Будто плод ейный сам наружу выполз, будто, пока она жива была, не было ему ходу на белый свет! И похож он был то ли на рыбу, то ли на тритона, вонял тухлятиной и первое, что сделал — попытался мою тетку укусить. Только она баба знающая, поймала его, придушила и тут же в банной печке сожгла.

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»

— Теперь мой черед про колодец рассказать. Охотился я как-то летом, далеко от дома забрался, набрел случайно на заброшенную деревню. Маленькая деревушка, три дома всего. Главное, я в родных местах был, вроде как все мне там знакомо, а этой деревни я и не видел никогда, и не слыхал про нее. Удивился, конечно, огляделся. А жара стояла, пить хочется… Гляжу — колодец. Ряж покосился весь, но ведерко есть, ворот крепкий и цепь, а не веревка. Ржавая цепь, конечно, но не то чтоб насквозь проржавленная. Заглянул я в колодец — блестит на дне вода. Честно скажу, не надеялся, что эту воду можно пить, но все-таки решил попробовать — всякое бывает.

Опустил ведро, услышал, как оно в воду плюхнулось, воды зачерпнуло. Поднимаю. И тут замечаю: все трудней ворот крутить, будто не ведро воды тащу из колодца, а ведро камней. Глянул вниз — ничего не видать. Ворот скрипит, потрескивает, будто вот-вот разломится. Взял ведро за дужку, поставил на край колодца — сам не понимаю, как сразу его из рук не выпустил: в ведре не вода, а сыра земля… Думаете, я никогда колодцев не рыл? Не знаю, что на дне его никакой земли быть не может — только песок да глина? А тут земля… Рыхлая. Глянул — а посередке что-то махонькое, беленькое блеснуло, как жемчужинка. Присмотрелся: батюшки светы, никакая это не жемчужина — это зубик детский, без корня! Вспомнилось сразу: «Мышка-норушка, возьми зуб лубяной, а дай коренной»… Только я-то никакая не мышка, вот и зачем мне этот зуб?

Не по себе мне как-то сделалось с таких событий. Поставил я ведро на землю, осторожно так — сам не знаю почему. И пошел оттуда побыстрей, не оглядываясь. От дома-то я далеко был, не меньше дня ходу, ночевать собирался в охотничьем домике, была у нас со свояком избушка в лесу на такой случай, у озерца. Туда я к закату как раз и добрался, воды родниковой наконец напился, огонь разводить не стал — хлебца поел да и спать лег.

Спится мне обычно хорошо, особенно после того, как по лесу весь день пробродишь. А тут проснулся я вдруг посреди ночи. Темнота — глаз коли. И кажется мне, что рядом со мной кто-то стоит и на меня спящего смотрит… Бывает так, что в лесу чуешь взгляд зверя в спину — так и тут. Вот чую, что на меня смотрит кто-то! И сон как рукой сняло — сердце колотится, пот на лбу холодный… Избушка малюсенькая, печка, лавка и стол с табуретку размером — негде прятаться. И дверь я изнутри на засов запер, чтобы никакой зверь ночью ко мне не влез. Смотрю в темноту во все глаза, боюсь шевельнуться, боюсь вдохнуть поглубже — тишина! Только сердце в ушах бухает… И тут слышу — под дверью какая-то возня. Вот не шаги, а шорохи странные. А потом отчетливый такой стук в дверь, три раза: «тук-тук-тук». Ох, обрадовался же я, что дверь запер! И подумал ведь: «А ну как человек в лесу заплутал да набрел на избушку?» И что надо бы спросить, кто там, — а язык не ворочается! Вот и хочу хотя бы один звук из себя выдавить, и не могу! Тут стук снова повторился, погромче уже. Я вообще дышать перестал… И в третий раз постучали — и снова я не ответил, не шелохнулся. А потом слышу голосок за дверью, детский, жалобный:

— Дяденька, возьми мой зубик, отдай мышке. Пусть она лубяной заберет, а коренной принесет, а? Дяденька, ну пожалуйста, ну возьми мой зубик…

Не знаю, сколько я потом в темноте лежал и вздохнуть боялся — а только, видать, сморил меня сон. А может, и вовсе мне все это приснилось. Проснулся, когда давно рассвело, солнышко в окно заглянуло, над избушкой птицы поют-заливаются — благодать! Все ночные страхи развеялись, поднялся я, потянулся, засов отодвинул, дверь распахнул… А напротив двери то самое ведро с землей стоит, цепь оборванная на дужке болтается. И зубик беленький посередке поблескивает. Ну, я едва в портки малую нужду не справил, по которой из избушки выходил…

А потом осмотрелся по сторонам: лето кругом, теплынь, солнышко, мухи жужжат, птицы поют радостно, родничок журчит — бежит, прозрачный, ручейком в озеро… До чего же жить-то хорошо на белом свете! В общем, взял я этот зубик, завернул в тряпицу и спрятал за пазуху. А уже когда домой вернулся, кинул его за печку, пока в доме никого не было. И как меня бабка когда-то учила, попросил мышку-норушку дать вместо него коренной, похихикал над самим собой…

Я потом пастуха-то порасспросил: и о брошенной деревне, и о том, каким боком мне это дело теперь выйдет… Была, оказывается, брошенная деревня, только ее лес давно заполонил, следа не осталось. Небольшая деревушка была, три дома всего. Пропала у них девочка лет шести, пока взрослые сено ездили косить, а детишки на бабку были оставлены. Бабка старая, слепая — не доглядела. Искали девчонку долго — и следа на нашли. Другие ребятишки, которые тоже в деревне оставались, только плечами пожимали: не знаем, не ведаем, не видали… Ну, пропала и пропала. Родители поплакали, поминки справили. А потом вдруг болеть люди начали. И первой та слепая бабка померла, за ней малые детишки, потом и взрослые — какая-то брюшная хворь с ними приключилась. И вот что странно: сначала болеть стали, а уж потом заметили, что вода в колодце плохая, с душком. Тогда ребятишки и признались, что девочка в колодец упала, а они сразу побоялись рассказать, потому как вроде шалили, играли и доигрались — то ли нарочно ее в колодец столкнули, то ли нечаянно. Только от смерти это признание их не спасло. Человек пять оттуда в живых осталось, и те ушли, бросили деревню. Говорили, что теперь, сколько колодцев ни рой, а все одно вода будет плохая…

Пастух меня пожурил, сказал, что не надо было брать с собой зуб, и за печку его бросать в собственном доме не следовало. Что не к добру мертвые к живых приходят, что быть в моем доме беде…

— И что? В самом деле какая беда случилась?

— Не поверите, мужики. Случилась. Вышла у нас драка с соседней деревней, не поделили мы поляну, где скотину пасти. Так мне в этой драке коренной зуб выбили.

— Вот до чего ж мыши у тебя в доме жадные — зуб ребенку пожалели…

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»

— Печорные гиены — звери пострашней бурых волков. И крупней, и хитрей, и кровожадней. — Ни у одного зверя нет таких сильных челюстей, разве что у печорных медведей. Они бычьи кости в труху разгрызают. И в брюхе у них все дотла перегорает, помет у них белый, сухой и без запаха. Потому они и жрут все подряд, любую тухлятину, вот падаль по весне, что из-под снега появляется, никто больше не жрет, только они.

— Какая разница, что они жрут? Тут совсем в другом дело. Во-первых, они любого человека заворожить могут. В глаза им смотреть ни в коем случае нельзя — случалось, человек прирастал ногами к земле, не мог ни шагу ступить, ни выстрелить, ни руку с ножом вскинуть. Но не это самое страшное. Самое страшное — на них охотиться нельзя, они своих убийц никогда не прощают: и памяти охотника могут лишить, и лютую смерть в судорогах наслать, и заворожить так, что он сам полузверем станет. А еще они знают человечий язык, смеются по-человечьи и плачут, и это я доподлинно своими ушами слышал.

— Да ну?

— Я знаю, что говорю. Вот слушайте, какая жуткая история с нами приключилась. Стала как-то в одной деревне неподалеку от Кобрины скотина пропадать. И ладно бы там овечки — так и корова однажды пропала. В деревне знающего пастуха не было, мальчонки скотину пасли на опушке леса. Что с них взять? Говорили, что, вроде, бурые волки — ну, крупные звери какие-то, и не один зверь, а стая. Ребятишки убежали со страху, бросали стадо, позвали людей. А когда всей деревней народ прибежал, то ни зверей, ни коровы не нашли. Только кровь на траве. Ладно овечка — волк овечку с собой унесет, но корову-то, корову как? В общем, собрали по деревне серебра, прислали за нами в Хотчино двух мужиков — мол, извести надо волчью стаю, а то и по миру пойти недолго.

