Серия «МОСКВА — ПЕТУШКИ 2.0 Трактат о Лёгкости, заваренн»

Рецепт чая: «Заря Комсомолки». Коктейль, который я составляю лишь в минуты крайнего душевного смятения или абсолютного счастья — что, как показала практика, одно и то же. Берется стакан, ибо граненый стакан есть атом советского космоса. На три четверти наполняется кипятком. Не просто кипятком, а водой из титана, который гудит как трансформаторная будка на исходе пятилетки. В эту бездну чистоты высыпается полпачки грузинского чая № 36. Именно грузинского, потому что в нем есть солнце, пыль тбилисских мостовых и легкое ощущение растраты. Размешивается, естественно, пальцем. Большим. Потому что ложка — это ложь. Сверху стакан накрывается пионерским галстуком, желательно нестираным, пахнущим детством и железнодорожными моделями. Настаивать, пока внутренний горнист не протрубит атаку на гидру мещанства. Пить, обжигаясь верой в светлое будущее. Будущего нет, но вера есть. Парадокс — двигатель жизни.

Глава 1. Курский вокзал - заварил и немедленно выпил

Я сел в электричку Москва — Петушки, когда колокола на вокзале еще не пробили, но уже наливались гневом. Солнце, это вечное око партийного контроля, только-только начинало свою ревизию облаков. У меня был термос. Не просто термос, а снаряд. Китайский, красный, с драконами, которые на морозе становились фиолетовыми. В нем плескался крутой кипяток, основа мироздания, нуль-субстанция, из которой, как известно, Господь и сотворил всё живое, включая дрозофил и начальников ЖЭКов. В кармане у меня шуршал кулек с травами. Я ехал к любимой жене. Не просто к жене, а к той самой, чьи глаза — как два обещания, которые сдерживают. Я был, если выражаться штилем морских волков, капитаном. Потрепанным, уставшим, знающим, что такое течь в трюме и бунт на палубе, но всё еще держащим штурвал.

Едва я сделал глоток из стакана, как напротив материализовался он. В пальто с искрой, с лицом человека, который всю жизнь проверяет билеты, но сам при этом в поездке никуда и никогда. Билетёр. Но не тот, священный станционный смотритель ДЕПО, что щелкает компостером «смерть-рождение», а билетёр по жизни. В глазах его плескалась знакомая мне муть — смесь страха перед открытым морем и желания иметь спасательный круг с вензелями.

— Веничка, — сказал он, хотя я ему не представлялся (они всегда знают имя, это часть их профессии), —  попутчик есть? Чай, путь не близкий. Есть, есть у меня для тебя особый человечек, здесь всем известный. С ним враз в Петушки без остановок.

Я посмотрел на него. Посмотрел сквозь «Зарю Комсомолки», которая уже начинала свой ударный труд в моих жилах. Труд по разжижению мозгов и просветлению духа.

— Слышь, — говорю я ему, и голос мой был тих, как затишье перед заугловым розливом, — я породу твою за версту чую. Ты с твоим человечком из тех, кто сойдет на первой станции, когда откроют окно. Вы ж первые, кто закричит: «У нас в резюме написано «сидеть в вагоне», а не «на сквозняке!»

Он дернулся, как будто я его царапнул компостером по сердцу. А я продолжал, потому что чай уже вступил в реакцию с моей желчью:

— И ты и твои человечки — это прах. Тлен. Суета сует и томление духа, как говаривал Экклезиаст на пятом съезде народных депутатов. И вода и воздух у нас , знаешь ли, в зоне рискованного земледелия. Климат такой. Один. Для всех. И для тех, кто с красным дипломом, и для тех, у кого папа — профессор кислых щей.

Я еще глотнул. И немедленно выпил. Билетёр мял в руках свой фантомный билет.

— Позвольте! — вскричал он фальцетом ущемленной невинности. — Вы, как собственно, и по какому праву? Меня все знают! Опыт, знаете ли! Двадцать лет! Жизнь вложил!

— Вот! — я ткнул в него пальцем, чуть не расплескав «Комсомолку». — Именно! Ты вложил. И требуешь плату не за результат, а за свои прошлые страдания. А страдания твои — грош им цена, потому что они бессмысленны, как отчет о проделанной работе без самой работы. Ты билетёр, ты проверяешь, кто заходит на борт, а сам — балласт. Мешок с опилками.

Он побледнел. Пальто с искрой потухло. Он встал и, не сказав ни слова, пошел по вагону в сторону тамбура, где и сгинул, как сгинули советские копейки.

Я откинулся на жесткую спинку. Электричку качнуло на какой-то забытой Богом и МПС стрелке. Кипяток в термосе булькнул, напоминая о себе.

И тут я понял. Понял, зачем еду, зачем пью, зачем смотрю на эти проплывающие за окном березки, которые Есенин целовал в пробор, а нынешние дачники пилят на протоп бани.

Есть один вопрос, который важнее диплома, важнее справки из психдиспансера, важнее даже знания таблицы умножения. Это вопрос не про деньги. Деньги — это всего лишь бумага с портретами вождей и видами Кремля, чье предназначение — шуршать и утекать.

Вопрос этот звучит божественно просто. Его надо задавать, глядя не в глаза, а чуть выше — туда, где, по моим наблюдениям, у человека находится кнопка «душа». Да, ты это сделал — и мир получил результат. Но как ты его сделал? Ты это выдохнул? Выдохнул легко, как Есенин свои стихи? Или ты это выстрадал? Выгрыз зубами, положив на алтарь десять лет бессонницы и хронический гастрит?

Вот в чем штука. Выдох — это дар. Это легкость. Это когда почти идеал достигнут играючи. А если выстрадал — ты будешь вечно предъявлять Господу Богу и соседям по лестничной клетке счёт за свои неврозы. И счёт этот, как госдолг США, огромен.

Я поглядел в окно. Там, за пыльным стеклом, мелькала станция «Серп и Молот». Хорошая станция. Символичная. Поезд дышал, как загнанный зверь, и нес меня к жене, к моей курочке, к свету, к покою. Я налил себе еще полстакана, плеснул кипятку, посмотрел, как травы завариваются в адскую смесь под названием «Сучий потрох». Ибо там, за поворотом, меня ждали новые попутчики. А значит, и новая проповедь.

И я сказал себе: «Веничка, не суетись. Спроси у каждого. Выдох или страдание? И если услышишь в ответ скрежет зубовный, крестись и беги в соседний вагон. Ибо сказано в писании: не сажай в лодку красных, даже если у них весла из чистого золота. Ищи белых. Тех, кому легко».

