Серия «Неудобные мысли »

Макиавелли четырнадцать лет работал на Флорентийскую республику. Он вёл дипломатическую переписку, ездил с поручениями к правителям, занимался вопросами войска. В 1512 году Медичи вернулись к власти, республика пала, а он потерял должность. В 1513-м его арестовали по подозрению в заговоре, пытали и затем освободили.

В том же году Макиавелли взялся за «Государя». Трактат издали только после его смерти, в 1532-м. Это важная подробность: о способах удержать власть писал человек, который своими глазами видел, как её теряют — и как быстро меняется судьба тех, кто оказался на проигравшей стороне.

В XV главе «Государя» Макиавелли противопоставляет политическую действительность представлениям об идеальном правителе. Его интересует не перечень красивых добродетелей, а то, что происходит, если применять их без оглядки на обстоятельства.

Пример — щедрость. Мы привыкли считать её достоинством. Но представьте правителя, который постоянно раздаёт деньги, чтобы все говорили о его великодушии. Рано или поздно казна опустеет. Чтобы продолжать раздачи, понадобятся налоги. И теперь за хорошую репутацию одного человека платят те, кто совсем не просил такой щедрости.

В XVI главе Макиавелли делает парадоксальный вывод: репутация скупого правителя иногда полезнее репутации щедрого.

Это ещё не разрешение на жестокость или коррупцию. Это напоминание, что в политике стоит смотреть не только на красивый мотив, но и на стоимость его реализации.

Самый известный вопрос XVII главы «Государя» звучит примерно так: что надёжнее для правителя — любовь или страх? Макиавелли предпочёл бы их сочетание. Но если выбирать приходится что-то одно, считает страх более устойчивой опорой.

Объяснение безрадостное: благодарность и привязанность могут исчезнуть, когда преданность начинает дорого стоить. А ожидание наказания действует и в неприятных обстоятельствах.

Здесь обычно обрывают цитату и объявляют Макиавелли поклонником террора. Но у него есть существенная оговорка: правителю необходимо избегать ненависти. Особенно опасны произвольное насилие и посягательства на имущество подданных.

То есть речь не о том, чтобы все постоянно жили в ужасе. Страх, по его расчёту, может поддерживать повиновение; ненависть толкает людей искать способ избавиться от власти. Разница для политического реалиста принципиальная.

Но для нас остаётся другой вопрос: кто контролирует момент, когда «необходимая суровость» превращается в произвол? Если ответ — «сам правитель», этого явно недостаточно.

В XVIII главе Макиавелли сравнивает правителя с двумя животными. Лев может отпугнуть волков, но не видит ловушек. Лисица замечает ловушки, но не умеет отогнать волков.

В переводе на политический язык: мало иметь армию, если не понимаешь чужих намерений. И мало уметь договариваться, если не можешь защитить государство, когда договорённость нарушена.

Эта метафора подводит Макиавелли к особенно спорной мысли: не каждое обещание следует выполнять при любых обстоятельствах. Особенно когда основания, на которых оно было дано, исчезли, а другая сторона сама не соблюдает обязательств.

Логика понятна. Но здесь легко спрятать любое предательство за словами «обстоятельства изменились». Именно поэтому рассуждение Макиавелли полезно читать вместе с вопросом об ответственности: кто и как докажет, что другого выхода действительно не существовало?

В VII главе «Государя» Макиавелли приводит историю Чезаре Борджиа, который пытался установить контроль над Романьей. Область страдала от беспорядка; для наведения порядка Борджиа использовал сурового наместника Рамиро де Орко.

Наместник действовал жёстко, восстановил управляемость и вызвал ненависть. Тогда Борджиа распорядился его казнить. Макиавелли описывает тело Рамиро, выставленное на площади Чезены: это должно было произвести впечатление на население и отделить нового властителя от непопулярной жестокости.

В политическом расчёте это выглядит ловко: сперва чужими руками подавить беспорядки, затем публично избавиться от человека, с которым они ассоциируются.

Но попробуйте рассказать ту же историю иначе — от лица казнённого наместника или жителей, пострадавших от его действий. «Удачная политическая операция» сразу приобретает другой смысл.