Отправились мы к ним на охоту впятером, свору собак взяли. Да только не заладилось с собаками — след они явно учуяли, но идти по следу отказались, как будто испугались чего! Ну ладно, бывает: бурый волк — зверь крупный и опасный, не всякий волкодав против него пойдет, куда уж гончакам! Пристыдили их, чуть не пинками по следу идти заставили. Ведут нас, но без азарта: своры из рук не рвут, не лают, оглядываются, поскуливают, но не от нетерпения, как бывает, а будто жалуются… Версты три так прошли, лес глубокий. А вели нас собаки на восток, в сторону Росицы — верст на пятнадцать никакого жилья, глухие места. И тут встали собачки как вкопанные, не идут дальше, щерятся, но снова без куража, морды в стороны воротят — боятся, зверя близко чуют.

Ну, мы бурого волка ждали, а тут навстречь нам выходит это чудище… Без страха, прямо на самострелы прет! Бурый волк, пожалуй, и покрупней будет, но вот клычищи… Что за клычищи! Ногу пополам перекусит и не подавится! Башка огромная, лоб низкий, да еще и пригибает голову к земле, лопатки горбом вверх торчат, глядит исподлобья — вот и вправду впору врасти ногами в землю! Я до того печорных гиен никогда не видал — аж попятился. И не я один. А мы, слава богам, были егеря опытные, в Хотчинскую егерскую слободу абы кого не берут. Один пацан и был с нами, только из Лесной школы, лет семнадцати, наверное. Ну, он-то заорал, развернулся и прочь побежал. Тут старший наш, дядька Васар, всех нас выручил: стреляйте, кричит, чего столбами встали? И сам из самострела в зверюгу целится! А зверь-то хитрый, башку не зря наклонил — сразу видно, что крепкий лоб, болтом не пробьешь, да и пулей пробьешь не запросто… Между лопаток только кожу снимешь, а грудь огромной башкой закрыта.

Я в пасть ему целился — по зубам болт скользнул, губу порвал — только озлила зверя. Тут бы ему голову-то поднять или повернуть, так нет — прыгнул вот как тетива спущенная, с места! Еще двое в грудь ему по болту всадили, а дядька Васар добил выстрелом в глаз. Хряпнулся зверь нам под ноги и издох. Я вам скажу, мне даже у него у мертвого как-то боязно было клыки разглядывать… А дядька Васар наоборот: нагнулся, пощупал челюсти, губы поднял, головой качая. Жуткое зрелище, я вам скажу — клык в большой палец толщиной. Может, и не слишком длинный, но мощный, желтый… А десны в черных пятнах, как у злой собаки.

Сильный зверь, передние лапищи — как бревна, грудь мощная, а зад — как обрубленный, тощий и низкий. В общем, на волка совсем не похож. Брюхо серое, на спине то ли полосы темные, то ли пятна. Хвост короткий, а на конце — черная метла, как у лешего. Весом пудов на восемь, ростом в холке по пояс мужику, с полтора аршина.

Да только ребятишки деревенские не одного зверя видели, а стаю. Я как про это вспомнил, мне как-то и не по себе сделалось. И товарищи мои, смотрю, по сторонам оглядываются — ждут, как и я, когда на нас вся стая из кустов кинется.

Но собаки, вроде, успокоились, малой наш вернулся, посмеялись мы над ним немного и дальше по следу пошли. Шкуру брать не стали — кому она нужна? Хвост взяли в доказательство деревенским, что одного зверя мы все же завалили. А дядька Васар клычищи из челюсти выломал, все четыре, на память.

Долго по лесу кружили — и ничего. Уж солнце к горизонту стало клониться — повернули на закат, к Кобрине. До деревни добрались в сумерках. Хотели нас деревенские по трем избам спать уложить, да мы решили ночевать все вместе, пошли в баню к старосте — хоть банный дядька и не любит такого дела. Баня на берегу ручья стояла, чуть поодаль от деревни, за огородами. А сразу за ручьем начинался лес. Собак на ночь заперли в дровяном сарае, поближе к старостиной избе.

Идем мы к бане. Позади небо еще светлое, а впереди темнотища, лес стеной стоит, ручей водой блестит в темноте. И тут слышим поодаль, сбоку, смешок чей-то… И до того жуткий смешок — хриплый, злорадный… Вроде и человек — а вроде и не человек смеется. У меня мурашки по спине, да и остальные, гляжу, плечами поводят. А дядька Васар остановился, приложил палец к губам, огляделся по сторонам: тишина вокруг, темнота и безветрие, веточка не шелохнется… Пожал плечами, и мы дальше пошли, только побыстрее. В предбанник чуть не бегом вбежали и дверь поскорее захлопнули.

Поздоровались с банным дядькой, прощения попросили, хлебца ему за печку положили, кружку с молоком поставили — все честь по чести. И поскорее свечи зажгли — с огнем не так все же жутко. Однако не помогло. Только сели ужинать, слышим через продух — будто шаги чьи-то осторожные, и снова смех этот глумливый. Да так близко — руку протяни… Я аж жевать перестал, а малой совсем спал с лица, от стенки отодвинулся поглубже, едва с полка не навернулся, на котором сидел. Помолчали, прислушиваясь — тишина. Только выдохнули с облегчением, только к ужину вернулись — снова шаги, снова смешок. А за ним и другой — чуть в сторонке. А потом — с другой стороны, из другого продуха. И никаких сомнений нет — над нами смеются. Злорадствуют. И не боятся нас ну нисколечко!

Один егерь не выдержал, вскочил с места, кинулся в предбанник и рывком задвинул засов. Будто боялся опоздать. Прижался к двери спиной и сполз по ней, сел на порог. Сидит, голову руками обхватив, раскачивается.

И главное — все молчат. Даже малой. Да что там молчат — громко вздохнуть боятся. Кусок в горло не лезет. А вокруг бани — шаги и смех. Со всех четырех сторон.

Дядька Васар привстал, выглянул осторожно в окошко — только головой покачал: темнотища! Я тоже осмелился, посмотрел в окно — да что там через слюду разглядишь-то? Земля темная, небо чуть-чуть посветлей… А открыть окошко боязно. И понятно, что слюда — вообще не препятствие, тоньше березового листика, а вроде как от чего-то защищает.

Продухи, похоже, снаружи закрывались, а то бы я и продухи закрыл. Чтобы смеха этого не слышать.

Тут дядька Васар по коленкам себя хлопнул и говорит, да громко так — мы все аж подпрыгнули от неожиданности:

— И чего? Ну, ходют. Ну, хихикают. И чего? Баня крепкая, бревна целые, двери прочные. Так и будем сидеть дрожать? Не поужинаем?

Ужин у нас простецкий был — мясо отварное, хлеб и кринка с молоком от деревенских. Дядька Васар нарочито кусок хлеба от буханки отломил, откусил кусок и молока хлебнул.

И тут, будто в ответ ему, что-то тяжелое ударило по крыше, и смешок раздался прямо над нашими головами. А потом услышали мы, как скребут дранку чьи-то толстые когти. Вот тебе и бревна… Вот тебе и прочные двери… И слышно уже, как дранка на щепки разлетается, еще немного — и дыру в крыше когти проскребут.

Но дядька Васар и тут не испугался, а озлился только. У нас одно ружье на всех с собой было… Мы ружья не слишком-то уважаем — грохоту много, а пользы с гулькин хрен. Один раз стрельнул, промазал — и возись с ним полчаса, заряжай заново. Самострел, конечно, тоже не лук, и хоть бьет крепче, однако на раз-два его не перезарядишь. Но самострел бьет прицельно, в яблочко, а ружье — как боги на душу положат. Только для стрельбы в упор и годятся. Так вот, не за самострел дядька Васар схватился, а ружье кинулся заряжать. Мы тогда тоже за самострелы взялись, к стенам поближе встали, на то место, откуда звук шел, нацелились.

Ну, под дранкой-то обрешетка частая, не бревна, конечно, но и не прутики. И тут — раз! — второй зверь на крышу прыгнул. А мы уже и не сомневались, что это звери — вопрос только, что это за звери и чего от них ждать? Байки-то о гиенах мы слыхали: и что говорить могут человечьим голосом, и что в глаза им смотреть нельзя, и что отомстят за убийство родича…

В общем, теперь два зверя дранку лапами скребут, но мы туда целимся, где первый зверь — он наверняка раньше дыру сделает. С потолка мусор сыплется, щепки мелкие, а там и покрупнее… И точно: разлетается дранка под его когтями, черное небо в дыру видно и между лап морда эта жуткая, пятнистая, с челюстями шириной в аршин! Дядька Васар тут же из ружья и стрельнул! Грохот — уши заложило, дым пороховой, дышать нечем, из глаз аж слезы закапали!