Поезд мчался. Термос дышал теплом. Я отхлебнул и немедленно выпил. За лёгкость. За ту самую, которой нам всем так не хватает.

Рецепт чая: «Сучий Потрох». В стакан с кипятком, который уже начал задумчиво остывать, бросить корень валерианы — да побольше, чтоб до самых пяток проняло. Добавить три гвоздя, обычных, строительных, ибо душа наша — не барская теплица, а прорабская бытовка. Щепотку соли «Экстра» — в знак того, что вся наша жизнь есть подсаливание ран. И обязательно махорочный окурок, лучше всего из тамбура, пропитанный сквозняками и разговорами о судьбах родины. Всё это месиво довести до бурления и пить, зажав нос, но широко открыв глаза. Принимать строго по рецепту: в тот самый момент, когда на вас накатывает нестерпимое желание ударить первого встречного за его единоличное мнение о вашей многотрудной работе. Помогает от иллюзий быстрее, чем раствор хлорки от тараканов.

Глава 2. Серп и Молот — Плач по неадекватному вознаграждению

Только отхлебнул я этой адской смеси (и немедленно выпил!), как электричка, застонав, точно ее заставили сдавать квартальный отчёт, остановилась на станции «Серп и Молот». И в вагон вошел ОН. Я сразу понял — Официант. Не по фраку, нет, он был в драной китайской пуховке, но в осанке его, в том, как он нес перед собой воображаемый поднос, читалась трагедия. Трагедия человека, который профессионально передвигает тарелки и ждет за это Нобелевскую премию мира.

Он плюхнулся напротив, и глаза его, полные вселенской скорби, уставились на мой термос. Я знал эту породу. Еще с кооперативных времен, когда держал точку на Рижском рынке. Он из тех, кто подает вам щи, а потом стоит над душой и ждет, что вы упадете в экстазе и отслюнявите на чай шуршунчиков. И горе вам, если вы просто скажете: «Спасибо». Вы для него станете личным врагом, Гитлером и Сальери в одном флаконе.

— Ты посмотри на меня, — начал он без предисловий, и голос его дрожал, как холодец на складе, — я три года учился носить этот поднос! У меня позвоночник треснул в поясничном отделе! Я тарелку с супом могу пронести через минное поле и не пролить ни капли! А они мне говорят: «Слышь, а соль подай». Какая соль?! Где уважение к моим усилиям?

Я сделал еще глоток. «Сучий потрох» обжигал внутренности, но придавал мыслям необходимую циничную трезвость.

— Эх, милый ты человек, — говорю я ему, а сам чувствую, как махорка из рецепта начинает свой дивный метафизический распад в моем мозжечке. — Ты классический случай. У тебя же счётчик внутри. Невидимый такой, с красными циферками. Ты же каждую свою бессонную ночь, каждый свой грамм пота и каждую секунду обиды сложил в копилочку и теперь требуешь с каждого встречного оплаты по этому счёту. Это и есть — неадекватное вознаграждение!

Он моргнул. Я продолжал, потому что проповедь требовала выхода, как пар из свистка:

— Ты думаешь, мир — это собеседование? Думаешь, если ты пришел и рассказал, как тебе было тяжело, тебе должны выдать медаль «За взятие супа» и пожизненную ренту? Нет, голуба моя. Мир смотрит на суп. Суп либо вкусный, либо нет. Всё. Твои усилия никого не колышат. Они остались в тебе, как непереваренный ужин. Нельзя требовать с клиента плату за твои личные проблемы с пищеварением. Это, знаешь ли, моветон.

Я отхлебнул еще. Официант, казалось, сейчас заплачет тем самым супом, который он так героически носил.

— Но я же страдал! — взвыл он. — Я же вложил! Душу!

— Вложил, — согласился я, — это видно. Но продукт-то, друг ситный, от этого не изменился. Ты приносишь результат своих страданий и просишь за него не цену, а компенсацию. За то, что жена пилила. За то, что денег не было. За то, что почек-то всего две, а ты одну уже, считай, на этот поднос истратил. Ты приходишь в ресторан жизни и вместо меню предлагаешь свою автобиографию. «Слезы на первое, нервный срыв на второе, и компот из несбывшихся надежд». Зачем мне это есть, голубчик? Я простого человеческого борща хочу. Сделанного легко. Выдохнутого, как стих Есенина, а не вымученного, как годовой бюджет.

Поезд качнуло. Официант схватился за свой фантомный поднос, и тут я увидел, что он улыбается. Это была улыбка человека, который понял, что страдания его обесценились, а вместе с ними — и вся его личность.

— Так что же мне теперь, — прошептал он, — обратно? Без признания?

— А ты это, — я налил ему остатки «Сучьего потроха» в крышку от термоса, — выпей. И подумай. Может, ты не официант вовсе? Может, суп носить — это не твоя планида? Может, тебе дано другое? Что-то, что ты делаешь играючи? Легко. Как дышишь. И тогда тебе не придется требовать с людей плату за свои усилия. Потому что их, этих титанических усилий, просто не будет. Будет лёгкость. Выдох, а не выстраданный стон.

Он взял крышку дрожащими руками. Выпил. Закашлялся. Соль «Экстра» и махорка сделали свое черное дело — иллюзии посыпались с него, как штукатурка.

— Я… я в детстве марки любил, — сказал он вдруг тихо. — Филателия. Мне это легко давалось. Я каталоги знал наизусть. Играючи.

— Во-от! — закричал я на весь вагон, распугивая алкашей и бабулей с авоськами. — Уже теплее! Ищи свой океан! Только не тот, красный, где всё кровью умыто, а белый, где покой!

Он встал. Распрямил плечи, и впервые за всё время его пуховка показалась мне не убогой, а какой-то одухотворенной. Он вышел на Серпе и Молоте, унося с собой мой граненый стакан. Да и пёс с ним. Такая тара для такого разговора — самое то. Я же достал термос, плеснул чистого кипятку, заварил свежей мяты. Впереди была станция «Реутово», и я знал, что там меня уже ждут. С расписанием, с графиками и с целым ворохом чужих судеб, которые я должен разложить по квадратам, как пасьянс «Могила Наполеона».

Я глотнул мяты (и немедленно выпил!). В горле прояснилось, но в душе клокотал «Сучий потрох» — лучшее средство от неадекватных счетов.