Сам Макиавелли рассматривает этот случай прежде всего с точки зрения укрепления власти. Но читатель не обязан принимать его критерий успеха. Кто отвечает за цену порядка? И насколько устойчив порядок, в котором людей можно использовать, а затем демонстративно уничтожить?

Главная проблема такого политического реализма — удивительная пластичность слова «необходимо».

Запретить критику? Нужно единство. Нарушить обещание? Изменились обстоятельства. Скрыть правду? Люди не готовы её услышать. Если решения и их необходимость оценивает один и тот же человек, границы допустимого становятся очень подвижными.

Значит ли это, что Макиавелли оправдывал любую тиранию? Такой вывод был бы слишком удобным. Во-первых, его рекомендации в «Государе» привязаны к вопросу устойчивости власти, а не к идее, что всякое насилие хорошо. Во-вторых, у него есть другая большая книга, которую часто обходят стороной.

В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» автор подробно исследует Римскую республику. Его интересуют законы, политические конфликты и условия сохранения гражданской свободы. Он даже утверждает, что противостояние народа и знати может приносить хорошие законы, если общество умеет оформлять конфликт политически.

Это не отменяет мрачных советов из «Государя». Но делает неверным привычный портрет Макиавелли как человека, всю жизнь мечтавшего о безнаказанном тиране. Учёные продолжают спорить, как согласовать две стороны его наследия.

И в этом есть неожиданное продолжение наших предыдущих статей. Гоббс спрашивал, как избежать разрушительного конфликта. Локк — как удержать власть в пределах доверенных ей полномочий. Макиавелли же настойчиво спрашивает: что делать, когда благие принципы сталкиваются с обстоятельствами, которые нельзя игнорировать?

Да, может. Если его порядочность сводится к желанию выглядеть безупречно, а о последствиях собственных решений он предпочитает не думать.

Но верно и обратное: ловкий и успешный политик вовсе не обязательно хороший правитель. Он может выиграть войну, удержать власть и при этом разрушить всё, что делало государство достойным защиты.

Поэтому важны оба вопроса: что дали действия правителя и какой ценой они были совершены. Ни искренние намерения, ни удобная ссылка на результат не снимают ответственности.

Макиавелли не даёт нам простого морального утешения. Зато заставляет увидеть проблему, которую легко пропустить: иногда политика — это выбор между плохими решениями. Но признать это ещё не значит дать политикам право самим объявлять себя невиновными.

Представьте, что правитель может избежать большой войны, только нарушив обещание союзнику. Вы бы поддержали такое решение? Или соблюдение обязательств важнее, даже если последствия окажутся тяжёлыми?

Мне особенно интересны аргументы тех, кто считает, что правило должно действовать и в неудобных обстоятельствах.

В Telegram я собираю схемы, которые помогают быстро сопоставить аргументы разных мыслителей. Для темы Макиавелли готовится отдельный разбор «Лев и лисица»: где нужна сила, где необходима дипломатическая хитрость и как обе стратегии могут обернуться против правителя.

Канал проекта: https://t.me/MINDREVOLT1

Спасибо за прочтение

В предыдущей статье мы говорили о Томасе Гоббсе и его «Левиафане». Гоббс опасался общества без сильной общей власти. Когда никто не может обеспечить исполнение договоров и безопасность людей, даже мирные соседи рискуют превратиться во врагов. Логика понятная: лучше согласиться на ограничения, чем постоянно опасаться за свою жизнь. Джон Локк смотрел на проблему несколько иначе.

Он родился в 1632 году и застал эпоху, когда Англия переживала серьёзные политические потрясения. Страна успела пройти через гражданские войны, казнь короля, республиканское правление, восстановление монархии и очередную смену власти. Материала для размышлений хватало. И если Гоббса особенно тревожил вопрос, как предотвратить хаос, то Локка интересовала другая проблема: почему одни люди вообще получают право управлять другими?Ведь способность приказывать ещё не означает права это делать. Грабитель с пистолетом тоже может заставить вас отдать деньги. Только мы почему-то не спешим признавать его законным министром финансов. Собственно, с этого и начинается разговор о законности власти.