Не знаю, попал он в зверя или не попал, но слышали мы, как тяжелое тело, цепляясь когтями за дранку, с крыши съехало и под продух хряпнулось — у бани стены вздрогнули. А в эту минуту под вторым зверем обрешетка затрещала и что вы думаете? Провалилась эта тварь сквозь крышу прямо нам на головы! На четыре лапы упала и ни секунды не помедлила — кинулась на дядьку Васара! Он только и успел рукой лицо прикрыть. Мы врассыпную, вжались в стены, стрельнули по разу в упор. Болт самострела — это вам не пуля, продырявили с трех сторон, только малой и растерялся.

Издох, гадина… Вот прямо посреди бани. Кровища по полу растекается, мешается с молоком из разбитой кринки, между половиц под баню стекает, из пасти пена розовая бежит-пузыриться… А дядька Васар стоит и не шевелится. Не успел зверь руку ему отгрызть — мясо порвал только пониже локтя — тоже кровь бежит, и рана не пустяковая, а дядька Васар стоит столбом… И глаза у него будто стеклянные.

Мы сперва самострелы перезарядили, а что дальше делать — непонятно. В любую минуту еще одна тварь через крышу к нам прыгнет, и хорошо, если только одна. А дядька Васар стоит!

И тут снова смешки под продухами… Ходят и хихикают, будто они всё так и задумали, сволочи, будто все по их хитрому замыслу идет! И сколько их осталось? Насчитали пять штук по голосам, не меньше, но запросто может быть больше. А ну как не все хихикают? Может, кому-то из них и не до смеха?

А дядька Васар стоит, остекленевшими глазами перед собой смотрит. Перед лицом у него рукой помахали — он даже не сморгнул. А кровь-то из раны так и хлещет!

На полок его усадили, нашли в предбаннике полотенце, чтоб рану перетянуть, по щекам похлопали легонько — вроде, стал он оживать. Смаргивать начал, по сторонам оглядываться. Но все равно видно, что не в себе он, не как обычно. Будто в детство впал — взгляд растерянный такой, испуганный, удивленный. А вокруг звери ходят и посмеиваются…

Затянули рану потуже: вроде, перестала кровь литься. Дым пороховой вытянуло, только запах остался. Кровью пахнет, зверем пахнет… В крыше две дыры, одна маленькая, другая большущая — звезды видать. И заделать их нечем…

Огляделись мы, прислушались: не слыхать ни шагов, ни смеха. Тишина снаружи полная. Нам бы обрадоваться — а мы, наоборот, еще сильнее вдруг испугались. Тишина — она разная бывает. Бывает спокойная такая тишина, а бывает — напряженная, как тетива натянутая. В такой тишине и дышать страшновато.

Сколько мы так не дышали? Не знаю, время как остановилось.

И тут — шаги. Но не под продухом, а со стороны деревни, будто кто-то по тропинке к бане идет. А кто идет — не разобрать. Человек ли? Зверь ли? Непонятно. Мы замерли, прислушались — ребенок плачет. Не младенец, но маленький ребенок, тоненько плачет, всхлипывает: «И-и-и, и-и-и». Все ближе и ближе. Дядька Васар на дверь оглянулся, плечи развернул, уши навострил. Да и мы слушаем, переглядываемся — откуда тут дите среди ночи? Может, на избу звери напали, а дитяти убежать случилось?

А плачь уж под самой дверью. И тут один из егерей и говорит:

— Не открывайте. Это зверь нам голову морочит. Не ребенок это — зверь.

И малой из угла в предбаннике туда же:

— Не открывайте! — канючит тонким голосом. — Не открывайте ему!

Тут встает дядька Васар, на нас по очереди смотрит и говорит своим обычным голосом, как привык командовать:

— Обалдели? Дите на съеденье гиенам бросить хотите? Какой такой зверь? Дите это!

И шагает к предбаннику. А глаза у него снова остекленевшие, пустые, безумные…

Тут даже я понял, что дело нечисто, что нельзя двери открывать. Кинулись мы втроем на дядьку Васара, скрутить его хотели — не тут-то было! Он нас как кутят по бане расшвырял, силища в нем вдруг необычайная проснулась, нечеловеческая! Мы еще с пола подняться не успели, а он уже отодвинул засов, толкнул дверь наружу…

И в ту же секунду с крылечка на него кинулся зверь, впился зубами в лицо, опрокинул навзничь. А за одним зверем еще четыре вломилось в баню, повалили двоих егерей — они не успели вскинуть самострелы, так быстро все произошло. И я не успел — уж больно далеко от самострела меня дядька Васар отшвырнул. Зажмурил я глаза и к лютой смерти приготовился. Криков уже не слышно стало — слышно только, как плоть рвется и как звери чавкают…

Посмотрел сквозь ресницы: пять зверей стоят над людскими телами и ржут… Один будто мой взгляд почувствовал, оглянулся — медленно так, будто нехотя, прищурившись. Морда в крови, а глаза… Нет, не человеческие глаза. Угрюмые, не равнодушные, а… бессердечные, безжалостные. Не знаю даже, какими словами это описать, когда смотрят на тебя как на ржатву. И тусклый огонек в самой глубине. Посмотрел он на меня и захихикал.

Вот тут дурнота на меня накатила и почернело все вокруг. Я, признаться, а последние мгновенья подумал, что он меня взглядом убил.

Не, не убил. Глаза я открыл на рассвете. Прислушался. Огляделся. Поднялся. От дядьки Васара и от одного из егерей ничего не осталось, даже кровь с полу слизали. Только сапоги и клочья одежды. Понимаете, мужики? Сожрали они двух человек целиком! Вместе с костями! Ничего не оставили!

В предбаннике у стенки малой сидит и в открытую дверь остановившимся взглядом смотрит. Перед ним егерь лежит, за лицо укушенный, но живой. А двоих нету, даже косточек не осталось!

Малой целехонький оказался, обоссался с перепугу, и только. Быстро в себя пришел. Неделю есть не мог — рвало его от вида еды, но потом потихоньку оклемался. Я тоже дня три не ел. Егерь, который в живых остался, за лицо укушенный, с катушек слетел: в полнолуние зверем себя стал воображать, на людей бросаться. Пристрелил его кто-то из пришлых, не разобравшись… А стаю эту мы извели: собрали двадцать человек егерей посмелее, три своры волкодавов взяли, нашли гиен, обложили и перебили всех до единой…

Думали мы с малым, почему нас звери в живых оставили. Один знающий человек подсказал, что сожрали гиены своих убийц. Дядька Васар точно одного зверя завалил, еще в лесу. Должно быть, убитый егерь в бане сделал смертельный выстрел. Малой вообще не стрелял, укушенный егерь серьезную рану нанес, а я, небось, промазал просто. Такие дела!

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»

Жалко было выходить из лесу, и колдун сказал, что тут идти даже легче, чем по дороге, и вперед двинулись пешком, держа лошадей под уздцы.

Громкий шорох впереди насторожил Хорка, но напрасно: из-за деревьев им навстречу опрометью выскочил здоровенный заяц, но нисколько не испугался ни людей, ни коней — за ним гналась лисица, и, должно быть, людей заяц счел меньшим злом. Колдун шел на полшага впереди всех, и заяц с разбегу налетел на его сапоги, но не остановился, а будто взбежал вверх, колдуну на живот, и тот подхватил зверюгу рукой, не давая упасть. Лисица щелкнула зубами, тявкнула обиженно и потрусила обратно в глубь леса.

Лицо у колдуна было ошарашенным, на зайца он смотрел с недоумением — все произошло слишком быстро.

— Нормально! — усмехнулся колдун. — Зайчатина сама в руки прыгает! Нет, Хорк, ты погляди, какой мясистый!

Заяц жмурился, прижимал уши к голове и дрожал всем телом — даже издали было видно.

— Йерр Лахт, ну ты чего? — возмутилась Ойя. — Мы же его от лисицы спасли! Неужто для того, чтобы съесть?

Она подошла к колдуну поближе и погладила зайца по ушам.

— Заинька… Бедненький, испугался-то как…

— Лисичка тоже бедненькая. Осталась без обеда, — в тон ей сказал колдун. — И все из-за нас.

Фрели фыркнула и решительно забрала зайца у колдуна, отдав повод лошади Хорку. Заяц продолжал трястись, но вырваться и сбежать не пытался — наоборот, будто пригрелся и немного успокоился.