Рецепт чая: «Ханаанский Бальзам». Берется стакан. Бросается туда боярышник — не меньше двух ложек, потому что мы не шутим с вечностью. Добавляется две капли йода — для остроты исторического момента — и перекись водорода, дающая ту самую шипучую пену, с которой гибли цивилизации. Взболтать до цвета запёкшейся крови младенцев, невинно убиенных царём Иродом и партхозактивом. Пить исключительно мелкими глотками, стоя в тамбуре и глядя на мелькающие столбы. Вызывает галлюцинации в виде графиков, секторных диаграмм и прочей бесовской бухгалтерии, от которой бежал Достоевский.

Глава 3. Реутово — Матрица на газете «Правда»

Поезд, этот бегемот из стали и мата, летел к станции Реутово, а я уже чувствовал приближение схизмы. Официант сгинул в утренней мороси, унеся мой стакан, но со мной оставался термос — главный калибр моей метафизики. Я как раз смешал в запасной кружке «Ханаанский Бальзам», и пена его, цвета библейского мора, красиво оседала на стенках. Пахло йодом, подвалом и неминуемым откровением.

И только я сделал глоток и немедленно выпил, как в вагон, дыша энтузиазмом и перегаром, ввалился Студент. Глаза горели тем особенным, второсортным пламенем, каким они горят у людей, прочитавших за ночь две умные книжки и решивших, что они постигли суть. Он сразу сел ко мне, как к родному.

— Эмм, — начал он без представлений, — я вот давеча прочитал, что мир состоит из противоречий. Что есть тезис и антитезис. Что человек — это звучит гордо! Но я запутался. Как мне понять, кто есть кто? Где моё место в этом сияющем, но гнусном мире?

Я отхлебнул «Бальзама». Йод обжег гортань, и масонские формулы сотворения мира поплыли перед глазами.

— Пойдём, — говорю я и беру его за рукав. — Пойдём в тамбур, там стекло запотевшее, и на нём, как на скрижалях, я тебе всё начерчу.

Мы вышли в тамбур. Холод, сквозняк, запах шпал и вечности. Я снял рукавицу и пальцем — да, тем самым большим пальцем, что мешал чай, — стал чертить на запотевшем стекле. Поезд трясло, и линии плясали, но в этом и была истина: всё в мире пляшет, кривое, но система есть.

— Смотри, юноша, — говорю я, а сам чувствую, как «Ханаанский Бальзам» вступает в реакцию с вестибулярными ядрами ствола мозга, — вот она, чертова матрица. Не какая-нибудь плесень, рождённая в кабинетах Гарварда под хруст долларов, а истинная, выстраданная мной лично на салфетках, на спинках сидений, на квитанциях за квартиру. Это матрица, режущая жизнь на четыре части.

Я начертил вертикальную линию. Стекло противно скрипнуло.

— Сия вертикаль, — голос мой стал зычен, как у Левитана, читающего сводку Информбюро, — это КВАЛИФИКАЦИЯ. Внизу — плинтус. Где ничего не умеют, где в школе тройки, а в голове — сквозняк. Вверху — гении, мастера, те, кто знает всё про свою работу, и даже чуть больше, чем надо.

Студент кивнул. Я начертил горизонталь, и она пересекла первую, и на стекле возник крест — самый точный символ нашей жизни.

— А это, — я понизил голос до театрального шёпота, — УСИЛИЯ. То, сколько человек заплатил за то, чтобы забраться по этой вертикали. Слева — легко. Как дыхание. Как стих. Как будто ангелы поднесли на крыльях. Справа — ад. Титанический труд. Бессонные ночи в библиотеках, испорченные глаза и дрожащие руки. Кровь из носу, а не букварь.

Студент побледнел. Я ткнул пальцем в стекло, оставляя жирную каплю йода, выступившую у меня из-под ногтя.

— Теперь смотри. Четыре квадрата, как четыре всадника апокалипсиса, как лев, вол, орел и ангел, известные тебе по гребещиковскому вокалу.

Я показал в левый нижний угол.

— Квадрат первый. Пустота. Ничего не умеет, ничего не делал. Низ квалификации, ноль усилий. Мебель. Опилки. Люди-булыжники. Они не страшны. Страшны другие.

Я ткнул в правый нижний.

— Смотри сюда, студент. Это — ТЕРРОРИСТЫ. Умеют копейку, но страдали за эту копейку, как за рубль. Они пахали, но не взошло. Не дал Господь таланта. Но они же старались! Они же вложили! И теперь они ходят и трясут своей неоплаченной болью. Требуют Нобелевку за то, что просто вышли на работу. Терроризируют душу. Их мало кто любит, но их много.

Палец мой двинулся вверх и вправо. Стекло уже почти оттаяло, но я дунул на него, как Господь на Адама, и иней вернулся.

— А вот это, — говорю я, и голос мой упал до хрипа, — самое опасное. ПРАВЫЙ ВЕРХНИЙ. Красный квадрат. Высокая квалификация. Огромные усилия. Профессионалы с большой буквы. Люди, которые выгрызли своё мастерство у жизни. Они умеют всё. Но какой ценой? Они двадцать лет не спали, у них дипломы, регалии, у них в душе — пепелище. И когда ты смотришь на такого, ты думаешь: «Боже, это же бриллиант!». А это мина. Потому что они будут требовать с тебя плату за все свои двадцать лет страданий. Деньгами, уважением, твоей кровью. И в шторм они не спасут, а скажут: «Я своё уже отработал». Это красный цвет. Цвет тревоги.

Студент смотрел на крест, и в глазах его читалась паника. Я перевёл дух и указал в левый верхний угол. Палец мой дрожал. Туда, где на стекло упал луч зимнего солнца и всё сияло.

— А здесь — БЕЛЫЙ КВАДРАТ. Высокая квалификация, но усилий — ноль. Ты понимаешь? Ноль! Они делают и не замечают, что делают. Как дышат. Как Есенин стихи. Как Высоцкий песни. Как тот пастух, что обогнал чемпионов в марафоне. Им легко! И поэтому они не требуют с тебя экстра тариф. Они адекватны в цене. Они не мстят за критику. Им не жалко. Они — фонтаны, а не колодцы. Это и есть ангелы. Лёгкие как перышко.

Я замолчал. Стекло оттаивало, и линии поплыли, превращаясь в сюрреалистический пейзаж. Студент стоял, вцепившись в поручень.

— Веничка, — тихо спросил он, и в голосе его не было больше комсомольского задора, — а где же мы? Мы с вами, дяденька, в каком из этих квадратов?

Я посмотрел на него. Потом на крест на стекле. Потом допил остатки «Ханаанского Бальзама», чувствуя, как внутри меня разгорается пожар истины. Истины, от которой не убежать, даже если пересесть в другой поезд.