Локк исходил из довольно смелого для своей эпохи положения: люди по природе свободны и равны. Это не означает, что все одинаково умны, богаты или сильны. Речь о другом: никто не рождается с естественным правом распоряжаться остальными как своей собственностью. У человека есть права на жизнь, свободу и собственность. Причём Локк считал, что эти права не возникают исключительно по решению правительства. Государство должно их защищать, а не раздавать по настроению. Разница принципиальная. Представьте, что вам говорят: «Ваше имущество принадлежит вам, пока я разрешаю им пользоваться». Довольно сомнительное право собственности, согласитесь. У Локка естественное состояние — жизнь людей без общей политической власти — не обязательно превращается в тотальную войну. Даже тогда, согласно его теории, людей связывает естественный закон, запрещающий произвольно причинять вред друг другу. Проблема в другом.

Люди слишком плохо подходят на роль беспристрастных судей в собственных конфликтах.

Допустим, два соседа поспорили из-за участка земли. Один считает, что сосед передвинул забор на метр. Второй уверен, что забор всегда стоял именно там. Оба считают себя пострадавшими. Оба убеждены в своей правоте. А теперь предложите им самостоятельно вынести справедливое решение. Есть подозрение, что оно окажется разным. По Локку, именно поэтому людям необходима общая система законов, беспристрастный суд и возможность обеспечить исполнение решений. Не потому, что человек без государства обязательно превращается в дикаря. А потому, что защищать свои права в одиночку неудобно, опасно и далеко не всегда справедливо.

Здесь Локк делает важный шаг. Если люди учреждают государство ради защиты своих прав, то власть получает полномочия для определённой цели. А не просто потому, что кому-то захотелось командовать. Представьте, что вы наняли охранника. Он должен следить за домом, не пускать посторонних и предотвращать кражи. В первый месяц всё прекрасно. Во второй он требует предоставить ему отдельную комнату. В третий сообщает, что теперь самостоятельно решает, когда вам возвращаться домой. А в четвёртый объясняет, что половину вашего имущества придётся передать ему. Исключительно ради вашей безопасности.

На возражения отвечает:

«Вообще-то без меня вас давно ограбили бы». Как-то не так вы представляли себе работу охранника. Конечно, государство устроено сложнее частной охранной фирмы. Но смысл аналогии понятен.

Полномочия, переданные ради защиты людей, не становятся безграничными только потому, что их кому-то передали.

Локк рассматривал политическую власть как доверенную обществом. Её задача — сохранять жизнь, свободу и собственность граждан, действуя ради общего блага. Поэтому даже законодательная власть не должна превращаться в инструмент произвольного господства. Государство не создавалось для того, чтобы одни люди получили официальное разрешение распоряжаться другими как захотят. По крайней мере, именно так это видел Локк.

Здесь возникает ещё одна проблема. Предположим, общество решает вопросы голосованием. Большинство поддержало закон. Всё демократично, процедура соблюдена. Но сам закон несправедлив. Например, большинство решило, что имущество небольшой непопулярной группы граждан можно просто забрать и поделить между остальными. Означает ли результат голосования, что решение стало справедливым? Нет, если исходить из принципов Локка. Большинство вправе принимать коллективные решения, но политическая власть всё равно ограничена естественным законом и целью защиты прав. Кстати, Локк не был против налогов как таковых. Он признавал налогообложение при согласии общества, в том числе выраженном через представителей. Проблема для него заключалась не в самом факте существования власти, налогов или законов. Проблема — в произволе.

И получается интересная вещь.

Законность процедуры ещё не гарантирует справедливость каждого решения.

Впрочем, современную систему защиты прав человека, независимых судов и конституционного контроля нельзя считать исключительно изобретением Локка. Она складывалась постепенно. Но его идеи помогли обосновать необходимость ограничивать политическую власть.

