Всё началось с того, что я листал чьи-то старые фэнтези-хроники, засыпая под утро. А ночью они пришли ко мне во сне — закованные в мрачный обсидиан рыцари, безмолвные королевы личей и девы, чья кожа светится неоновыми рунами в такт биению сердца. Этот сон был настолько осязаемым, что, едва проснувшись, я попытался зафиксировать его ускользающие тени с помощью слов и нейросетей. Перед вами — осколки того самого ночного видения, где фиолетовое пламя разрезает вековую готическую тьму.

Текстовое заклинание (промпт) прилагается. Устройтесь поудобнее, мы отправляемся вглубь этого дремучего леса, развалин и руин.

Заклинание нейросети (то есть промпт):

Concept art of a [описание внешности и типаж персонажа], [ракурс: full-body shot / close-up portrait]. The character is clad in [описание одежды/брони] crafted from polished, glass-like black obsidian with glowing [цвет неона] energy pulsing through etched runes. [Деталь: что держит в руках или какая поза]. The character stands [описание локации и окружения] under a giant [описание луны: blood-red moon / harvest moon]. Cinematic lighting, high contrast, detailed textures, 16:9 aspect ratio.

Шпаргалка для кастомизации (что вставлять вместо скобок):

1. Персонаж и ракурс ([описание внешности...] + [ракурс])

• Для воительницы: captivating and athletic warrior woman

• Для мага: mysterious and old wizard with a long beard

• Ракурсы: full-body shot (в полный рост) или close-up portrait (крупный план/портрет).

2. Одежда и броня ([описание одежды/брони])

• Закрытый вариант (доспехи): ornate enchanted fullplate armor and pauldrons

• Откровенный/эротичный: a revealing corseted outfit made of semi-transparent silk and delicate chains

• Магический (мантия): flowing hooded robes and light leather trim

3. Цвет магии ([цвет неона])

• violet (фиолетовый — ваш оригинальный вариант)

• neon-blue (электрический синий — как у лича)

• eerie green and burning orange (зелено-оранжевый — хэллоуинский)

4. Окружение ([описание локации...] + [описание луны])

• Лес: in the center of a dense, mysterious primeval forest with twisted gnarled trees and thick moss

• Руины: inside a ruined, mist-shrouded ancient stone citadel surrounded by jagged rocks

• Луна: blood-red moon (кровавая луна) или low-hanging harvest moon (огромная осенняя луна).

Чес взял финальный аккорд, и толпа взорвалась: стадион не отпускал со сцены, неистово скандируя его имя. Никто не видел, как Чес, едва ступив в гримёрку, устремился к зеркалу. Улыбка — широкая и белозубая — заметно диссонировала с его пустым взглядом. Он попытался расслабить мышцы лица, но улыбка не исчезла. Она намертво прилипла к губам. Чес подцепил пальцами край кожи у самого уха — раздался сухой, неприятный хруст.
— Не снимай. Тебе идёт, — прошелестела Гостья, выпуская сигаретный дым из уголка рта.
Чес развернулся и медленно вышел из гримёрки. Дома царил хаос и уют. Жена смеялась, гости спорили, бультерьер Смэшер пытался запрыгнуть ему на колени, преданно заглядывая в глаза. Чес продолжал улыбаться — идеальный муж, отличный друг, ослепительная рок-звезда. Внезапно ему стало душно. Он вышел на улицу. Увидев своё отражение в лобовом стекле новенького Мерседеса, Чес вздрогнул. Сел в салон и посмотрел в зеркало заднего вида. Радужка его глаз стремительно блёкла, зрачки стали похожи на грязные бельма. Улыбка же оставалась прежней. Он вылез из автомобиля. Всё вокруг Чеса начало стремительно терять краски — как будто кто-то равнодушно, но старательно смывал их. Они стекали на землю и смешивались в один пёстрый поток. Стоило ему открыть дверь — Смэшер бросился к нему, радостно виляя хвостом. Серое пятно вокруг глаза пса расползлось по его телу. Яркое платье жены выцвело. Голоса друзей звучали глухо, как будто из-под воды, а смех любимой напоминал бульканье. Квакнул Смэшер.
Гостья сидела за столом на месте Чеса. Она мягко поднялась, держа в руках тяжёлое стёганое одеяло.
— Ты устал, Чес. Тебе нужен отдых, — ласково шепнула Она, протягивая подарок. — Завернись в него.
Чес видел, как напряглись мышцы её плеч, увидел стальную цепь, висевшую у неё на локте. Он слышал только монотонное шипение: шик-шик, шик-шик, — так шуршит игла проигрывателя, когда пластинка закончилась, а автомат не поднял тонарм. Гостья, набросив на Чеса одеяло и обнимая его всё крепче, тихо напевала: «Deep Rest… Deep Rest…». 
На долю секунды Чесу захотелось написать о ней песню. Родить из этого состояния хит, который спасёт миллионы таких же, как он. Но порыв прошёл. Её напевное «Ди-и-пре-е-ст» каменной плитой придавило его грудь. Чес закрыл глаза, позволяя сковавшему его кокону полностью растворить остатки этого мира.