— Мы с тобой, студент, — говорю я ему, и слова падали, как камни в воду, — в красном, конечно. В самом страшном. Мы выстрадали всё, что имеем. Мы мучились, грызли, вкладывали. И теперь ждём, что мир нам заплатит. Но мир — он не кассир. Вот в чём ужас. И я еду в Петушки, чтобы перестать ждать. Чтобы найти лёгкость.

Студент молчал. Поезд начал тормозить. Реутово.

— Мне выходить, — прошептал он.

— Иди, — говорю я ему в спину. — И помни: крест этот — он не на стекле, он в тебе. Ищи белых. И сам стань белым..

Он вышел. А я вернулся в вагон, сел на своё место и уставился на термос. «Ханаанский Бальзам» кончился, но впереди было Кусково, и мне предстояло варить «Слезу Ветерана Труда». Ибо демоны красного квадрата ещё не все пришли ко мне на исповедь.

Я открутил крышку термоса, и пар пошёл из него, как дым из кадила. И немедленно выпил. За упокой нашей гордыни.

Рецепт чая: «Слеза Ветерана Труда». Состав этой микстуры прост, как ведомость на зарплату, где вечно не хватает последней строчки. Смешать чистотел — горький, как осознание собственной ненужности после двадцати лет стажа. Добавить аптечную ромашку — для запаха, того самого, что стоит в коридорах районных собесов, где пахнет валидолом и упущенными возможностями. И кору дуба — обязательно старую, морщинистую, как лицо передовика производства, пережившего три инфаркта и одну реорганизацию. Всё это залить кипятком, размешать, остудить до температуры человеческой обиды. Пить, когда почувствуешь, что мир тебе ДОЛЖЕН. Должен за то, что ты просто живёшь, дышишь, ходишь на службу и не блюёшь на начальство. На вкус — как невыплаченная пенсия. Вязко. Безнадёжно. С привкусом пыли архивов.

Глава 4. Кусково — Демоны Красного Квадрата

Я заварил это зелье прямо в термосе, и по вагону поплыл запах. Запах лекарственной обиды и дубовой непреклонности. И только я поднёс кружку к губам и немедленно выпил, как электричка, скрежеща, вползла на станцию «Кусково». И тут началось.

Они вошли молча. Их было не много, но казалось, что целый полк. Они заполнили вагон, и воздух сгустился до состояния протокола собрания. Это были ОНИ. Демоны Красного квадрата. Ходячие долговые расписки, ожившие исковые заявления к бытию.

Первой села напротив Женщина. Бухгалтер. Я понял это не по её лицу, а по глазам. О, эти глаза! В них полопались все сосуды мира. Не те, что лопаются от крика или водки, а те, что лопаются на третьем курсе, когда ты зубришь госэкзамен четверо суток без сна. Красные, воспалённые, уставшие. Вечно уставшие. Они смотрели на меня с выражением «ты-мне-должен-просто-за-то-что-я-сюда-села».

Рядом с ней плюхнулся Мужчина с портфелем. Портфель был из кожи. Из кожи тех, кто не оправдал его ожиданий. Он хряпнул им по коленям и уставился в одну точку. В точку, где, видимо, находилась его невыплаченная премия за выслугу лет.

— Веничка, — сказала Бухгалтерша, и голос её был как шелест справок, — ты тут про лёгкость разглагольствуешь. Про белых. Про фонтаны. А я тебе скажу: я двадцать лет пахала! Двадцать! Я ночами сидела над бумагами! Я сдала столько балансов, что ими можно вымостить дорогу от Москвы до Петушков и обратно! И что? Приходит молодой, наглый, с глазами без мешков, и говорит: «А давайте попробуем иначе». ИНАЧЕ! Веничка, ты понимаешь?! Я СТОЛЬКО ВЛОЖИЛА! А он просто попробовал! Это несправедливо!

— И я! — взревел Мужчина. — Я этот портфель двадцать лет таскаю! В нём — моя жизнь! Мои презентации! Мои приказы и выстраданные премии! Я выгрызал себе место под солнцем, когда эти, лёгкие, ещё пешком под стол ходили! А теперь меня не ценят. Говорят, надо быть быстрее. ЛЕГЧЕ! Да я им! Я им такое! Пусть попробуют пожить с моей язвой и моей ипотекой!

Я отхлебнул «Слезы Ветерана». Вкус был именно такой, как я и предполагал: как будто лизнул ведомость с минусовым балансом.

— Братцы, — говорю я им, и голос мой был тих, как перед грозой, — вы же мины. Вы классические, эталонные, я бы даже сказал — музейные экспонаты из Красного квадрата. Квалификация на пике. Усилий — вагон и маленькая тележка. Но вы с собой принесли не опыт, нет. Вы принесли счёт. Огромный и просроченный, как кредит в банке «Русский Стандарт».

Я перевёл дух.

— Вы думаете, вы профессионалы? Да. Но цена вашего профессионализма такова, что деевле нанять дилетанта и научить его. Потому что дилетант не будет предъявлять каждую минуту. Вы же в каждый разговор, в каждое совещание, в каждую сделку вставляете свою биографию. Вы минуты не проводите без того, чтобы не напомнить, КАКОЙ ЦЕНОЙ вам дался результат. Вы требуете не зарплаты. Зарплата — это так, семечки. Вы требуете выкупа. За вашу молодость. За ваше здоровье. За вашу неслучившуюся жизнь.

Бухгалтерша прищурилась, и красные её глаза сверкнули, как два стоп-сигнала в ад.

— А что, разве мы не заслужили? — прошипела она. — Разве страдание — не валюта?

— Страдание, — говорю я, и сам чувствую, как внутри закипает «Слеза», — это просто признак того, что ты занимался не своим делом. Либо не так. Если тебе двадцать лет было ТРУДНО, может, это не твоя профессия? Может, ты — художник, которого засунули в бухгалтеры, как жемчужину в навоз? И ты теперь мстишь миру за то, что он не оценил твою жемчужность? Но мир, голуба моя, он смотрит на баланс. Баланс либо сошёлся, либо нет. Ему плевать, что ты ради этого баланса разменяла душу.

— Но как же так?! — Мужчина грохнул портфелем об пол. — Я же вкладывал! Я же верил! А ты говоришь — не заслужили?! Да по какому праву?!