На мой взгляд, здесь начинается наиболее спорная часть философии Локка. Он считал, что правительство может утратить доверие общества. Не потому, что какой-то закон оказался непопулярным. И не потому, что правитель совершил ошибку. Локк различал отдельные нарушения и последовательную попытку установить произвольную власть. Если правительство систематически разрушает права, ради защиты которых было создано, народ может получить основание изменить или устранить его. Это серьёзное утверждение. Ведь получается, что политическая власть не обладает безусловным правом на повиновение. У неё есть обязанности перед обществом. И здесь философия Локка расходится с подходом Гоббса особенно заметно. Гоббс прежде всего боялся распада политического порядка. Локк опасался, что сам правитель может стать разрушителем этого порядка. Оба понимали цену гражданских конфликтов. Просто по-разному оценивали опасность неограниченной верховной власти. Однако в позиции Локка есть сложность. Кто определит, что государство окончательно перестало выполнять свои обязанности? Где граница между серьёзной ошибкой правительства и злоупотреблением властью, разрушающим основы политического общества? В реальной жизни люди далеко не всегда способны договориться даже о том, что считать справедливым налогом. А здесь речь идёт о праве изменить целое правительство. Локк понимал этот риск и не изображал людей толпой, готовой поднимать восстание из-за каждого неудобного решения. Он рассчитывал, что общество долго терпит отдельные ошибки, но способно распознать последовательный произвол. Насколько надёжно это работает — вопрос гораздо более трудный.

Есть в философии Локка ещё одна проблема, которая мне особенно интересна. Он придавал большое значение согласию людей на политическую власть. Звучит разумно. Но давайте вспомним, как большинство из нас оказалось гражданами своего государства. Никто не устраивал нам собеседования перед рождением. Не предлагал выбрать страну из каталога. Не показывал договор с подробным перечнем прав, обязанностей и налоговых ставок. Мы просто родились в определённом месте. И обнаружили, что уже включены в систему правил. Локк пытался решить эту проблему через понятие молчаливого согласия. Например, пользуясь землёй и определёнными благами политического общества, человек принимает связанные с этим обязанности соблюдать его законы. Но такое объяснение вызывает вопросы.

Предположим, вам предлагают воспользоваться выходом из здания, если вас не устраивают его правила. Вы согласны уйти. Только затем выясняется, что выход находится в нескольких тысячах километров, а дорога туда стоит несколько годовых зарплат. Формально никто вас не держит. Но можно ли назвать такой выбор свободным? Это одна из известных трудностей теории согласия Локка. И мне кажется, она гораздо интереснее очередного спора в духе «государство хорошее или плохое». Потому что заставляет задуматься, откуда вообще берётся обязанность подчиняться законам, на принятие которых конкретный человек никогда прямо не соглашался.

Часто споры о власти сводят к двум позициям. Одни уверены, что без сильного государства всё немедленно развалится. Другие считают, что чем меньше власти, тем лучше. Но, по-моему, интереснее другой вопрос.

Можно ли создать государство, достаточно сильное для защиты людей, но при этом достаточно ограниченное, чтобы оно не могло безнаказанно злоупотреблять этой силой? Локк не оставил готовой инструкции по решению проблемы. Зато предложил важный принцип: власть существует ради общества, а не общество ради власти. И если государство требует от граждан соблюдать правила, разумно ожидать, что сама власть тоже будет связана правилами. Иначе возникает довольно нелепая ситуация. Мы создавали институт, чтобы избавиться от произвола. А в итоге просто сделали произвол официальным.

Так что я бы поставил вопрос иначе: что опаснее — государство, которое не может защитить своих граждан, или государство, от которого гражданам приходится защищаться самим?

И главное — как избежать обоих вариантов одновременно?

Допустим, завтра утром вы просыпаетесь и узнаёте, что государство исчезло. Не в результате войны или катастрофы. Просто исчезло. Никакой полиции, судов, приставов и органов власти. Никто больше не выписывает штрафы, не собирает налоги и не говорит, что вам можно делать. Поздравляю, теперь вы свободны. Настолько, что даже немного завидно. Хотите построить гараж посреди двора? Пожалуйста. Хотите открыть круглосуточный бар в собственной квартире? Кто вам запретит? Правда, на следующий день сосед решает, что ваш гараж отлично подходит для хранения его вещей. А другой сосед приходит к выводу, что у вас подозрительно много продуктов и было бы справедливо поделиться. Можно, конечно, объяснить обоим, что они не правы. Только возникает вопрос: а кто теперь решает, что вообще правильно? И, главное, кто заставит их с этим решением считаться? Вы можете быть прекрасным человеком. Никого не обижать, уважать чужую собственность, даже музыку после одиннадцати не включать. Но где гарантия, что все вокруг придерживаются тех же принципов? Вот мы и подошли к одной неприятной мысли.