Байки у костра

— Моя тетка была бабой знающей, много на своем веку повидала. Давно дело было, лет двадцать прошло. Мельник у нас в Орлине был уж больно жадный. Мужиков обсчитывал, обманывал, обвешивал, а потом, тетка говорит, пожалел весной петуха отцу-хозяину ручья, на котором его мельница стояла. Дескать, ручей больно мал, чтобы колесо сломать или прорвать запруду. Вот какую историю моей тетке перед смертью рассказала жена мельника.

Говорила я ему: не жадничай, плохо дело кончится! Останешься без колеса или вообще без запруды! Но вышло все еще хуже. Дело было весной, лед только-только сошел с ручья, пора запускать мельницу. Работы на мельнице много, муж весь день вокруг колеса провозился, уж сумерки, ужин на столе, а его все нет и нет. Вышла я на крыльцо, позвала его на ужин — он над колесом стоял, махнул мне рукой, мол, сейчас иду. Я развернулась к двери и тут слышу — упало что-то в воду, громкий всплеск был, ни с чем не перепутаешь! И первая мысль — муж в воду упал, под колесо, в омут! Чай, не лето, вода ледяная, лед только-только сошел! Оглянулась — и точно, нету мужа там, где он только что стоял! Я к берегу бросилась — хоть руку протянуть! Да там к воде-то и не подобраться! И тут из сумерек мне навстречь муж выходит как ни в чем не бывало — живой, здоровый, только с полы армяка вода капает.

— Ты чего? — спрашивает. — Ты куда бежишь-то?

Посмеялись вместе над моими страхами, домой ужинать пошли. Это я потом уже поняла, что на самом деле случилось, а в ту минуту ну ничего в душе не ёкнуло, никакого предчувствия даже не было!

А только с того дня муж другим стал. Ласковый такой, слова плохого не скажет — ну точно кот, который сметану выпрашивает! Подарки вдруг дарить стал: нитку речного жемчуга вдруг принес, да такого крупного, ровного и яркого, что и на ярмарке просто так не купишь. Потом ларчик перламутровый подарил, с защелочкой и шелком изнутри обшитый — володарыне впору в таком ларчике украшения держать. А то вдруг сластей с ярмарки привезет. А однажды приношу в баню ведра с водой, начинаю в котел переливать — а мне вода на ноги выплескивается: полный котел! И бочка рядом тоже полная! Как так, думаю? Оказалось, муж сам воды в баню наносил…

Жить бы да радоваться — а у меня на душе одна только тоска и ужас. Особенно по ночам — будто не с мужем в постели лежу, а с жабой. Холод от него идет, сырой холод, как в промозглый осенний дождь. И все время мне кажется, что и постель сырая, и одёжа на нем сырая, и куда он ни сядет — везде сыро делается и холодно.

Муж не только со мной стал добрым да щедрым: с мужиками честь по чести рассчитывался, кое-кому и долги простил, а водяному отцу-хозяину вдруг не петушка зарезал, а барашка. У меня же в голове все крутилось: «Будто не свое, а чужое добро раздает…»

И все мне тот плеск воды возле колеса вспоминается, когда я думала, будто муж в омут упал…