— А по такому, — я начинаю уже заводиться, и в голосе моём прорезается петух, — что лодка одна! И когда начинается шторм, мне не важно, сколько у тебя дипломов и сколько ночей ты не спал. Мне важно, чтобы ты черпал воду, а не сидел над ней, пересчитывая свои обиды. А вы — вы в шторм сядете и скажете: «Я своё уже отработал. Теперь ваша очередь». И утонете с чувством собственной правоты. И нас утянете.

Они молчали. Смотрели на меня с укором всех святых мучеников, которым не поставили свечку. И тогда я понял самое страшное. Я вдруг увидел в их глазах — себя. Себя, требующего с мира плату за свои усилия. Себя — бывшего такого же. И от этого понимания мне захотелось выплеснуть «Слезу Ветерана» прямо на пол.

— Простите меня, — сказал я им, — но я не куплю ваш долг. Я не дам вам той платы, которую вы просите. Не потому, что я злой. А потому, что я сам — такой же. И если я вам заплачу, я утону вместе с вами. А мне ещё до Петушков надо.

Я встал. Взял термос. Поклонился им в пояс, как кланяются на похоронах.

— Вы тут сидите, — говорю я им на прощанье, — и ждите. Может, кто другой зайдёт и купит вашу обиду. Но я — пас. Я иду искать белых.

Я вышел в тамбур. «Слеза Ветерана» еще горчила на губах, но внутри уже поднималась волна какой-то отчаянной надежды. Впереди было «Новогиреево», и я знал, что там меня ждёт встреча с чем-то иным. Чем-то лёгким. Чем-то, что пахнет не архивной пылью, а сиренью и гитарным перебором.

Я открутил крышку, плеснул кипятку, и в тамбур ворвался свежий запах мяты. Я заваривал «Поцелуй Музы». И немедленно выпил. За упокой души моей красной. И за здравие души белой. Той, которую я ещё надеялся обрести. Той, что ждала меня в конце пути, вместе с любимой женой и стаканом прозрачного, как истина, кипятка.

Рецепт чая: «Поцелуй Музы». Берётся иван-чай — не тот, что в пачках с аптечным привкусом, а собранный где-нибудь в лугах за Суздалем, где ещё не вытоптали траву сапоги индустриализации. Добавляется мята — обязательно дикая, ядрёная, та, что пробивается сквозь щебёнку на заброшенных полустанках. Заливается крутым кипятком, чтобы листья расправились, как крылья у ангела. Сверху — ложка мёда. Мёд должен быть липовый, прозрачный, в котором увязла пчелиная вечность. Размешивать серебряной ложечкой. Ежели таковой нет — пальцем. Но чисто вымытым, желательно в святой воде. Категорически нельзя пить, пока не прочтёшь вслух чьи-нибудь стихи. Хоть Пушкина, хоть Пастернака, хоть надпись на заборе, но — с выражением, с придыханием, с чувством. Оказывает эффект творческой эйфории. Мир после глотка перестаёт быть юдолью скорби, а становится черновиком гениальной поэмы.

Глава 5. Новогиреево — Есенин и Фонтан, который не иссякает

Я ушёл из того вагона. Сбежал, если честно. «Слеза Ветерана» ещё горчила на языке, а перед глазами стояли эти красные, воспалённые глаза Бухгалтерши. Я пробирался сквозь состав, как Моисей сквозь пустыню, и искал место, где можно было бы просто выдохнуть.

И нашёл. В третьем вагоне с конца, там, где окна меньше дребезжат и где каким-то чудом не пахло карбидом, сидел он. Парень с гитарой. Обычный парень, в кепке, в пальто с чужого плеча, с гитарой, на которой не хватало двух струн, но это ей, кажется, только шло. Он не играл — он дышал. Пальцы его летали по грифу, и звук был негромкий, ненавязчивый, как будто сама электричка напевала себе под нос колыбельную.

Я сел напротив, не смея нарушить эту гармонию. Достал термос. Заварил «Поцелуй Музы». Мята ударила в нос, и я сразу вспомнил что-то такое… дореволюционное, гимназическое, чего со мной никогда не было, но что было вшито в мою ДНК какой-то ошибкой мироздания.

— Сыграй Есенина, — попросил я его тихо, когда пауза затянулась.

Он поднял глаза. Они были чистые, белые. Не красные, не выцветшие, а именно белые — как облака над Петушками в июне.

— «Много дум я в тишине продумал, Много песен про себя сложил, И на этой на земле угрюмой, Счастлив тем, что я дышал и жил.», — пел он, и превращая звуки в трепетную исповедь, пронизанную внутренним светом.

Я слушал и пил. Иван-чай с мятой входил в меня, как благодать, и я вдруг понял. Понял то, о чём кричал всем этим красным демонам, но что сам не мог толком сформулировать. Есенин! Он же не мучился! Он не выгрызал свои стихи. «Белая берёза под моим окном» — это же выдох! Он увидел берёзу, выдохнул — и получился стих. Он не сидел ночами, подбирая рифму к слову «окном». У него рифма была внутри, как кровь, как лимфа, как дыхание. Ему это ничего не стоило! НОЛЬ! Квалификация — сто баллов, усилия — ноль. Белый квадрат!

— Ты понимаешь, — я повернулся к парню, забыв, что он, вообще-то, играет, — ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты — фонтан. Ты не считаешь капли. Ты льешь и льешь, и тебе не жалко. А знаешь, есть другие? Колодцы. Из них вычерпали всё. И они теперь сидят над каждой каплей и требуют плату.

Он кивнул, не переставая играть. Как будто я ему говорил прописные истины, которые он знал с рождения.

— А ещё, — продолжал я, и «Поцелуй Музы» уже действовал, расправляя извилины, —  вот ты помнишь историю про Андрея Губина? Ну, когда сделали вид, что украли его песню. Думали, он взбесится, устроит скандал. А он: «Ребята, успокойтесь. Я вам ещё одну напишу. И ещё одну». Понимаешь? У него украли, а он — «я ещё напишу». Потому что фонтану не жалко. У него внутри — неиссякаемый источник. А колодец от такого бы умер. У него каждая капля на счету.

Парень перестал играть. Посмотрел на меня внимательно.

— Это ты ведь про формулу, дядь? К ней подводишь? — спросил он.

— Про неё, родимый! — я даже привстал. — Про неё! Нам не нужен идеальный, вымученный, выгрызенный у жизни. Нам нужен почти идеал, но сделанный играючи. Потому что лёгкость, понимаешь ты, лёгкость — это главный фактор выживания! Лёгкий не предаст, не сломается от перегрузок, не выставит в кризис счёт за свою верность. Он просто сделает. И ещё сделает. И ещё!

