Рецепт: «Баланда». Рецепт прост. Берётся казённая алюминиевая кружка — мятая, с номерком, пахнущая хлоркой и чьей-то предыдущей судьбой. Наливается вода. Не кипяток. Даже не тёплая. Вода комнатной температуры, что стояла в титане с позапрошлой пятилетки. Бросается горсть пшена — серого, с камушками, с пылью элеваторов. Добавляется капустный лист. Один. Потому что два — это уже излишество. Соль — по норме. Норма — это когда чуть-чуть, но всё равно невкусно. Варить не на огне, а на ожидании. Размешивать не ложкой, а вздохом. Цвет — мутный, как утро после откровения. Вкус — никакой. Но именно в этом «никак» и заключена вся глубина. Ибо «Баланда» — это не еда. Это напоминание. О том, что даже к финалу нельзя относиться серьёзно. Что даже трагедия — это всего лишь чай без заварки.

Финал. Станция «Депо» — И немедленно уснул

Я вышел на перрон. Сделал шаг. Вдохнул воздух — яблочный, с дымком. И в этот самый момент, когда я уже раскрыл объятия чтобы обнять свою курочку, я вдруг понял страшное. Понял то, что зрело во мне с самой первой главы и чего я, дурак, не замечал за своими проповедями.

Это были не Петушки.

Табличка на станции гласила: «ДЕПО». Не «Петушки». «Де-По». Два слога, как два гвоздя в крышку моего финала. Какое, к чёрту, ДЕПО? Где Петушки? Где моя курочка-жена? Где синие ставни и стакан чистого кипятка?

Я заметался по перрону. Термос в руках предательски булькал остатками остывающей воды. Электричка за моей спиной вздохнула и ушла в ночь, унося с собой всех моих попутчиков — красных, белых, террористов, пастухов. Я остался один. На станции, которой не было в моём расписании.

— Предъявите билет, — услышал я голос.

Передо мной стоял смотритель. Обычный. В форменной шинели МПС. С лицом человека, который никогда не задавал вопрос «сколько тебе это стоило», потому что ему всё всегда стоило одинаково. Я полез в карман. И обмер.

Ни билета, ни документов, ни денег. Ни-че-го. Всё ушло на чаи. На «Ханаанский бальзам». На «Сучий потрох». На «Гастрит Отличника». На «Пыль Абиссинских Гор». Я, Веничка, капитан без лодки, философ без диплома, проповедник без сана, — я спустил всё на травы и коренья. На рецепты. На формулы. Я всё отдал за истину. И остался без билета, и без документов, и без денег.

— Пройдемте, — голос его был как приговор без права на апелляцию. Но в этом голосе не было злобы. Была усталость. Как будто он каждый день вылавливал таких вот дураков, проехавших свою судьбу.

Меня привели в станционный околоток. Комнатка. Стол. Лампа. Лавка. Я сел. Термос поставил рядом. Он уже почти остыл. Кипяток, мой верный спутник, мой соавтор, моя огненная вода, что везла меня через все квадраты матрицы, — предал меня. Остыл. Как остывает всё. Как остываем мы.

Смотритель вышел. Щёлкнул засов.

Мне принесли «Баланду». Алюминиевую кружку с мутным варевом, в котором плавал одинокий капустный лист, похожий на флаг капитуляции. Я поднёс кружку к губам. Глотнул. Вкус был — никакой. Ни горько, ни сладко, ни солёно. Никак. Ноль. Пустота.

И тут меня настигло оно. Прозрение. То самое, которого не купишь ни за какие травы, ни за какой кипяток. Я вдруг засмеялся. Сначала тихо, потом всё громче. Я смеялся, и смех мой отражался от стен, как эхо моих же проповедей. Я смеялся, и вместе со смехом из меня выходил весь этот путь. Все эти станции. Все эти формулы. Вся эта гордыня.

— Дурак! — сказал я себе вслух сквозь смех. — Дурак ты, Веничка, и мудрость твоя дурацкая! Ты всё понял про других. Ты понял про красных. Про белых. Про террористов. Про фонтаны и колодцы. Про чужие пиджаки. Про алиби. Про ответственность. Ты всё это выпил, как двенадцать чаёв, и думал, что стал мудрецом. А самого-то главного ты не понял!

Я отставил кружку и схватился за голову. Истина, что пришла ко мне, была проста до позора. Петушки — это не место. Не станция. Не жена у калитки. Петушки — это внутри. Это состояние. Это лёгкость, которую ты ищешь.