Уже Солнцеворот прошел, ночью темнеть стало, как заметила я, что ребеночка ношу. Нам раньше боги детишек не давали, я уж думала вообще не судьба мне родить. И надо бы радоваться да благодарить богов, а мне прямо тошно стало. И муж все допытывается, чем он мне не угодил, чего еще мне со дна речного достать, чтобы я к нему опять стала ласковой. А я-то, дура, возьми и ляпни: «Мужа моего с речного дна верни, век с тобой ласковой буду». Он в лице-то сразу переменился. Злое у него лицо сразу сделалось, и гляжу я — вовсе он на моего мужа и не похож… Глаза навыкате, будто рыбьи, кожа бурая, в родимых пятнах, и вправду как у жабы, и блестит от жабьей слизи. Рот широченный, безгубый. Руки скользкие и холодные, с присосками на пальцах, а между пальцев перепонки. Кинулся он на меня, руками мерзкими обхватил, целовать меня полез своим безгубым ртом — я отстранилась, руки вперед выставила, и тут у него изо рта длиннющий желтый язык вырвался, по губам меня шлепнул — липкий, с тухлой болотной вонью, — так и лезет мне в рот, губы раздвинуть старается! Схватила я ухват, что за спиной у печки стоял, да как врежу ему ухватом-то! «Убирайся, — кричу, — чтоб духу твоего здесь не было! Сгинь-пропади, нежиль проклятущая!»

Исчез он. Растаял в воздухе, будто никогда его и не было. А на следующее утро встало колесо у мельницы. Хорошо, мужики мимо ехали, глянули, в чем дело — а за мельничное колесо тело моего мужа армяком зацепилось, не поднять колесу утопленника.

Тетка моя у мельничихи роды принимала, тогда этот рассказ и услышала. Говорила, что приди к ней мельничиха раньше, еще можно было бы ее спасти. С тех пор, как она прогнала водяного хозяина, так сразу начала чахнуть, худеть да бледнеть — дитё в чреве жизнь из нее высосало: не живое оно было, не мертвое, одно слово — не человечье дитё. Шутка ли — нежиль под сердцем носить? Родами померла. Тетка моя говорит, что ни разу в жизни такого не видала: как только дышать мельничиха перестала, так и разродилась. Будто плод ейный сам наружу выполз, будто, пока она жива была, не было ему ходу на белый свет! И похож он был то ли на рыбу, то ли на тритона, вонял тухлятиной и первое, что сделал — попытался мою тетку укусить. Только она баба знающая, поймала его, придушила и тут же в банной печке сожгла.

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»

— Теперь мой черед про колодец рассказать. Охотился я как-то летом, далеко от дома забрался, набрел случайно на заброшенную деревню. Маленькая деревушка, три дома всего. Главное, я в родных местах был, вроде как все мне там знакомо, а этой деревни я и не видел никогда, и не слыхал про нее. Удивился, конечно, огляделся. А жара стояла, пить хочется… Гляжу — колодец. Ряж покосился весь, но ведерко есть, ворот крепкий и цепь, а не веревка. Ржавая цепь, конечно, но не то чтоб насквозь проржавленная. Заглянул я в колодец — блестит на дне вода. Честно скажу, не надеялся, что эту воду можно пить, но все-таки решил попробовать — всякое бывает.

Опустил ведро, услышал, как оно в воду плюхнулось, воды зачерпнуло. Поднимаю. И тут замечаю: все трудней ворот крутить, будто не ведро воды тащу из колодца, а ведро камней. Глянул вниз — ничего не видать. Ворот скрипит, потрескивает, будто вот-вот разломится. Взял ведро за дужку, поставил на край колодца — сам не понимаю, как сразу его из рук не выпустил: в ведре не вода, а сыра земля… Думаете, я никогда колодцев не рыл? Не знаю, что на дне его никакой земли быть не может — только песок да глина? А тут земля… Рыхлая. Глянул — а посередке что-то махонькое, беленькое блеснуло, как жемчужинка. Присмотрелся: батюшки светы, никакая это не жемчужина — это зубик детский, без корня! Вспомнилось сразу: «Мышка-норушка, возьми зуб лубяной, а дай коренной»… Только я-то никакая не мышка, вот и зачем мне этот зуб?

Не по себе мне как-то сделалось с таких событий. Поставил я ведро на землю, осторожно так — сам не знаю почему. И пошел оттуда побыстрей, не оглядываясь. От дома-то я далеко был, не меньше дня ходу, ночевать собирался в охотничьем домике, была у нас со свояком избушка в лесу на такой случай, у озерца. Туда я к закату как раз и добрался, воды родниковой наконец напился, огонь разводить не стал — хлебца поел да и спать лег.