Для того чтобы ваша жизнь превратилась в кошмар, совершенно необязательно быть плохим человеком. Иногда достаточно жить среди людей, в намерениях которых вы не уверены.

В 1651 году английский философ Томас Гоббс опубликовал книгу «Левиафан». Название звучит так, будто речь пойдёт об огромном морском чудовище. Отчасти так и есть. Только чудовищем окажется государство. Гоббс жил в эпоху английских гражданских войн.

Он видел, к чему может привести борьба за власть, когда разные группы считают именно себя носителями законного порядка. И задался вопросом: что случится с людьми, если убрать власть, способную заставлять всех соблюдать общие правила? Получившуюся ситуацию он назвал естественным состоянием.

Важно: речь не о том, что когда-то абсолютно все люди жили именно так. Это прежде всего философская модель. И вывод у Гоббса был не особенно жизнерадостным. Без общей власти люди рискуют оказаться в состоянии войны всех против всех. Звучит так, будто философ очень не любил человечество. Но здесь есть нюанс. Гоббс не утверждал, что каждый человек непременно мечтает кого-нибудь ограбить или убить. Проблема гораздо интереснее.

Даже хорошие люди могут начать вести себя опасно, если перестанут доверять друг другу.

Допустим, у вас есть запасы еды. Ваш сосед знает об этом. Вы ничего против него не замышляете. Но откуда вам знать, что он ничего не замышляет против вас? Возможно, он рассуждает точно так же. И вот два вполне приличных человека начинают подозревать друг друга. Покупают оружие, укрепляют двери, собирают союзников. Каждый делает это ради собственной безопасности. И каждый своими действиями убеждает другого, что опасность действительно существует. В итоге конфликт может начаться ещё до того, как кто-то совершил что-нибудь плохое. Именно поэтому для Гоббса война — это не только драки и сражения, но и состояние, в котором нет уверенности в мире. Тишина ещё не означает безопасность. Иногда это просто момент, когда все ждут, кто ударит первым.

Ниже — общая логика аргумента Гоббса: от недоверия к потребности в сильной общей власти.

Хорошо. Допустим, люди всё-таки собрались и решили жить мирно. Не воровать. Не убивать. Не захватывать чужое имущество. Отличный план. Даже удивительно, почему никто раньше не додумался. Но у него есть маленький недостаток. Что делать с человеком, который этот договор нарушит? Допустим, кто-то решил забрать ваш урожай.

Вы говорите ему:

— Мы же договаривались!

А он отвечает:

— Я передумал.

И что теперь?

Можно напомнить ему о морали, совести и общественном благе. Возможно, даже прочитать небольшую лекцию о правах человека. Но если у него в руках дубина, лекция может оказаться довольно короткой. Гоббс видел здесь фундаментальную проблему: соглашениям нужна гарантия исполнения. Он не считал слова и обещания бесполезными. Просто без общей силы, которой люди доверяют и которой опасаются ослушаться, никто не может быть уверен, что остальные выполнят обещанное. Поэтому недостаточно договориться о правилах. Нужен кто-то, кто сможет обеспечить их соблюдение. И вот здесь начинается самое интересное.

Представьте, что группа людей решает:

Давайте создадим общую власть. Пусть она устанавливает правила и следит за их соблюдением. А мы согласимся подчиняться.

Взамен каждый получает возможность рассчитывать, что другие тоже не смогут безнаказанно делать всё, что им вздумается. В философии Гоббса это и есть основа общественного договора. Причём речь не о том, что наши предки однажды собрались на площади и подписали какой-то исторический документ. Это способ объяснить, откуда может возникать законная политическая власть. Люди договариваются между собой признать единого суверена — человека или собрание, обладающее верховной властью. А дальше обнаруживается забавная вещь. Ещё вчера каждый мог самостоятельно применять силу для защиты своих интересов. Теперь значительная часть этой свободы уступается общей власти. И делается это не обязательно из любви к начальству. Просто альтернатива кажется ещё хуже.