— Ты весь путь кричал: «Ты это выдохнул или выстрадал?» — продолжил я свой монолог. — А сам-то ты? Сам ты — что? Ты выстрадал этот путь. Ты выстрадал эти формулы. Ты старался. Ты вкладывал. Ты был КРАСНЫМ, Веничка! Красным проповедником лёгкости! Ты был террористом, который требовал с мира плату за свои чайные откровения! А лёгкость — она не в том, чтобы доехать до Петушков и обнять жену. Потому что жизнь — это не поезд до Петушков. Петушки — внутри. И если ты пьёшь эту баланду так же легко, как пил «Поцелуй Музы», — вот тогда ты и есть Белый. Вот тогда ты и есть выдох.

Я замолчал. Смех стих. Осталась тишина. И в этой тишине, под лампочкой без абажура, в комнате, где пахло хлоркой и чужой бедой, я вдруг почувствовал ЕЁ. Лёгкость. Ту самую. Невыразимую. Космическую.

Я закрыл глаза и выдохнул. И с этим выдохом, с последней мыслью о том, что даже тут, в депо, в финале, в кутузке, не выстрадал, а именно что выдохнул свою судьбу, Веничка — капитан без лодки, гений без диплома, лёгкий человек с нулевым билетом — улыбнулся. Улыбнулся так, как улыбаются только те, кто всё понял и всё простил. Себе. Миру. Смотрителю. Баланде.

И немедленно уснул.

Конец поэмы.

Рецепт чая: «Ничто». Рецепт этого чая прост, как всё гениальное, и гениален, как всё простое. Берётся стакан. Чистый. Желательно гранёный, ибо грань есть символ предела, за которым начинается бесконечность. Наливается кипяток. Не крутой, не обжигающий — просто горячая вода, которая уже перестала бурлить, но ещё не начала остывать. Температура покоя. Не добавляется НИЧЕГО. Ни чая, ни трав, ни соли, ни мёда, ни полыни, ни перца. Потому что совершенству не нужны добавки. Потому что истина не нуждается в приправах. Потому что ноль — это самое полное число. Оно вмещает всё, ибо ничего не исключает. Цвет — прозрачный. Как воздух. Как душа в момент последнего выдоха. Пахнет — ничем. И пахнет всем. Пить медленно. В тишине. Когда все слова уже сказаны. Когда все попутчики вышли. Когда все чаи выпиты. И остался только ты. И кипяток. И свет в окне. Это — последний чай. И первый.

Глава 12. Петушки — Симфония Нулевого Кипятка

Я заварил «Ничто» ровно в тот миг, когда за окном проплыла первая табличка с надписью «Петушки». Сердце моё дрогнуло. Не забилось быстрее — наоборот, забилось ровнее, спокойнее, как будто всю дорогу оно бежало марафон, а теперь наконец поняло, что можно перейти на шаг. Там, за перелеском, в двух кварталах от станции, в доме с синими ставнями, меня ждала жена. Та, кого я называл про себя «моя курочка». Та, ради которой я и затеял всё это путешествие. Весь этот путь. Все эти чаи.

Я открутил крышку термоса. Кипяток, что бушевал там с самого утра, вскипая от моих откровений, затих. Он был ещё горяч, но уже не обжигал. Я плеснул его в стакан. Чистый. Прозрачный. Без ничего. И поднял к свету.

— Ну что, Веничка, — сказал я сам себе, — вот ты и доплыл.

И немедленно выпил.

Кипяток вошёл в меня, как входит благодать — без усилий, без борьбы. Я сидел в пустом вагоне, смотрел на проплывающие за окном Петушки — не парадные, не столичные, а обычные: покосившиеся заборы, яблони в снегу, дымок над трубой, — и думал. Думал о том, что понял за эту ночь. Вернее, не думал — вспоминал. Всё складывалось в единую симфонию. В ту самую, которую я сейчас, на подъезде к конечной станции, готов был сыграть на расстроенных струнах своей души.

Вот они, мои открытия. Мои выстраданные и выдохнутые истины.

Первое. Мир делится не на богатых и бедных, не на умных и глупых, не на красных и белых. Мир делится на тех, кто выдохнул, и тех, кто выстрадал. На фонтаны и колодцы. На лёгких и тяжёлых. И это единственное деление, которое имеет значение. Всё остальное — от лукавого. От дипломов. От резюме. От собеседований.

Второе. Лёгкость — это не поверхностность. Лёгкость — это дар. Это дыхание Бога в человеке. Это то, что дано, а не заработано. Её нельзя купить, нельзя вызубрить, нельзя выгрызть. Она либо есть, либо нет. И если она есть — это значит, что человек на своём месте. В своём пиджаке. В своей роли. И он не будет требовать с вас плату за свои страдания — потому что страданий не было. Был только труд. Радостный. Лёгкий. Как полёт.