Спится мне обычно хорошо, особенно после того, как по лесу весь день пробродишь. А тут проснулся я вдруг посреди ночи. Темнота — глаз коли. И кажется мне, что рядом со мной кто-то стоит и на меня спящего смотрит… Бывает так, что в лесу чуешь взгляд зверя в спину — так и тут. Вот чую, что на меня смотрит кто-то! И сон как рукой сняло — сердце колотится, пот на лбу холодный… Избушка малюсенькая, печка, лавка и стол с табуретку размером — негде прятаться. И дверь я изнутри на засов запер, чтобы никакой зверь ночью ко мне не влез. Смотрю в темноту во все глаза, боюсь шевельнуться, боюсь вдохнуть поглубже — тишина! Только сердце в ушах бухает… И тут слышу — под дверью какая-то возня. Вот не шаги, а шорохи странные. А потом отчетливый такой стук в дверь, три раза: «тук-тук-тук». Ох, обрадовался же я, что дверь запер! И подумал ведь: «А ну как человек в лесу заплутал да набрел на избушку?» И что надо бы спросить, кто там, — а язык не ворочается! Вот и хочу хотя бы один звук из себя выдавить, и не могу! Тут стук снова повторился, погромче уже. Я вообще дышать перестал… И в третий раз постучали — и снова я не ответил, не шелохнулся. А потом слышу голосок за дверью, детский, жалобный:

— Дяденька, возьми мой зубик, отдай мышке. Пусть она лубяной заберет, а коренной принесет, а? Дяденька, ну пожалуйста, ну возьми мой зубик…

Не знаю, сколько я потом в темноте лежал и вздохнуть боялся — а только, видать, сморил меня сон. А может, и вовсе мне все это приснилось. Проснулся, когда давно рассвело, солнышко в окно заглянуло, над избушкой птицы поют-заливаются — благодать! Все ночные страхи развеялись, поднялся я, потянулся, засов отодвинул, дверь распахнул… А напротив двери то самое ведро с землей стоит, цепь оборванная на дужке болтается. И зубик беленький посередке поблескивает. Ну, я едва в портки малую нужду не справил, по которой из избушки выходил…

А потом осмотрелся по сторонам: лето кругом, теплынь, солнышко, мухи жужжат, птицы поют радостно, родничок журчит — бежит, прозрачный, ручейком в озеро… До чего же жить-то хорошо на белом свете! В общем, взял я этот зубик, завернул в тряпицу и спрятал за пазуху. А уже когда домой вернулся, кинул его за печку, пока в доме никого не было. И как меня бабка когда-то учила, попросил мышку-норушку дать вместо него коренной, похихикал над самим собой…

Я потом пастуха-то порасспросил: и о брошенной деревне, и о том, каким боком мне это дело теперь выйдет… Была, оказывается, брошенная деревня, только ее лес давно заполонил, следа не осталось. Небольшая деревушка была, три дома всего. Пропала у них девочка лет шести, пока взрослые сено ездили косить, а детишки на бабку были оставлены. Бабка старая, слепая — не доглядела. Искали девчонку долго — и следа на нашли. Другие ребятишки, которые тоже в деревне оставались, только плечами пожимали: не знаем, не ведаем, не видали… Ну, пропала и пропала. Родители поплакали, поминки справили. А потом вдруг болеть люди начали. И первой та слепая бабка померла, за ней малые детишки, потом и взрослые — какая-то брюшная хворь с ними приключилась. И вот что странно: сначала болеть стали, а уж потом заметили, что вода в колодце плохая, с душком. Тогда ребятишки и признались, что девочка в колодец упала, а они сразу побоялись рассказать, потому как вроде шалили, играли и доигрались — то ли нарочно ее в колодец столкнули, то ли нечаянно. Только от смерти это признание их не спасло. Человек пять оттуда в живых осталось, и те ушли, бросили деревню. Говорили, что теперь, сколько колодцев ни рой, а все одно вода будет плохая…

Пастух меня пожурил, сказал, что не надо было брать с собой зуб, и за печку его бросать в собственном доме не следовало. Что не к добру мертвые к живых приходят, что быть в моем доме беде…

— И что? В самом деле какая беда случилась?

— Не поверите, мужики. Случилась. Вышла у нас драка с соседней деревней, не поделили мы поляну, где скотину пасти. Так мне в этой драке коренной зуб выбили.

— Вот до чего ж мыши у тебя в доме жадные — зуб ребенку пожалели…

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»