— Во дурак непуганый… — удивлялся колдун. — В этих краях и охотников-то нет — негде охотиться…

Живая земля постепенно сменялась неживой. Или не совсем живой — ожившей под соборной магией ближайшей часовни. Тогда-то впереди и послышалось далекое и частое ауканье — людей было много, и, судя по голосам, они не просто перекликались, а кого-то искали, звали.

Хорк не ошибся: вышедшие навстречу люди были из деревни Череповичи и прочесывали лес в поисках пропавшего ребенка.

— Вчерась с ребятишками по грибы ушел, да так и не вернулся, — пояснил дядька, который, по-видимому, был за старшего. — Мож, заблудился, а мож, и в болоте где утоп… Ребятишки сказали, на живую землю он пошел, тут живая земля рядом есть, что хошь с дитём случится…

О живой земле он говорил с отвращением и страхом.

— Дитё-то неразумное, на живой земле грибов, чай, больше, вот и заманил его лесовик к себе… Сколько раз наказывали: нечего на живой земле делать…

— Так что ж вы его на убитой земле ищете, раз он на живую пошел? — спросил колдун.

— Так это… Скоро уж и до живой земли доберемся… — неуверенно кашлянул дядька.

Колдун смерил взглядом жителей Череповичей, посмотрел пристально на фрели Ойю, пожал плечами и повернулся к Хорку.

— Хорк, не хочешь еще немного побродить по живой земле?

— Чего ж нет?

— Как звали мальчика? — спросил колдун у его односельчан.

— А ты кто такой будешь, что нас выспрашиваешь? — подозрительно прищурился дедок, стоявший позади старшего.

Ну да, колдун с подбитым глазом и шишкой на лбу не вызывал у встречных доверия, и Хорк поспешил вмешаться:

— Перед вами амберный маг и ученый механик высшей школы Великого города! А я воин Триликой богини, рейтар Северо-Восточного ландмайстерства Конгрегации. Отвечайте, когда вас спрашивают!

— Маг, говоришь?.. — Старший почесал в затылке. — Мальчика звали Ваппа. Восьми лет всего был ребятенок…

— Мы попробуем вернуть вам ребенка, — выдохнул колдун, будто на что-то решившись. — Но обещать я ничего не буду. И сначала я должен поговорить с кем-нибудь из ребятишек, кто видел, как Ваппа пошел на живую землю.

— А, так это пожалста! — ответил старший. — Эй, Мурта! Подь сюда, с тобой маг будет говорить!

Муртой оказался мальчишка лет двенадцати, крепкий белобрысый вадяк — как и большинство его односельчан. Колдун усадил его под деревом и сам сел рядом, предложил сесть и фрели, а Хорку посоветовал пока привязать лошадей. Жители Череповичей не разошлись, а, напротив, окружили дерево, под которым уселся колдун, и навострили уши, будто ждали веселого представления, как на ярмарке. Колдуна это не смутило.

— Давай рассказывай, — начал он, обращаясь к мальчишке.

Того, должно быть, никогда не расспрашивали амберные маги, да еще и в присутствии такого числа любопытных, а потому он заволновался, несколько раз сглотнул, прежде чем спросить:

— А чё надо рассказывать?

— Вот вошли вы в лес, начали искать грибы. Ваппа далеко от тебя был?

— Сначала да. Но потом я его догнал, потому что он россыпь рыжиков нашел…

— Хорошо. И что ты сделал, когда его догнал? Только честно, амберным магам лгать ни в коем случае нельзя.

— Что, что… — промямлил пацан. — Сказал: «Пошел вон, малявка, мои рыжики»…

— Молодец, — колдун смерил мальчишку серьезным взглядом. — Это по-нашему. Поступок настоящего мужчины…

— Ах ты гаденыш! — вперед протиснулся парень лет шестнадцати. — Братишку моего обижать?

— Цыц, — коротко велел ему колдун.

— А чего? — затянул Мурта. — Он сам кого хошь обидит! И вообще, он в меня камнем кинулся! Во синячище какой остался!

Пацан принялся было стягивать штаны, но колдун сказал, что верит ему на слово.

— Он вообще камнями метко бросается, — продолжал Мурта. — В ворону вот на лету со второго раза всего попал.

— Так-так-так… — остановил его колдун. — Когда он попал в ворону на лету?

— Так вот потом и попал.

— Убил? — уточнил колдун.

— Не, подбил просто. Добил потом, палкой уж, на земле. Ух, орала она до чего ж мерзко! Все ускакать норовила…

— Он что ж, камнем в нее попал, а палкой сразу и попасть не смог?

— Да не, он, наоборот, крылья ей переломал хорошенько, потом уж лапы и остальное там…

Лицо колдуна оставалось спокойным, но Хорк заметил, что тот катает желваки по скулам. А фрели воскликнула было:

— Так он что же, нарочно ее мучил?

Но колдун сделал ей знак помолчать, и она возмущенно сжала губы, задышала тяжело и стиснула кулаки.

— Ясно, — подвел итог колдун. — А дальше что было?

— А дальше… А дальше мы опять грибы брали. И такие хорошие грибы пошли вдруг — красные, да такие крепкие, небольшие, загляденье, а не грибы! Вот и не заметили, как на живую землю вышли. — Пацан посмотрел на родителей исподлобья, слегка втянув голову в плечи.

— Так. И почему же все с нее вернулись, а Ваппа нет?

— Да тут дед нам навстречь вышел. Старый-престарый, прям как пень замшелый. Волосья длиннющие, от старости уж позеленели. А руки так в бородавках все. И говорит: «Ребятки, помогите старому человеку через овраг перебраться». Сразу на той стороне, мол, мое грибное место, хочу, говорит, грибков на зиму засолить, а овраг не перейти. Ну мы-то тут и смекнули, что уже по живой земле идем, что надо назад поскорей возвращаться, пока не случилось чего… А Ваппа, дурачок, на грибное место позарился… Ну, у него мало грибов было…

— А что это у него вдруг мало было грибов? — переспросил колдун.

— Так ведь… это… Ну, мелкий он еще, не умеет грибы искать, — мальчишка глянул колдуну в глаза, потупился и поправился: — То есть… нечего ему хорошие грибы себе забирать…

— Ага, — согласился колдун.

— Ну вот он и сиганул через овраг побыстрей, пока дед дотудова не добрался… Мы ему говорили! А он все равно.

— А деду что ж, помогли овраг перейти?

— Чего? Мы чего, полудурочные, что ли? Он же в бородавках весь. Кто ж хочет, чтоб бородавки с него на тебя перескочили-то? И вообще, не можешь через лес ходить, чего тогда шел? Сиди дома, раз силенки нету…

— Понятное дело… — покивал колдун.

Первое, что он сделал, когда жители Череповичей перестали видеть их за деревьями, это забрал зайца у фрели Ойи. Поднял его за уши (отодвинув подальше от себя) и посмотрел в глаза:

— Ну что, косой? Вляпался?

Заяц извернулся и попытался царапнуть колдуна задней ногой.

— Спокойно сиди, — проворчал колдун, взяв зайца поудобней. — Хорк, ты заметил, как они живую землю не любят?

Хорк кивнул.

— Не понимают ее, не чувствуют. Потому боятся. Лесовик, понимаешь, его заманил… Очень он лесовику нужен…

— Противный мальчишка, — вскинула голову фрели. — Злой, отвратительный мальчишка! Убил ворону, да еще и радовался, что она кричит! Да я бы его…

Она всхлипнула.

— И что бы ты с ним сделала? — поинтересовался колдун.

— Не знаю! Зачем такого вообще искать? Пусть бы и сгинул в лесу, раз он такой!

— То есть, вместо того чтобы примерно выдрать неразумное дитя прутиком, его следует обречь на смерть в лесу? — уточнил колдун.

— Ну нет, на смерть, конечно, не надо… — пробормотала она.

— Неразумные дети в люльке лежат, — заметил Хорк. — А не по лесу ходят. И камнями неразумные дети тоже бросаться не умеют, и палками птиц не убивают.

— Да ладно тебе, Хорк, — отмахнулся колдун. — Мальчишки часто бывают злыми, иногда это проходит с годами. Ты заметил, что взрослых убийство вороны нисколько не удивило и не возмутило? А вот за то, что ребятишки на живую землю вышли, им наверняка влетит.

— А зайца ты взял, чтобы на мальчика обменять? — спросила фрели, а подумав, возмутилась: — Или в жертву его принести хочешь?

— Нет. Если ты беспокоишься за жизнь зайца, ничего ему не сделается, он останется жив и здоров, пока его не слопает лисичка.

Любопытная фрели всю дорогу выспрашивала колдуна, куда они идут и почему, но тот отмалчивался и отмахивался, будто напряженно о чем-то размышлял. Иногда останавливался, смотрел по сторонам и, подумав, шел дальше.