Я перевёл дух и отхлебнул ещё.

— Есенин мог на салфетке написать шедевр и оставить его в кафе. Потому что знал — завтра он ещё десяток таких же напишет. А Труженик, что убил на одно стихотворение три месяца, — он будет над ним дрожать. И любую критику воспримет как личное оскорбление. Потому что критикуют не стих. Критикуют его недели жизни. Его страдания. Его боль. И вот тут, брат ты мой, и проходит та самая граница.

Я показал пальцем на невидимую черту в воздухе.

— По одну сторону — фонтаны. По другую — колодцы. Фонтаны — белые. Колодцы — красные. Фонтаны спрашивают: «Как сделать лучше?» Колодцы требуют: «Оцените, как мне было трудно!» И выбор, казалось бы, очевиден. Но нет! Мы, дураки, всегда выбирали колодцы. Потому что они выглядели солиднее. У них дипломы. У них опыт. У них мешки под глазами, которые мы принимали за мешки с золотом. А это были мешки с прахом.

Парень улыбнулся. Улыбка у него была, как у ребёнка, который знает больше взрослого, но молчит из вежливости.

— Я просто играю, — сказал он просто. — Это ничего не стоит.

— Вот! — я ткнул в него пальцем. — Именно! Ты просто играешь. И это не делает тебя плохим музыкантом. Это делает тебя НАСТОЯЩИМ музыкантом. Потому что ты на своём месте. И поэтому ты щедрый. Потому что щедрость — это не черта характера. Это следствие лёгкости!

Я замолчал. Поезд мерно стучал. За окном мелькали огни.

— Сыграй ещё, — попросил я.

Он сыграл. Что-то своё, чего я не знал, но что сразу легло на душу, как ложится тёплый компресс на больное место. Я пил «Поцелуй Музы», и мне казалось, что я слышу, как где-то в Раю Есенин читает стихи ангелам, а они аплодируют ему крыльями.

Когда поезд подошёл к Новогиреево, парень встал.

— Мне здесь, — сказал он.

— Жаль, — ответил я.

— Это просто данность, — он пожал плечами.

Он вышел. И в тот момент, когда двери уже закрывались, я почувствовал запах. Не мяты, не мёда. Сирени. Настоящей, майской, хотя за окном был февраль. Я выглянул в окно, но его уже не было. Только запах сирени ещё несколько минут висел в вагоне, напоминая мне о том, что белые — они как ангелы. Приходят, одаривают лёгкостью и исчезают.

Я налил себе ещё «Поцелуя Музы». И немедленно выпил. За всех, кто дышит. За тех, кого мы не замечаем в погоне за красными дипломами и красными глазами. За лёгкость, которой нам всем так не хватает.

Рецепт чая: «Пыль Абиссинских Гор». В кружку с кипятком бросить мускатный орех — не размолотый в пыль фабричным жерновом, а цельный, с морщинами, как карта древнего мира. Добавить корицу — палочку, свёрнутую в трубочку, как послание из караван-сарая. И красный перец — щедро, без жалости, чтобы пробрало до костей и заставило сердце биться чаще, чем это предусмотрено техникой безопасности. Размешать не глядя. Пить залпом, стоя, глядя в окно на мелькающие столбы. Дарует способность видеть таланты под любой рванью и бежать марафон без подготовки. На вкус — как костёр, разведённый на привале кочевниками.

Глава 6. Железнодорожная — Пастух, обогнавший чемпионов

Я заварил эту гремучую смесь, когда электричка, вздрогнув, начала тормозить у перрона «Железнодорожная». Перец ударил в ноздри, корица обняла гортань, и мир стал резким, как фотография на паспорт. В вагон вошёл Пастух.

Я не сразу понял, что он пастух. Никаких овец при нём не было, да и куда их в электричку? Но что-то в его осанке, в том, как он щурился на свет, как ступал по грязному полу, — всё говорило о том, что человек этот — от земли. Или от гор. В драной футболке с надписью «Спорт», которая выцвела до состояния первозданного хаоса.

Он сел напротив, и я сразу узнал его. Не в лицо, нет. Лица у таких меняются каждую эпоху. Я узнал его по судьбе. Это был тот самый пастух, о котором я читал. Тот, что пас коз где-то в Абиссинии или, может, в Чили, а потом увидел толпу, бегущую куда-то с номерами на груди, — и побежал с ними. Без тренировок. Без этих ваших пульсометров и кислородных коктейлей. Просто побежал. И прибежал первым. Оставив профессионалов с их стратегиями позади, как оставляют пустые бутылки на обочине трассы. Первым! Без тренера, без диплома, без справки о допуске. Потому что ему было легко.

— Ты, — говорю я ему, и голос мой уже дрожит от «Пыли Абиссинских Гор», — ты тот самый пастух?

Он посмотрел на меня. Глаза у него были как два масличных пятна — тёмные, но тёплые.

— Я много кто, — ответил он не по-русски, но я понял. — Я много где был. И много где пас.

Я плеснул ему в крышку от термоса «Пыли». Он понюхал, и на лице его отразилось что-то, похожее на улыбку. Выпил. Даже не закашлялся.

— Слушай меня, — начал я свою очередную проповедь, чувствуя, как мускат и перец уже зажигают внутри сигнальные костры, — ты — гений. Но не в том смысле, в каком мы привыкли употреблять это слово на пьяных банкетах. Ты — человек Белого Квадрата. Ты не знаешь, что это, да и знать тебе не надо. Твоя квалификация — высокая, ибо ты прибежал первым. Твои усилия — ноль, ибо ты даже не понял, что участвуешь в соревновании.

В вагоне начали собираться слушатели. Мужик с лицом налогового инспектора, бабка с авоськой, какой-то школьник, что сел ещё в Реутове. Я повысил голос:

— Смотрите все! Вот он, пастух. У него нет резюме. Нет сертификата о прохождении курса «Как бегать марафоны за три месяца, не отвлекаясь от карьеры». Но он может. Ему дано. Это Дар. Природный. И он сам, может быть, не знал о нём, пока случайно не побежал с толпой. А теперь смотрите на профессионалов. У них было всё: методики, тренеры, диеты. Они страдали. Они вкладывали. Они красные. И их обогнал парень в драной футболке и без амбиций. Как вам такое, господа присяжные заседатели?