Третье. Мы, дураки, всегда выбирали не тех. Мы брали красных. Террористов. Тех, кто громче кричал и больше предъявлял дипломов. Мы принимали их боль за доблесть. Их бессонные ночи — за гарантию качества. Их гастрит — за профессионализм. И ошибались. Потому что страдание — не признак мастерства. Страдание — признак того, что человек либо не на своём месте, либо не так делает своё дело. Страдание — это брак. А мы возвели брак в культ.

Четвёртое. Формула 0.9. Не надо искать идеальных. Надо искать лёгких. Идеальный — он потому и идеальный, что вымучен. 1.0 — это почти всегда красный цвет. Кровь. А нам нужен 0.9. Почти идеал, но сделанный играючи. С ошибкой, но — с лёгкой ошибкой. С правом на неё. С улыбкой. Такой человек в шторм не предаст, в кризис не выставит счёт, в трудную минуту не скажет: «Я своё уже отработал». Он просто сделает. И ещё сделает. Потому что ему нетрудно.

Пятое. Чужой пиджак — это источник всех бед. Каждый второй из нас таскает на себе чужую жизнь. Чужую профессию. Чужой брак. Чужую роль. Кто-то надел это в детстве, и пиджак прирос. Кто-то — в юности, из страха. Кто-то — в зрелости, из выгоды. Но результат один: ты мучаешься сам и мучаешь других. Потому что требуешь с них плату за то, что тебе жмёт. А признать, что пиджак чужой, — страшно. Это значит остаться голым. Но лучше быть голым, чем в смирительной рубашке.

Шестое — и самое страшное. Я сам, Веничка, бывший кооператор, капитан без лодки, проповедник без сана, — я сам всё это делал. Я сам сознательно нанимал красных. Я сам искал алиби. Я сам был билетёром. И только сегодня, на станции Кучино, выпив «Пот Иуды», я понял это. И принял. И смыл с себя. Кипятком. Солью. Правдой.

Седьмое. Выход есть. Всегда есть. Даже на рынке, где нормальных разобрали. Даже там, где одни красные остались да террористы. Даже в аду поликлиник, инструкций и протоколов. Потому что белые есть. Их мало — два с половиной процента. Но они есть. Они сидят с гитарами. Они пасут стада. Они лечат словом. Они просто делают. И их можно найти. Не через резюме. Не через дипломы. А через вопрос. Один-единственный. Тот, что я выучил наизусть: «Ты это выдохнул или выстрадал?» И слушать. Сердцем. Не ушами.

Восьмое — и последнее. Петушки есть у каждого. Не географическая станция. Не точка на карте. А место, где тебя любят. Где тебе легко. Где не надо ничего доказывать. Где можно просто быть. И пить чистый кипяток. «Ничто». Самый вкусный чай на свете.

Я допил стакан до дна. Поставил его рядом. За окном уже были Петушки. Первые дома. Первые фонари. Я знал: сейчас поезд остановится, я выйду на перрон, и там, в свете станционного фонаря, будет стоять она. Моя жена. Моя лёгкость. Моя конечная станция. Я обниму её. Я ничего не буду рассказывать — ни про матрицу, ни про красный квадрат, ни про поезд, ни про чаи. Я просто скажу: «Я доехал». И она поймёт. Потому что Белые — они всё понимают без слов.

Я закрыл термос. Все чаи выпиты. Все откровения случились. Я поднялся и пошёл к выходу. В тамбуре я на секунду задержался. Прислонился лбом к холодному стеклу. И сказал — сам себе, Богу, электричке, всему миру:

— Спасибо. Я понял. Я выбираю лёгкость. Я выбираю Белых. Я выбираю выдох. Аминь.

И немедленно выпил. Последний глоток. Горсть воздуха. Симфония «Ничто» была окончена.

Поезд остановился. Двери открылись. Я шагнул на перрон. И в этот момент я понял, что весь мой путь — все эти станции, все эти чаи, все эти попутчики — всё это было только прелюдией. А симфония — она только начинается.

Я пошёл. Легко. Как дышал. К своим Петушкам. К своему финалу. К своему началу.

И за моей спиной электричка вздохнула и растворилась в ночи. А вместе с ней растворились и все красные, и террористы, и билетёры, и Джульетты в чужих пиджаках. Они остались там. В том поезде. А я — я вышел. На свободу. На свет. На лёгкость.