Даже болото на живой земле и то радовало глаз. Да и красивое оно было, с разноцветными листьями кустарничков и рассыпанной повсюду клюквой. Конечно, идти по болоту было тяжелей, чем по лесу, и колдун предложил оставить лошадей на опушке. Он и фрели Ойе предложил там остаться, но она не согласилась.

Конечно, такой переход, по мнению Хорка, был слишком труден для юной девушки, но она ни разу не пожаловалась и не собиралась поворачивать назад.

Хоть на болоте и росли редкие молодые сосенки, оно все равно просматривалось далеко вперед, и потому Хорк издали увидел худенькую фигурку мальчика, стоявшего посреди болота.

— Ой! — воскликнула фрели. — Там кто-то есть!

— Сдается мне, это и есть мальчик по имени Ваппа… — ответил колдун без должной радости.

— Как ты его нашел? — удивился Хорк. — Будто знал!

— Я не знал наверняка. Подозревал, что он где-то на болоте. И вот пожалуйста…

— Наверное, надо его позвать? — спросила фрели.

— Нет, ни в коем случае. Во-первых, он скорей всего не откликнется, — пояснил колдун. — А во-вторых, вокруг него, может, трясина…

Колдун оказался прав. Шагах в двадцати от того места, где стоял ребенок, сапоги стали уходить в густой, как тесто, торф все глубже, и выдергивать их оттуда было все трудней.

— Хорк, назад! Отходи назад, не стой ни секунды! — предупредил колдун.

Хорк и сам догадался, что дальше идти не следует.

Мальчик стоял на болотной кочке посреди трясины, слегка покачиваясь, как былинка под ветерком, и смотрел вперед пустым невидящим взглядом, а из угла рта на его подбородок стекала тонкая струйка слюны. Надо сказать, у Хорка по спине прошли мурашки, когда он увидел безжизненное, безумное лицо ребенка, а фрели так даже ахнула. Если бы мальчик лежал или хотя бы сидел, но он стоял и держал равновесие… Пожалуй, именно это было особенно страшно…

— Что с ним? — спросил Хорк.

— Отец-хозяин болота шутки шутит, — проворчал колдун и огляделся. — Надо бы с ним поговорить… Наверняка он где-то рядом спрятался. Стойте здесь, болотный хозяин — опасная сущность, пострашней матери-хозяйки воды…

Колдун завернул зайца в полу плаща и пошел через болото, прощупывая почву выломанным сосновым суком. Оглянулся, отойдя шагов на пятьдесят, и, Хорку показалось, поглядел на них с тоской и страхом… Будто попрощался… Но все равно направился дальше, пока не скрылся за кустами небольшого островка.

Ждать пришлось долго, фрели смотрела то на островок, где скрылся колдун, то на мальчика посреди трясины. И Хорк заметил, как при виде ребенка у нее вздрагивают плечи.

— Йерр Хорк, — спросила она шепотом, — а чего мы с йерром Лахтом не пошли?

— Он же сказал: «Стойте здесь»…

— А я вот думаю: вдруг болотный хозяин его в трясину затащит?

Хорк тоже думал об этом и жалел, что послушался колдуна.

— Может, пойдем за ним? Раз мальчика все равно не достать? — продолжала фрели.

— Фрели Ойя, мне кажется, вам вообще надо выбраться на сухое место, а не ходить по болоту. И я бы пошел искать йерра Лахта, если бы не боялся оставить вас здесь в одиночестве.

— Хорк, ты чего? — фрели смерила его взглядом. — Что мне сделается-то?

— Ну мало ли… — пожал плечами Хорк.

— Пошли. Ничего мне не сделается. Только лучше бы ты и нам тоже по палке выломал…

Они быстро добрались до сухого островка, несмотря на то, что идти было тяжело — ноги иногда уходили глубоко в мокрый мох и Хорк опасался, что фрели может наступить в какое-нибудь топкое место, старался прощупать дорогу и перед ней, и перед собою. И только когда под ногами появилась твердая земля, осыпанная опавшей листвой, вздохнул с облегчением.

— Гляди, Хорк! Йерр Лахт жив и здоров! — обрадованно воскликнула фрели и хотела было броситься вперед бегом, но Хорк остановил ее, выставив руку на ее пути.

— Погодите, фрели… Я пойду первым. Сказал же йерр Лахт, что болотный хозяин — опасная сущность.

— Да здесь-то что, на острове? — проворчала фрели, но остановилась.

А Хорк, прежде чем шагнуть вперед, по привычке уже уперся в землю палкой, которая так помогала идти через болото, — и палка провалилась вдруг гораздо глубже, чем он рассчитывал! Во что-то мягкое, живое и страшное… Хорк дернул ее к себе и — о ужас! — увидел сразу трех или четырех гадюк, впившихся в палку зубами! Змеиное гнездо!

Фрели не закричала — лишь тихо ахнула и отшагнула назад.

Рейтару Конгрегации не пристало бояться змей, но Хорк относился к этим тварям с отвращением — две гадюки с шумом провалились обратно в гнездо, а две обвились вокруг палки, и стоило определенных усилий сбросить их на землю. Казалось, что опавшая листва со всех сторон кишит змеями, — нужно было немедленно отступить туда, где видна открытая земля.

— Хорк, милый Хорк… — шепнула фрели с ужасом. — Если бы не ты, я бы точно туда наступила…

Они обошли кругом опасное место — теперь фрели и сама шарила перед собой палкой, прежде чем сделать шаг. А с противоположной стороны к островку, пошатываясь, подходил колдун. И Хорк вспомнил, как тот не смог подняться на ноги после разговора с банным дядькой…

— Осторожней! — предупредил Хорк. — Мы там наткнулись на змеиное гнездо!

— Ну я же сказал вам стоять на месте… — ответил колдун. — С болотного хозяина станется еще и не такое учудить.

Он взялся рукой за ствол деревца и остановился, будто сильно устал. Лицо у него посерело, даже синяк под глазом стал почти незаметным. Заяц все еще сидел у него под плащом, и было видно, как тяжело колдуну его держать.

— Тебе не нужна помощь? — осведомился Хорк.

Колдун покачал головой и сказал:

— Пошли, нечего тут стоять. А гадюки как раз сбиваются в клубки, чтобы зимовать вместе.

Чтобы вытащить ребенка с топкого места, пришлось срубить с десяток тощих сосенок — Хорк и колдун махали топорами, а фрели, не пожалев белых ручек, рвала ивовые ветки и помогала связывать деревца между собой наподобие лестницы. И ворчала время от времени, сколько из-за отвратительного мальчишки хлопот. А еще возмущалась тем, что колдун связал бедного зайца, чтобы тот не вздумал убежать.

Колдун сам добрался до мальчика, хотел сначала вести его за собой, но тот не двинулся с места и едва не упал лицом в болото, — пришлось колдуну закинуть его за плечо и тащить в безопасное место на себе: сначала из трясины, а потом и к лесу, туда, где они оставили лошадей. Хорк хотел помочь, но колдун велел ему нести зайца.

На твердой земле мальчишку усадили под деревом — он качался из стороны в сторону и смотрел вперед неподвижным, невидящим взглядом, от которого даже у Хорка по спине шел холодок, не говоря о фрели Ойе. Посмотрев на мальчика вблизи, она уже не вспоминала, какой это отвратительный мальчишка, а повторяла иногда:

— Батюшки-матушки… Это что ж такое с ним сделалось?

А еще утерла ему слюни, бежавшие из угла рта, — своим тоненьким вышитым платочком.

Колдун тем временем развязал бедного зайца, всеми силами старавшегося освободиться, и пошептал что-то ему на ухо. А потом нашел спуск в низинку, поставил зайца на землю и хорошенько пнул его под зад — заяц кубарем покатился вниз, несколько раз перевернувшись через голову… И вот как только это произошло, мальчишка под деревом встрепенулся, вздохнул и будто ожил: поглядел по сторонам удивленно, кашлянул, ощупал свою рубашку… Вскрикнул коротко и негромко.

Фрели Ойя от радости захлопала в ладоши.

Пацан вскочил на ноги, глотая злые слезы, и завопил, погрозив болоту кулаком:

— Ты! Ты, нежиль проклятущая! Я все расскажу коренному магу! От твоего болота ничего не останется! Будешь знать, как людей в зайцев превращать!

— Я так и знал… — проворчал колдун.

— Вот приедут сюда высокие маги, — продолжал кричать мальчишка, — и превратят тебя в прах!

— Ты, наверное, хочешь опять стать зайцем? — спросил колдун негромко.

Пацан осекся, с удивлением поглядел сначала на колдуна, а потом на Хорка и спросил, уже не так уверенно:

— А вы чего, разве меня не защитите?