Мы соглашаемся ограничить собственную свободу, чтобы чужая свобода не превратилась для нас в постоянную угрозу.

В этом и заключается один из главных парадоксов «Левиафана». Государство создано людьми, но получает власть над ними. Оно должно защищать человека от других людей. И ради этого получает возможность принуждать самого человека. Кстати, Гоббс вовсе не считал обязательным, чтобы сувереном был король. Верховная власть могла принадлежать и собранию. Но в одном он был весьма категоричен: она должна быть достаточно сильной и единой, иначе общество рискует вернуться к раздорам.

И вот тут мне хочется задать Гоббсу один вопрос.

Допустим, мы согласились. Создали мощное государство. Передали ему полномочия. Дали возможность устанавливать законы и применять силу.

Хорошо.

А что делать, если однажды сама эта власть станет источником опасности? Кто защитит нас от защитника? Получается, мы боялись соседа с дубиной, а в итоге создали организацию, у которой дубин гораздо больше. И теперь должны надеяться, что пользоваться ими она будет исключительно в наших интересах. Звучит не совсем успокаивающе. Гоббс, конечно, не был настолько наивен, чтобы не замечать этой проблемы. Он понимал, что правители могут злоупотреблять властью. Более того, он признавал за человеком неотчуждаемую свободу защищать собственную жизнь. Например, человек не обязан добровольно соглашаться на собственное убийство. Но в целом философ относился к разрушению государственной власти с большим подозрением.

Почему?

Потому что считал гражданскую войну и распад порядка одним из худших сценариев для общества. Для него даже несовершенная сильная власть могла выглядеть предпочтительнее ситуации, в которой разные вооружённые группы снова начинают выяснять, кто здесь главный. Это не означает, что Гоббс создал идеальную систему. Наоборот, его позиция порождает очень серьёзную проблему: как сделать власть достаточно сильной, чтобы она защищала людей, но недостаточно бесконтрольной, чтобы начать им угрожать? Позднее философы предложат другие ответы. Например, Джон Локк будет гораздо больше внимания уделять ограничению власти и правам граждан. И спор между безопасностью, свободой и пределами государственных полномочий никуда не исчезнет.

Вот что мне кажется самым интересным во всей этой истории. Когда мы говорим о свободе, обычно имеем в виду возможность делать то, что хочется. Но допустим, человеку ничего не запрещено. Он может свободно передвигаться, говорить, работать, покупать имущество. Только есть одна проблема: любой более сильный человек тоже может делать всё, что ему хочется. В том числе отнять у него имущество. Формально запретов нет. Но насколько свободен тот, кто каждую ночь опасается за свою жизнь? С другой стороны, если государство способно ограничить вообще любое действие под предлогом безопасности, в какой момент защита превращается в контроль? И где проходит граница? Возможно, самый неудобный вопрос состоит не в том, зачем нам государство.

А в том, сколько власти над собой мы готовы отдать ради обещания, что нас оставят в покое.

Причём обещание ещё не гарантирует результат.

Представьте два общества.

• Первое. Государственная власть ограничена, запретов мало. У граждан большая свобода действий, но общие институты слабы и не всегда способны обеспечить безопасность.

• Второе. Государство сильное, порядок поддерживается жёстко, уровень насилия низкий. Однако власть имеет широкие полномочия и серьёзно ограничивает свободу граждан.

Разумеется, это нарочно упрощённые крайности. Сильные институты не обязательно означают произвол, а свобода не обязательно означает беззаконие. Но именно поэтому интересно попробовать ответить.

В каком обществе вы предпочли бы жить? И если выбрали второе, то сколько именно свободы готовы отдать? А если первое — какую степень опасности готовы терпеть ради независимости Лично мне кажется, что настоящая сложность начинается там, где перестают работать красивые лозунги. Потому что «я за свободу» звучит прекрасно. Как и «я за безопасность».

Гораздо труднее решить, чем вы готовы пожертвовать, когда приходится выбирать между ними.

Интересно почитать ваши аргументы. Особенно если вы не согласны с самим Гоббсом.

Спасибо за прочтение и интерес к философии!