Бабка перекрестилась. Мужик задумался, и в глазах его мелькнула тоска по несбывшемуся. Я продолжал, потому что «Пыль» уже развязала мне язык до состояния флага на ветру:

— Такие пастухи есть везде. В любой сфере. Это парень из глубинки, что без учебников написал код, который конкуренты не могли повторить и за три года. Это слесарь Гоша, он же Гога, он же Георгий Иванович, что с одного удара молотка чинит то, над чем инженеры ломают голову. Это девушка, которой просто нравится печь хлеб, и её хлеб вкуснее, чем в мишленовских ресторанах, где повара учатся двадцать лет. Они, понимаете ли вы, ДЫШАТ. А мы, дураки, ищем среди тех, кто пыхтит. Среди красных. Среди террористов. Потому что они громче. Они предъявляют дипломы, они трясут своими регалиями, они рассказывают, как им было трудно. А пастух молчит. Он даже не знает, что сделал что-то выдающееся. «Я просто бежал», — говорит он, и нам, привыкшим к тому, что всё стоящее даётся болью, кажется это подозрительным. «Повезло», — говорим мы и отворачиваемся. И идём нанимать красного. И красный нас топит.

Я перевёл дух. Пастух смотрел на меня всё с той же улыбкой. Как будто я рассказывал ему его собственный сон.

— Но как же их найти? — спросил школьник тихо. — Если они молчат и не ходят с дипломами?

— Чуять, — я постучал себя пальцем по носу. — Чуять сердцем. Не смотреть на бумажки. Задавать вопрос. Не про деньги, не про опыт. А про то, КАК ему это далось. «Сколько тебе это стоило?» Если он расскажет про годы страданий, про гастрит, про бессонные ночи — будь осторожен. Если он пожмёт плечами и скажет: «Да как-то  это… повезло .. » — хватай его. Обнимай. И не отпускай. Потому что это — пастух. Это — белый. Их мало. Их, как кроссовки сорок второго размера, разбирают ещё на старте. Умные люди разбирают. Те, кто уже обжёгся на красных. Университеты выхватывают их в шестом классе, корпорации — на третьем курсе. На открытом рынке их почти нет.

— Так что же делать? — спросила мужик, и в голосе слышался надрыв.

— Искать, — я выдохнул и почувствовал, как «Пыль» делает свое дело. — Включать двойное зрение. И ждать. Они есть. Как этот пастух. Сидят, понимаете, в драных футболках на станциях, а мы проходим мимо, потому что привыкли: солидный человек должен быть в костюме и с язвой желудка. А это — неправда. Солидность Бога именно в лёгкости. В том, что Он творит играючи. А мы, по образу и подобию, должны учиться у Него, а не у бухгалтеров с красными глазами.

Пастух встал. Поезд подъезжал к какой-то безвестной платформе, названия которой я не разглядел — то ли «42-й километр», то ли «Тупик Мироздания». Он направился к выходу.

— Погоди, — окликнул я его. — Ты куда?

— Там, за перелеском, стадо, — ответил он просто. — Они без меня разбредутся.

Он вышел. И в вагоне стало тихо. Так тихо, как бывает только в степи перед грозой. Я смотрел в окно, как его фигура в драной футболке исчезает в сумерках. И меня охватила тоска. Щемящая, абиссинская тоска. Понимание того, что лучшие из нас — они не на рынке. Они там, где их никто не видит. Они пасут стада, чинят заборы, играют на гитарах с двумя струнами. И мир держится на них. На тех, кому легко.

Я допил «Пыль Абиссинских Гор». Она обожгла гортань последним, прощальным поцелуем перца. И понял — надо ехать дальше. Потому что впереди была Обираловка, и там меня ждала самая трагическая фигура из всех. Джульетта. Великовозрастная, великомученица, упакованная в чужой пиджак, как селёдка в газету.

Я закрутил термос. Кипяток плескался в нём, обещая новые откровения. Поезд мчался. А я сидел и думал о пастухах. О тех, кто бежит быстрее всех, даже не зная, что участвует в забеге. О тех, кого разобрали. О тех, кого мы упустили. И о тех, кого ещё можно найти. Если чуять сердцем. И не верить бумажкам.

Рецепт чая: «Горький Привкус Свободы». В стакан, ещё хранящий тепло предыдущих откровений, насыпать полынь. Не ту, что продаётся в аптечных пакетиках с аннотацией «для ванн», а дикую, сорванную на пустырях, где раньше стояли храмы, а теперь — гаражи. Полынь должна быть сухая, ломкая, с запахом, от которого плачут старухи и скисает молоко. Залить крутым кипятком. Дать настояться, пока не почернеет, как небо над Колымой. Добавить каплю чернил. Именно чернил, не туши. Тушь — она для ресниц, для кокетства. А чернила — для писанины, для приговоров, для «я больше не могу». Цвет напитка должен стать таким, как ночь над ГУЛАГом: глубоким, беспросветным, но с дрожащей на донышке звездой. Пить медленно, глотками, похожими на всхлипы. Пить, когда осознаешь, что полжизни носил чужой пиджак. Что пиджак этот прирос к коже. Что кожа стала пиджаком. Что отодрать — значит умереть. Но и носить — тоже умереть. На вкус — как свобода, о которой кричат с трибун, но которую никто не пробовал на язык. Горько. Холодно. Честно.

Глава 7. Обираловка — Великовозрастная Джульетта в чужом пиджаке

«Обираловка». Господи, даже название-то какое — будто приговор без права на помилование. Я заварил полынь. Запах пошёл по вагону, и люди, что дремали, вздрогнули во сне. Наверное, им приснилось что-то из школьной программы: двойка по литературе, стыд, несбывшееся. Полынь вообще обладает таким свойством — она будит память. Не ту, парадную, с фотографиями в альбомах. А ту, подвальную, где лежат наши неслучившиеся жизни.

И только я сделал глоток, горький, как телеграмма с отказом (и немедленно выпил), как дверь вагона отворилась, и в проёме возникла Она.

Дама. Не женщина, не баба, не старуха — именно Дама. С той заглавной буквы, которую пишут в плохих романах и хороших некрологах. Ей можно было дать и пятьдесят, и семьдесят, и все сто сорок лет — возраст здесь был величиной не физической, а метафизической. На ней было белое платье. Не подвенечное, нет. Театральное. С рюшами, с бантами, с какой-то гипюровой пеной на груди. Платье Джульетты. Той самой, которой по пьесе — четырнадцать. А по жизни — давно уже пора играть Кормилицу, а не эту вот девочку с балкона.

Она плыла по вагону, и лицо её хранило выражение сложной, многослойной скорби. Скорби человека, который знает, что роль ему не по размеру, но продолжает играть. Потому что другой роли не дали. Или потому что он сам от неё отказался когда-то, махнув рукой и сказав: «А, ладно, и так сойдёт».