— Значит так. Отец-хозяин болота заклятья с тебя не снял, а на время освободил с условием. Слушай внимательно и запоминай. Ты каждый день должен делать хотя бы одно доброе дело. С начала полузимнего месяца и до конца ручейного. Если пропустишь день — на следующий должен наверстать, то есть два добрых дела сделать. А если три дня пропустишь, на четвертый снова проснешься зайцем. Понял?

— Чего? — недоверчиво переспросил пацан. — Какие такие добрые дела еще? Ничего такого я делать не буду. Высокие маги превратят эту нежиль проклятую в прах, и все его заклятья пропадут, понятно?

Пожалуй, нежелание делать добрые дела должно было возмутить Хорка сильней, чем угроза позвать высоких магов… Но подумалось ему о том, что мальчишка в самом деле готов убить и этот последний здесь клочок живой земли только для того, чтобы не делать добрых дел… И это не возмутило, а ужаснуло.

— Иди сюда, — велел Хорк мальчишке. Тот испугался и послушался. — Это правда, что ты убил ворону?

— Ну и убил… — пробормотал тот, потупившись.

— Зачем ты это сделал?

— А чего такого-то? — вскинулся пацан. — Подумаешь, ворона! Чего, ворон нельзя, что ли, убивать?

— Я спросил, зачем ты это сделал, — повторил Хорк, отломив ветку краснотала, растущего по опушке.

— Ну захотел, и все… Я же не знал, что нельзя…

Маленькая хитрая дрянь! Хорк не стал ничего объяснять, перекинул пацана через коленку и хорошенько отстегал его по заду ивовым прутом, — надо сказать, верещал мальчишка так, будто его режут, но даже добрая фрели Ойя не остановила Хорка.

Счастливые отец с матерью за возвращение сына готовы были целовать колдуну сапоги, не знали, куда его усадить и чем накормить. И никого уже не смущала ни шишка на лбу, ни подбитый глаз. От угощения колдун отказался, но говорил с отцом мальчишки серьезно и долго. Про убитую ворону напомнил вскользь — к удивлению Хорка, отец снова не возмутился жестокостью сына. Зато колдун в подробностях рассказал про опасного болотного отца-хозяина, который едва не убил ребенка, и о его заклятье. И отец, и мать тут же заговорили о высоких магах, но колдун их перебил, объяснив, что гибель болотного хозяина вместе с землей не только не поможет, но и усугубит положение. Живой болотник снимет заклятье в конце ручейного месяца, но если он погибнет, то заклятье останется на ребенке до конца дней. Разумеется, коренной маг будет это отрицать, однако кто же верит словам коренных магов?

— Но я знаю способ обойти заклятье, — доверительно сообщил колдун, и родители приоткрыли рты и подались к нему поближе. — Надо повесить перед окном кормушку для лесных птиц и каждый день класть туда горстку зерна или другого корма. Обязательно каждый день.

Отец закивал, а мать мальчика вздохнула и качнула головой:

— Где ж столько зерна-то взять? Самим иногда жрать нечего…

— Вы же кормите кур каждый день. Можно класть в кормушку немного корма для кур. Спасение сына от заклятья болотного хозяина того стоит.

Они согласились. Кивали и благодарили колдуна за дельный совет.

— Зачем ты научил их, как обойти заклятье? — возмутилась фрели уже по пути в Клопицу.

— В самом деле, зачем? — присоединился к ней Хорк. — Пусть бы делал добрые дела, ему только полезно!

Колдун расхохотался.

— Поверили в заклятье болотного отца-хозяина? Это хорошо. Тогда родители поверили еще верней.

— А… что, разве заклятья не было? А почему тогда он был такой странный?.. — удивилась фрели.

— Нет, болотный хозяин в самом деле заставил его побегать в заячьей шкуре. Погибнет заяц, и мальчик умрет вместе с ним. А зайцы обычно долго не живут, особенно глупые и самодовольные зайцы.

— Ну? И зачем ты научил их обойти заклятье-то?

— Как вам сказать… Эту забаву я придумал для своих детей: они каждый день кладут в кормушку горстку зерна и из окна смотрят, как на зерно слетаются лесные птицы. Я вам скажу, смотреть на них очень интересно. Даже мы с женой иногда не можем оторваться.

— Пусть забавляются, что ли, вместо… — начал было Хорк, но тут до него дошел смысл выдумки колдуна.

— Я не знаю, изменит ли это людей, которые родились на убитой земле. — Колдун пожал плечами. — Но птицам-то точно не повредит.

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»

Давно стемнело, когда Хорк повернул с большака к деревне Луже — и был уверен, что придется стучаться в чью-нибудь избу, чтобы выспросить дорогу до мызы, однако вламываться в чужие дома не пришлось: зарево пожара он разглядел еще от поворота, а вскоре ветер донес до него и запах гари, и громкие крики людей. Хорк пустил коня вскачь, уверенный, что на пожаре потребуется и его помощь.

Горела крайняя от дороги изба, а ветер сдувал огонь в сторону деревни. Выстроившись в цепочки от трех колодцев сразу, люди передавали ведра с водой к горящему дому, а пустые отправляли назад. Дом поливали только с подветренной стороны, чтобы не дать огню распространиться дальше, но ветер далеко разносил искры.

— Конюшню, конюшню поливай! — раздался чей-то крик. — Чтоб не занялась!

— На поветь лейте! Сено вспыхнет — на версту искры понесет!

— Амбар, амбар спасите! С голоду же помрем!

— Леший с твоим амбаром — пусть горит! Поветь поливайте!

Неподалеку от горящей избы, рядом со спасенным скарбом, стояла ее хозяйка — рыдала и ломала руки. Вместе с нею ревели малые дети, девочка лет семи качала на руках орущего младенца. Один из мальчишек держал под уздцы плохонькую лошаденку, позади них мычала корова, по двору с визгом носились поросята, хлопали крыльями гуси и куры. Поодаль от хозяйки с детьми стояла старушка с ребенком на руках — должно быть, бабушка, — а за ее юбку цеплялся мальчик лет шести, молча и завороженно глядя на огонь.

Хорк поспешно спрыгнул с коня, сунул поводья мальчишке лет семи-восьми и встал в одну из цепочек — ему в руки тут же попало ведро с водой, которое он передал дальше.

— Эй, рейтар! Иди в конец цепи, ты высок да здоров — повыше других воду плескать можешь! — крикнул ему кто-то. Хорк кивнул и послушался.

Пламя поднималось до небес, пожар набрал полную силу — Хорк ощутил нестерпимый жар огня, ветер бросал в лицо искры и душил дымом. Однако пожар в соборе был гораздо страшней — здесь все же горело добро, а не люди… Хорк подхватил ведро и выплеснул воду как можно выше — лицо обожгло раскаленным паром.

— Отходите! Отходите от стен! Поветь поливайте!

— Конюшня щас займется! Сюда еще воды надо!

Хорк осмотрелся и выбрал поветь — вся цепочка перестроилась вслед за ним. Тут было немного полегче — дальше от огня. Даже он, с его ростом, с трудом выплеснул воду в сено, высоко поднятое над землей, — и ему тут же передали следующее ведро.

Вода не помогла — сено вспыхнуло, а за ним занялся и настил повети, и крыша. Ветер срывал уже не искры — ветер сносил в стороны пламя.

Поливая поветь с подветренной стороны, мать семейства погорельцев Хорк теперь видел краем глаза — и старушку поодаль от нее. И очень удивился, когда заметил, как старушка медленно, шаг за шагом отступает в темноту. Будто в ответ на его мысли, хозяйка вдруг перестала голосить, размазала по лицу слезы и повернулась в сторону старушки.

— Ведьма! — взвизгнула хозяйка, да так громко, что заглушила шум пожара: и грохот огня, и крики людей, и рев скотины, и детский плач. — Старая ведьма! Держите, бабы, держите ее! Это все она, она виновата! Надо ж, а я-то пожалела нищенку, в дом пустила! Вот чем она за добро-то нам отплатила, а! Держите ведьму! Она и ветер наколдовала, хочет всю деревню пожечь! Держите ведьму!

— Держите ведьму! — тут же подхватили ее крик другие женщины. — Хватайте ее!

— Ловите ведьму!

— Ах, проклятая! Не уйдешь!

— Вяжите ее!

— В огонь ее, в огонь!

Старушка молча бросилась прочь, но ребенок на руках, конечно, не позволил ей бежать быстро, да и не молода она была — с согнутой спиной, высохшими руками… За старушкой устремилась толпа женщин с хозяйкой горящего дома во главе — визжали они, как кошки, и, признаться, Хорк испугался бы встать на их пути. Они нагнали старушку в один миг, сорвали с нее платок, вцепились в распущенные седые патлы, а та попыталась загородить собой старшего мальчика, державшегося за ее юбку, велела ему бежать к лесу. Да не тут-то было — ему тоже не дали уйти. Хорк потерял старушку из виду и был уверен, что женщины сейчас разорвут ее на клочки вместе с ребенком. Он уже хотел броситься на ее защиту — это ведь был настоящий самосуд, не имевший ничего общего с праведным судом над ведьмами! — но толпа женщин вдруг отпрянула в стороны.

— Все прокляты будете! — услышал он каркающий голос плачущей старушки.

С ее головы текла кровь, рукав плохонького армяка был оторван, а сквозь дыры в рубахе просвечивало морщинистое плечо. Она обеими руками прижимала к себе малыша, стараясь закрыть от цепких рук, грозивших ему со всех сторон. И плакала.

— В огонь ее! — раздался крик из цепочки, передающей ведра. — Тогда и проклятье сгорит тоже!

— В огонь ее! В огонь! Вяжите ее!

— Дитё у ней заберите!

— Не сожжем ведьму — вся деревня сгорит!

— Жги ее вместе с отродьем!

— Это не дети! Это ведьмины слуги! Нельзя их в живых оставлять!

— Вяжите их тоже!

— Обалдели, детей сжигать?

— Это не дети, говорят тебе!

— В огонь ее, пока вся деревня не загорелась!

На клочки старушку уже не рвали, но грубо толкали вперед, к горящей избе. А позади две бабы за руки волокли извивавшегося и кусавшегося мальчишку.

Хорку в руки как раз сунули ведро с водой, когда он понял, что пора положить конец беззаконию, потому что к женщинам на помощь поспешили мужчины. И, как был, с ведром в руках, Хорк бросился толпе наперерез.

Звук, с которым палаш выскользнул из ножен, напугал толпу и заставил приостановиться. Хорк, с ведром в одной руке и палашом в другой, замер на пути людей — между ними и вовсю полыхавшей избой. Крики смолкли. Сзади грохотал огонь и ощутимо припекало…

— Немедля отпустите женщину, — велел он, уверенный, что толпа не ослушается. Дядька Воит учил его именно так отдавать приказы: чтобы никаких сомнений не было в том, что их исполнят.

— А ты, мил человек, кто такой будешь? — подозрительно спросил щуплый мужичонка из первых рядов.

— Я — Каменный Хорк, сын Эло, сына Корпи, рейтар северо-восточного Ландмайстерства Конгрегации, володарь Ковшовой деревни и прилежащих к ней земель!

— Так ты что же, рейтар, всем нам погореть желаешь? — едко прошипел мужичонка.

— Эту женщину я отвезу на суд Конгрегации, и если она ведьма, то умрет.

— Ведьма его заворожила, — вынес приговор мужичонка. — Вяжи его, братцы!

В этот миг за спиной рухнула крыша над крыльцом, толпа прянула назад, раскаленный дым с мириадами искр покатился в стороны, обдав Хорка нестерпимым жаром. Будто дождавшись этой минуты, разом, сверху донизу, вспыхнула стена конюшни.

— Минина баня горит! Мужики, горит Минина баня!

— Миня, твоя баня загорелась!

— В огонь ведьму! Вместе с отродьем!

— В огонь рейтара!

У Хорка на спине затлел новый плащ, и он недолго думая выплеснул ведро воды себе на голову. Он бы устоял против толпы мужчин, но драться палашом с женщинами?

— Деток, пощадите деток! — тонко взвыла старушка, которую вплотную подтащили к горящему дому. — Не губите внучаток! Пощадите деток!

Один из мужиков покрепче в ответ забрал у старухи младшего внука — и та безропотно отдала ребенка, уверенная, что ее мольбы услышаны. Но вместо этого мужик поднял орущего малыша над головой и, хорошо размахнувшись, кинул в огонь. Хорк был выше, неловко подхватил ребенка за рубашку на пузике левой пятерней, а правой, уже не рассуждая, палашом раскроил убийце голову.

Толпа ахнула и подалась назад. В задних рядах вскрикнула баба, а потом завыла, запричитала о потерянном кормильце — в наступившей тишине отчетливо и громко: похоже, Хорк только что убил ее мужа… Впрочем, Хорк не раскаялся в содеянном.

— Отпустите женщину! — рявкнул он и шагнул в сторону державших старушку баб.

Малыш молча вцепился в его рукав, и перехватить его поудобней Хорк никак не мог — так и держал за рубашонку, накрутив ее на руку. Второй старухин внук вырвался из рук растерявшихся женщин и опрометью кинулся Хорку за спину.

— Отпустите женщину! Ну? — Хорк сделал еще один шаг, и бабы оттолкнули старуху в его сторону. — Теперь разойдитесь.

И толпа испуганно расступилась.

— Дядя, у тебя плащ горит, — на удивление спокойно и даже ехидно сообщил старший старушкин мальчик.

Хорк потянулся к запоне, но не успел ее расстегнуть, как это сделал малыш, повисший на руке… Плащ упал на землю, старушка двинулась вперед через расступившуюся толпу, и Хорк пошел за нею. Он не увидел — почуял занесенный топор за спиной, резко повернулся и полоснул концом палаша грудь нападавшего: не убил — порезал, но хлынувшая кровь остудила гнев толпы. Больше никто напасть на Хорка не осмелился, но почти каждый плюнул ему под ноги, когда он проходил мимо.

— Эй, щенок, отдавай рейтару лошадь! — нагло выкрикнул старший старушкин мальчик, когда они выбрались со двора на улицу. И, не удовлетворившись приказом, подбежал к державшему коня Хорка пацану и забрал у него поводья.

Хорк, еще не вздохнув с облегчением, отдал малыша продолжавшей плакать старушке.

— Вот, дядя, твоя лошадка! Я молодец?

Старушка молча врезала внуку по затылку.

— Надо побыстрее уйти отсюда. Сейчас они опомнятся и…

— Да не опомнятся они, — перебил Хорка мальчишка. — Не боись.

— Не, не опомнятся, — вдруг сказал малыш, крепко обнявший старушку за шею.

— Но задерживаться тут все равно не стоит, — сказала старушка вовсе не старческим голосом — и слёз в ее голосе уже не слышалось…

И Хорк, будто завороженный, вместе с ними пошел прочь из деревни по пустой темной дороге, держа коня под уздцы. И чем дальше он шел, чем темнее вокруг становилось, тем темней и тяжелей делались его мысли… А встать он догадался, только когда пожар скрылся за лесом. Хорк оглянулся: огонь, судя по зареву, и не думал гаснуть. Наоборот, — показалось, что горит еще одна изба.

— Так вы, бабушка, и вправду ведьма? — спросил он, снова оглянувшись.

— Какая разница? — невозмутимо пожала плечами старуха. — Тот человек, которого ты убил, не разбираясь и не сомневаясь бросил дитя в огонь. И неважно, ведьма я или нет, — он не мог быть уверен, что вина за пожар лежит на мне. И уж тем более — на моем внуке.

— Это я поджог дом, а не малой, — с довольной ухмылкой сообщил старший мальчишка. — За что малого-то в огонь?

Хорк тряхнул головой. Ему показалось, что это сон, — странный, пугающий сон. Он даже собирался себя ущипнуть, но обожженное лицо и без щипков горело почти нестерпимо. И холодно было без плаща.

— Вот эта дорожка ведет к Совиной мызе, — сказала старушка и показала на узкую тропу, уходящую в лес. — Отсюда с полверсты.

— Но… Как же… — пробормотал Хорк. — Это вправду ваш внук поджег избу?

— Я, конечно я! — подтвердил тот. — Мы в этой вонючей халупе два дня торчали и перловой кашей без масла давились, так хозяйка матушку вовсю шпыняла, меня ухватом прижгла, будто не нарочно, малого с лавки уронила — намекала, что пора убираться. Ну как было избу не поджечь? А нечего огниво где попало бросать! Всего-то и надо было ее щенкам огниво сунуть да подуть на сено хорошенько…

— Врет он, — усмехнулась старушка. — Хозяйские дети с огнивом баловались и сено подожгли. И вовсе он мне не внук.

— А… кто? — спросил Хорк и тут же понял, какой глупый задал вопрос.

— Сын, — ответила старушка. — Ты славный парень, Каменный Хорк. Ты не побоялся выйти против толпы, рисковал жизнью, защищая беззащитных. И я хочу отблагодарить тебя за наше спасение.

— Мне не надо никакой благодарности, — испугался Хорк и даже попятился. Он теперь вовсе не был уверен, что правильно поступил.