Она опустилась на скамью напротив меня, и я вдруг увидел её глаза. О, эти глаза! Они были как два актёрских монолога, которые никто не услышал. В них плескалась вся трагедия Красного квадрата — но не того, где профессионалы с регалиями, а того, где человек живёт не свою жизнь.

— Мадам, — начал я осторожно, и голос мой дрогнул, потому что полынь уже начала свою работу по вскрытию сердечных нарывов, — вам не жмёт этот пиджак?

Она вздрогнула. Посмотрела на меня с изумлением, будто я вслух прочитал её мысли, которые она прятала даже от зеркала.

— Какой пиджак? — спросила она, но губы уже задрожали. — Это платье. Это костюм.

— Это пиджак, — повторил я твёрдо, хотя сердце моё разрывалось от жалости. — Чужой пиджак. Вы надели его, может, в двадцать лет. Может, в тридцать. Вам кто-то сказал: «Ты должна быть Джульеттой». Или: «Ты должна быть бухгалтером». Или: «Ты должна быть хорошей женой». И вы надели. И стали играть. И так заигрались, что пиджак прирос. Теперь это ваша кожа. Но он чужой. Он жмёт. Он трёт. Он не даёт дышать. И вы мучаетесь. И мучаете всех, кто рядом. Потому что требуете с них плату за свою игру. За свои страдания. За то, что вы — великовозрастная Джульетта, которая стоит на балконе не своей судьбы и зовёт Ромео, а Ромео давно спился и уехал в Тверь.

Она заплакала. Не театрально, не заламывая рук. Скупо. Скулы заострились, и под слоем грима проступило лицо — усталое, настоящее, человеческое.

— Я училась, — прошептала она. — Училась носить это. Репетировала. Мне говорили: «Терпи, так надо, зато потом оценят». Я терпела. Я вкладывала. Я думала — оценят. А они… они говорят: «Жёлтого многовато». Или просто молчат. Или уходят к другим. К тем, кому легко. Которые ничего не вкладывали. Которые Джульетты от рождения. А я… Я столько лет… Я не могу снять. Мне страшно. Если я сниму — что останется? Там пустота. Там ничего нет. Этот пиджак — он уже я.

Я налил ей в крышку «Горького Привкуса». Она взяла дрожащими пальцами.

— Пейте, — сказал я ей. — Это полынь. Это свобода. Горькая, страшная, но свобода.

Она выпила. Поморщилась. Чернила оставили на её губах тонкую синюю полоску, как будто она поцеловала промокашку.

— Знаете, — заговорил я, глядя в окно, где в сумерках уже угадывались контуры приближающейся ночи, — это самая страшная история. Страшнее, чем красные с дипломами. Страшнее, чем террористы с их неадекватными счетами. Потому что здесь — насилие над даром. Над тем, что тебе дано. Вам, может быть, дано было другое. Может, вы должны были не играть Джульетту, а варить сталь. Или писать картины. Или растить цветы. А вы влезли в этот белый гипюр и мучаетесь. И мир мучаете. Потому что каждый раз, когда кто-то говорит вам правду — «извините, но вам это не идёт», — вы бьётесь в истерике. Потому что он не просто платье критикует. Он критикует вашу жизнь. Ваши усилия. Вашу жертву. А признать, что жертва была напрасной, — это умереть.

Она молчала. Поезд трясся на стыках рельс. Я продолжал, потому что меня уже несло, как несёт всякого проповедника, дорвавшегося до кафедры:

— И ведь что самое-то поганое, мадам? Я сам такой. Я сам носил чужой пиджак. Я, видите ли, решил научиться рисовать. Четыре месяца рисовал чайку. Четыре месяца страдал, не спал, с женой ругался. А потом пришёл мужик в шляпе и сказал: «Так себе. Жёлтого многовато». И я хотел его убить. Понимаете? Убить! Потому что он не увидел моих страданий. А страдания были. Но они не имели отношения к картине. Я не художник! Я никогда им не был! Я просто надел чужой пиджак — пиджак живописца. И мучился в нём. И требовал с мира плату. А мир не платит. Мир не нанимался оплачивать наши чужие пиджаки.

Она вдруг подняла голову. В глазах её, заплаканных, с потёкшей тушью, что-то мелькнуло. Не надежда. Нет. Что-то другое. Как будто вопрос.

— И что же делать? — спросила она тихо.

— Снять, — сказал я так просто, как будто речь шла о пальто в гардеробе. — Снять этот чёртов пиджак. Даже если кажется, что под ним ничего нет. Даже если страшно. Даже если больно. Снять и посмотреть: а что под ним? Может, там не пустота. Может, там — вы. Настоящая. Та, что любила марки в детстве. Или пекла невероятные пирожки. Или умела утешать так, что люди выздоравливали без таблеток. Снять и начать заново. Поздно? Да, поздно. Но не позже, чем завтра.

Я замолчал. Электричка начала тормозить. «Обираловка» подходила к концу. Дама встала. Расправила свои банты, одёрнула рюши, и в этом жесте было что-то безнадёжно-величественное, как в последнем выходе примадонны, которую освистали, но она кланяется до самой земли.

— Спасибо вам, — сказала она, и голос её был как шелест отслужившей своё театральной программки. — Я подумаю. Может быть. Завтра.

Она вышла. А я остался сидеть, глядя в стакан, где на дне ещё чернела капля полынной горечи, смешанная с чернилами. И мне вдруг стало холодно. Потому что я понял про себя главную и самую горькую правду. Весь этот путь, все эти матрицы, квадраты, формулы — это всё про них. Про других. А про себя? Я, Веничка, бывший кооператор и вечный капитан, я-то сам — не такая же ли Джульетта? Не тащу ли я на себе чужой пиджак? И не прирос ли он ко мне намертво?

Я схватил термос. Плеснул ещё кипятку. Добавил полыни. Может, ошпарить его, этот пиджак? Может, отпарить от души? Я плескал и плескал на себя, но кипятка не хватало. Он остывал быстрее, чем моя решимость.

Я сел. Вытер лицо. И немедленно выпил. За всех Джульетт, которым за пятьдесят. За всех, кто носит чужое. За тех, кто, может быть, однажды решится снять.

А электричка уже несла меня к «Купавне», и там, я знал, меня ждали два близнеца с красными дипломами. И я должен был рассказать им, что диплом — это не гарантия, а приговор. Если, конечно, он выстрадан, а не выдохнут.