— Да какое там спасение, — прыснул старший мальчишка. — Ты что, дядя, всерьез решил, что матушку можно так просто взять и сжечь? Она сама кого хочешь сожжет.

Вслед за ним громко и весело рассмеялся младший, хитро выглянув из-за плеча старушки.

— И тем не менее, я тебя отблагодарю. Советом. Когда прибудешь на место и начнешь торговаться с ротсоланом, не давай ему отступных. Предложи немного, с тем расчетом, чтобы он не отступился, — пусть его сделка с купцом останется в силе.

Хорк отшатнулся.

— Откуда вы узнали, куда и зачем я еду?

— Сорока на хвосте принесла, — усмехнулась старушка.

— Нашел тоже тайну за семью печатями! — фыркнул мальчишка. — У тебя в подорожных все написано.

— Почему я должен вам верить? Может, совет ваш такой же лживый, как все остальное?

— Эй, дядя, чего это лживое-то? — с вызовом спросил мальчишка. — Все по-честному было! И пожар, и бабы-дуры, и мужик взаправду малого в огонь швырнул.

— Дело твое. — Старушка пожала плечами. — Не хочешь — не верь.

Она развернулась к Хорку спиной и пошла вперед. Малыш у нее на руках извернулся и с хитрой, не детской совсем ухмылочкой показал Хорку язык.

— Прощевай пока, дядя! — хихикнул старший мальчишка и бросился догонять старушку.

Хорк не успел тряхнуть головой, как все трое скрылись в темноте, — а показалось, что растаяли в воздухе.

 Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»

— Что я вам скажу? Прямой путь не всегда самый короткий… Вот возвращался я как-то домой от брата, жил мой брат неподалеку от Сарицы, по дорогам за день не дойдешь. А я торопился очень — жена должна была родить со дня на день. Ну и решил лесом идти, прямым путем. И погода была ясная, не заблудишься, да только не добрался я домой до темноты. Дело было к зиме, день короткий, ночь длинная, да с заморозком, хотя снег еще не выпал… В темноте по лесу далеко не уйдешь, и тут повезло мне — вижу огонек за деревьями!

Стоит посреди леса избушка — я даже не удивился, мало ли в лесу охотничьих домиков? А эта старая совсем, в землю вросла, скособочилась. Но внутри огонечек горит, еле-еле сквозь пузырь пробивается. И дымом хорошо так пахнет. Постучался я, открыл двери — порог у избушки вровень с землей, и пол внутри земляной. Сидит в избушке не охотник, а старая старуха: сморщенная вся, как гриб, глазки маленькие, быстрые. Я поздоровался, и она мне здоровья пожелала. Проходи, говорит, милок, садись, у печки погрейся. А я в самом деле продрог — днем-то тепло было, а к ночи подморозило. А бабка за стол меня усадила, накормила похлебкой. У меня с собой и хлеб был, и сала немножко, только она ничего этого есть не стала. И похлебку свою грибную тоже не ела. Сидела за столом и молча смотрела на меня, да так пристально, что аж не по себе. А похлебка хороша была: с пшеном, с маслицем, да с лучком… И вина сладкого мне налила, горячего. Я согрелся, наелся, напился, и потянуло меня в сон — сморило прямо чуть не за столом. Улегся я на лавку, армячком своимприкрылся и тут же уснул.

Проснулся среди ночи: холодина в избушке, будто печь и не топилась. Темно, сыро — как в могиле. А в углу под окном будто чавкает кто-то. И тут луна из-за туч выглянула, сквозь пузырь в окошко заглянула. Смотрю: сидит бабка на полу согнувшись и что-то жрет… Пригляделся — она что-то с полу поднимает и в рот кладет. Я аж дышать перестал с перепугу. А она, видать, услыхала, что я не сплю, повернула голову ко мне — батюшки светы, а у нее рот черный, беззубый, весь в земле, и сухая трава изо рта торчит… Я слова не могу вымолвить, а бабка спокойно так травку, с землей перемешанную, прожевала, проглотила и говорит:

— Спи, милок, это я от цинги жую травку. Не бери в голову.

Какой тут спать? И рад бы уснуть, но так и чудится мне, что, стоит мне закрыть глаза, как задушит она меня костлявыми руками…

Луна скоро скрылась, темнота — глаз коли! Бабку не видно и не слышно. Долго я так лежал, в темноту смотрел, да, видно, все же сон меня сморил. Проснулся утром рано, только-только свет в окошке забрезжил. Ну, думаю, надо бежать отсюда, да побыстрей, пока бабка спит.

Не вышло — бабка уже давно не спала. Но препятствовать моему уходу не стала. Только на пороге узелок мне в руки сунула.

— Отнеси, — говорит, — своей жене. Как домой вернёшься, сразу ей отдай. Только смотри: не открывай, не теряй и никому больше не отдавай.

Жена-то, я говорил, должна была вот-вот родить. Иду я по лесу, солнышко поднимается. А узелок за пазухой холодом грудь прям жжет. Я, правда, подумал уже, что ночью мне бабка в дурном сне приснилась, что не просыпался я и ничего такого не видел — а все равно тревожно мне… Своими руками, что ли, принести беременной жене подарочек от старой ведьмы? Кто ж знает, что у нее на уме?

Нет, думаю, надо хотя бы взглянуть, что в том узелочке спрятано. Остановился, положил его на пенек, развязал — батюшки светы! Клок волос бабкиных, седых, с сырой землей перемешан! От, думаю, мерзость-то какая! Зачем моей беременной жене эдакая дрянь? Завязал узелочек обратно да и выбросил в ближайший бочажок. К едрени матери.

Иду, уже по моим расчетам и Росица скоро, ан все лес и лес кругом… И тут на́ тебе! Снова появляется из-за деревьев избушка, та самая, в землю вросшая…

И ведь мимо пройти мне даже в голову не пришло! Как завороженный, постучал, вошел… Бабка опять за столом сидит, как давеча, а на столе тот самый узелочек…

— Ты, милок, потерял, а я нашла. Возьми и отнеси, как велено было. И не теряй больше.

Я узелок взял, опять за пазуху сунул, пошёл. А как избушка скрылась за деревьями, будто развеялся морок, пелена спала с глаз. Достал я узелок, забросил в кусты, плюнул и дальше пошел.

Долго шел, уж должен был до дома добраться — и тут опять избушка у меня на пути! Опять, значит, пустила меня бабка по чертову следу…

Постучался, вошел. Опять бабка за столом сидит и опять узелок лежит перед нею. Только на этот раз улыбается она своим страшным беззубым ртом, в земле перепачканном…

— Ты, милок, видно, не понял. Это не моё, это твоё. Так и будешь ходить кругами? Гляди, так и стемнеет, опять ночевать в лесу придется — не дождется тебя жена.

В третий раз пошёл. Узелок жжётся, душу вымораживает. Не знаю, что и делать… Куда ни кинь — везде клин. И домой надо побыстрей, и мерзость эту жене нести ну никак нельзя! Решил я тогда сделать вот что: выйду из лесу, свой дом увижу — тогда и выброшу узелок. Небось, возле дома-то не заблужусь!

Вышел я к Росице на закате, едва-едва до темноты успел. Иду и вижу — батюшки светы! Ворота к нам во двор настежь распахнуты! Я бегом. Двери раскрыты, окна раскрыты! Понятное дело — жена рожает и разродиться не может! А из окон криков уже не слышно… Я еще быстрей бежать, про узелок забыл, про бабку забыл! Вбегаю в дом — три повитухи вокруг жены собрались, а она, бедненькая, стонет еле-еле, глаза закатись, лицо серое, губы посинели… Я на пороге шапку стянул, боюсь идти дальше, да как-то и негоже мужику к роженице подходить…

Тут одна из повитух, самая старая, коршуном на меня налетает и орет:

— Что встал, дурень? Быстро давай, что принес! Быстро!

Я, как во сне, сунул руку за пазуху, достал бабкин узелок, хотел повитухе отдать, а она снова в крик:

— Да не мне, не мне — жене своей давай!

И надо же такому случиться, мужики! Только я в руку ей этот узелок сунул, к груди ее прижал — так она будто оживать начала!

Меня взашей оттуда вытолкали — едва с крыльца не навернулся. Да только не успел я опомниться, как услышал плач младенца — разродилась жена.

Девочка у нас родилась. Назвали мы ее Лесавой, уважили лесную ведьму. Пятнадцать лет с тех пор минуло. У нас еще пятеро деток после нее народилось. А только ходит наша Лесонька и печально так в лес смотрит. Вздыхает тяжко, с тоской. И чую я — уйдет она скоро. К ведьме в избушку уйдет. А вернется ли — не знаю.

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»